И шла война четыре года

Кусочек сахарку

Колька весь сжался под лавкой. Кулачки свои так стиснул, аж больно стало. Эх, что же он делает-то? Ну неужели ему не страшно? Малой братец-то, не понимает ещё ничего, не то что он, Колька, пять лет как никак, самый старший мужчина в семье. Папка ведь на войне. А тут лишь мамка, бабушка да тётка. А тётка, что, сама девчонка, бабушка так про неё говорила. Да Вовка малой, только три же ему исполнилось. И папку не помнит, поди-ка. Колька сам отца помнил очень плохо, был такой же маленький, как Вовка сейчас, когда война началась. А папка сразу на второй день на фронт ушёл, все мужики из деревни ушли, из мужчин только старики остались, да мальчишки. Сам Колька не помнит, нет, но мать так часто это рассказывала, что ему стало казаться, что он всё это видел своими глазами – как мать за околицей с отцом прощалась. А он всё гладил её по голове, по плечам и говорил: «Не плачь, Катенька, я скоро вернусь. Вон нас сколько – вся деревня наша Кузёмки собралась, и с соседних деревень, наш район-то Спас-Деменский, почитай немаленький. А там и Смоленск. Да что Смоленск – с Москвы и то все на фронт отправились. И с Ленинграда. И с других городов. Страна-то у нас большая, там, глядишь, Урал да Сибирь подтянутся. Да только им и делать ничего не придётся – пока доедут, мы этих немцев уже прочь прогоним».

Прогоним… С того момента уже прошло два года… Эх, а он даже не попрощался с папкой. А увидятся ли они снова? Где он, что с ним? Как воюет? От него даже писем нет. Да и куда письмам приходить. Из своих Кузёмок они ушли. Сейчас там, наверное, немцы хозяйничают. Они почему и ушли-то – потому что немцы уже на подходе были. Бабушка всё никак не хотела дом оставлять, корову, их рыжую Зорьку. А ведь пришлось всё же уйти, как бабушка не ревела. И корова с ними пошла. Да отобрали корову… Догнали их немцы… Хорошо, только корову отобрали, сами живы остались. А он ведь помнит Зорьку-то – какой бок у неё был большой, тёплый с рыжими шерстинками… И где сейчас их Зорька?

Вместе с коровой отобрали и все вещи, всё-всё, что они везли на телеге. С телегой вместе отобрали… А бабушка вот что придумала (она всё припоминала потом: вот, мол, спасибо Бусулаихе, что надоумила) – чтобы на себя надеть зимние вещи. Это летом-то. Но главное, вещи сохранить, не потерять. И вот, чтобы, значит, не отобрали, как потом все их узлы и котомки. Мама часто вспоминает, что он, Колька, ей все нервы тогда вымотал – стонал, жарко да жарко, да ножки болят. Пока в телеге их с Вовкой везли, ещё ничего, а как телегу забрали, совсем спасу не стало. Мама по переменке с тёткой Надей Вовку тащила, ему ж и года ещё не было. А Колька здоровый бутуз! Его разве поднимешь? Да и кому Кольку поднимать – бабушка, та сама еле-еле идёт в своих новых, на Троицу на ярмарке купленных сапогах.

Мама рассказывала (Колька и сам помнит, но плохо) шли они, шли, а потом их немцы догнали. Не те, первые, что вещи отобрали, да корову, а другие уже. Окружили всех, да в большой сарай согнали, а там даже сесть негде – и пола нет, земля только. Они так на землю и легли. Ночь только поспали, а утром их выгнали и дальше повели, уже под конвоем. И немцы страшные такие, во всём сером, только покрикивают: «Шнель, шнель!» А идти было – ногам больно. Новые Колькины ботинки ноги до крови натёрли. А мама валенки всё истоптала. Она же в валенках шла. А на улице лето. Голенище валенок хорошее, новое, а подошвы нет. Она и шла так – в валенках, но босиком. Только нет, и голенище уже не такое новое – пятна на нём бурые. На чёрном плохо видно, но Колька знал – кровь это. Попробуй столько босиком прошагать по камням да по веткам с колючками.

Они долго шли, по дорогам, по деревням, где почти никого и ничего не осталось, одно пепелище чёрное. Шли и шли… А где люди ещё жили, просили, чтобы им поесть дали. Редко кто давал… всё холоднее становилось, потом дожди пошли. А они все продолжали идти. Куда? непонятно. И попутчиков оставалось всё меньше и меньше… Колька не понимал, куда девался дед Иван. Не стало почему-то тётки Нюры, их соседки, да её дочки – рыженькой Светланки. А тётке Наде бабушка постоянно лицо грязью мазала. И волосы не велела расчёсывать. Вовка сначала боялся тётку, орал, как только она его на руки брала, но потом ничего, привык. И Колька привык к такой жизни, что надо идти и идти, а куда, сам не знаешь. И научился не плакать, когда больно, и когда хочется кушать. А кушать хотелось всегда. И даже иногда он сам Вовку тащил на своей спине, схватит того за руки, перекинет их себе на плечи, обхватит покрепче. А Вовка за спиной, как мешок болтается. Бабушка ворчит, что от такой носки у Вовки из плеч руки выскочат, а мама лишь устало отмахивалась. А Вовка хоть маленький, худенький, но тяжёлый!

Потом снег выпал. А у мамы валенки без подошвы… Тут деревня на подходе. Видно, что большая деревня. Раньше была. А нынче почти все дома сгорели, одни трубы торчат. И мама сказала: «Всё, дальше не пойду… Сил моих нет! Пусть хоть убивают…» А бабушка заругалась на неё: «Ты что, врах какой! У тя ж дети!» Но оказалось, что дальше можно и не ходить. Можно остаться тут, в этой деревне. Дома-то не все до конца сгорели, у каких-то только крыша погорела, или полстены. А можно и в сарае каком или в хлеву схорониться – никакой скотины там уже не было. Они и облюбовали себе сарайку у сгоревшего дома, что на самом отшибе, у леса. Бабушка так и сказала: «Если что, в лес убежим». А потом бабка Марья взяла их к себе. Это когда у неё дедко Степана расстреляли. А изба у неё справная. Даже странно, что немцы избу себе не забрали. Но они приходили чуть ли не каждый день – придут, а бабка Марья их кормит, стирает на них, да баню топит. Бабушка с мамой переговаривались – зря, мол, согласились жить с бабкой Марьей. Немцы к ней так и шастают, а у нас дети малые, и Надька молодая. Но уже не уйдёшь – а то покажется немцам этим распроклятым подозрительным, что жили-жили, да и ушли, и тогда точно всех убьют. Да и в сарайке той как жить? Крышу считай, всю огонь уничтожил. Чем чинить, как чинить? Маму и так на работу каждый день гоняют, приходит позднехонько, с ног валится. Бабушка – та еле ходит. Всю еду почти им, мальчишкам отдаёт, да Надьке, дочке своей.

А потом мама заболела. Бабушка тогда причитала: «Тиф, ох тиф, прости, Господи, как тогда, в германскую». Короткое слово «тиф» оказалось очень страшным. Немцы перестали к ним приходить. Маму отправили жить в хлев, и никого к ней не пускали. Бабка Марья только еду ей приносила. И она же (по приказу немцев) волосы себе всё состригла и у них всех тоже – у него, Кольки, у Вовки, у Надьки. И даже у бабушки. Хоть бабушка сильно плакала, что венчальные косы стричь нельзя. Но бабка Марья заругалась на неё: «Косы пожалела! А помирать не страшно?!» И ещё бабка Марья поила их чем-то горьким. И они ничего, не заболели.

А Колька плакал по ночам – ему так жалко было маму, что лежит она там одна-одинёшенька. Днём к хлеву нельзя было подходить, так он ночью, бывало, подползал. И шептал: «Мама, мамочка, ты жива? Мамочка…» И радовался, когда мама отзывалась слабым голосом. И гнала его, гнала от хлева. Чтобы и он не заразился, и чтобы не увидел кто, как он к ней, к больной ходит. Через стенку, да кто ж знает, вдруг заразится. Но Колька не заразился. Да и мама отлежалась – вылечила её бабка Марья, в тихую приносила траву заваренную, никто и не увидал. Мама вернулась в дом к весне уже. Худая-худая. И от её шикарных толстых кос, которые она так красиво, словно корону, укладывала на голове, ничего не осталось. Тоненькие-тоненькие длинные плёточки, как шнурочки обёрнуты были вокруг головы. И лицо под этими пегими шнурочками серое. Колька её даже сначала не узнал. А Вовка, тот и вовсе заревел и за бабушку спрятался. Но зато мама жива! А раз жива, то её снова стали выгонять на работу.

Ну и немцы опять же стали появляться в их избе. Придут, рассядутся за столом, гогочут. Тут надо было вовремя под лавку спрятаться или за печь. В тот раз бабушка проворнее оказалась, сумела Надюху за печку толкнуть. А он должен был Вовку с собой под лавку забрать. Но не успел. Вовка гудел, как паровоз: «Кусать, кусать», вот Колька и не услышал, как немцы эти во двор зашли. Ногой по двери бах, она так от стены и отскочила. А немцы уже всей толпой, как ввалятся в избу, да как давай гомонить! Хохочут, болтают что-то, а что – не понять. Но одно хорошо – весёлые. Кричат: «Яйки, млеко, шнель, шнель!» Бабка Марья кинулась на стол собирать. А Вовка – вот дурной – так и стоит посередь избы. Ладно, хоть реветь перестал. Уставился на них, глазами хлопает. Без штанов, рубашонка только попку прикрывает. И босиком. Где ж на него обувку, да портки взять? Стоит, покачивается. А Колька сдавленно шипит ему из-под лавки, зовёт к себе. Да Вовке хоть бы что, даже и не посмотрит в сторону брата. Тут немцы на него уставились, пальцами тычут: «Кинд, о, дас кинд! Ком, ком…» А один фриц кусок сахара протягивает на ладони. И другой рукой машет, к себе подзывает: ком, ком. Этот паршивец и пошёл. Покачивается, босыми ножками шлёп-шлёп по половицам. Подошёл, хвать ручонкой сахар, зажал в кулачке. Немец второй кусок достал и снова ему протягивает. Но чуть отодвинулся. А Вовка что – снова шлёп-шлёп и схватил сахар другой рукой. Дальше – больше, немцы раздвинулись чуть на скамейке, место освободили и туда положили ещё кусок сахара. И снова – ком, ком… Ну, Вовка и ком за сахаром. У Кольки душа в пятки ушла. Что же дальше будет? Что они Вовке сделают? А Вовка – руки у него уже обе заняты, чем же третий кусок брать?

В этот момент мамка в избу зашла. С работы, уставшая, еле стоит. А как вошла, как увидела, что Вовка её стоит среди фрицев – ноги подкосились. К косяку привалилась, чтобы не упасть, да рукой рот зажала. Колька глянул на неё, на брата, в жар его бросило. Эх, не уберёг братишку, как мамке в глаза смотреть он теперь будет. А может, подбежать, схватить Вовку, да пулей из избы? Да куда бежать-то? Вовка босой, да, считай раздетый, и сам он босиком, в одной рубахе, да в штанах рваных. А на улице март, снега ещё о-го-го сколько, снег мокрый, вязкий, ноги царапает. И до леса далеко. А в лесу что? Не спрячешься, не обогреешься. Да и не убежишь – как дадут очередь из автомата…

А Вовка смотрит на третий кусок сахара, да потом на два кулачка своих, в которых тоже по куску зажато. И вдруг наклонился он к лавке и зубами кусок тот схватил. Колька аж зажмурился. Не увидел, как мамка кулак сжатый в рот к себе толкает, кусает его, чтобы не завыть от страха. А немцы как загогочут! Аж стены задрожали. А Вовке хоть бы хны – за щекой сахара кусок, знай, насасывает его. Немцы отсмеялись, затихли, Колька глаза и приоткрыл. Смотрит – кто слёзы с глаз утирает, кто смотрит задумчиво, головой качает. Один вдруг руку протянул и погладил Вовку по голове. И лопочет что-то по-своему, Колька слышит лишь: «Кинд, кинд…» Он тоже осмелел и свистнул Вовке, иди, мол, ко мне. И тут немец, что Вовку по голове погладил, на него посмотрел. Прямо в глаза. Ох, и страшно стало Кольке. Но немец грустно улыбнулся, забормотал: «Юнг, юнг, ауф халт!» И кинул под лавку кусок сахара. Колька дёрнулся, будто не сахарок в него бросили, а гранату какую. А Вовка кинулся следом за этим куском. Бухнулся на коленки, под лавку заглядывает. Тут Колька ухватил его за рубашонку покрепче, прижал к себе и не выпускает. Думал, вот сейчас подойдут немцы, да как вытащат их из-под лавки! Но те уже потеряли к ним интерес, отвернулись и кричали бабке Марье про яйки и млеко. Мама, стараясь как можно незаметнее, по стеночке прошмыгнула за печку. Как они там умудрились уместиться с бабушкой да тёткой Надей?

Далеко за полночь немцы угомонились и ушли из избы. На столе остались лужицы молока, скорлупа от яиц и прочие объедки. Вовка вывернулся из Колькиных объятий и поковылял на своих кривеньких ножках к столу. Взобрался на лавку, с неё на стол и принялся, как котёнок слизывать молоко. Колька тоже хотел, было ринуться за братом, но словно какая-то сила не пускала его. И тут мама позвала его шёпотом: «Кольша, сынок… Иди ко мне». Он на четвереньках выполз из-под лавки, и не разгибаясь, также на четвереньках, пополз к матери. А она отломила кусочек от серой маленькой лепёшки и протянула Кольке: «Ешь, сынок, ешь…» Колька запихнул весь кусок в рот, но не стал жевать, а тихонько рассасывал плотную, вязкую кисловатую массу. И радовался – все живы.

Две Маруси

Марусе Королевой повезло – она уезжала жить в Санкт-Петербург. Нет, не навсегда, а на несколько месяцев. Это одноклассники сказали ей: «Везёт тебе, в Питер едешь!» Сама она не определилась, считать ли это везением, а вот мама придерживалась обратного. Она считала, что уезжать в другой город посреди учебного года, это большая глупость. Ну, хорошо, не посреди учебного года, а с начала четвёртой четверти. Мама называла последнюю четверть решающей, а папа, наоборот, твердил, что будут сплошные повторения, а Маруся учится хорошо, так что проблем с учёбой у неё быть не должно. Да и вообще – всего-то третий класс, ни экзаменов тебе, ни важных контрольных. Так что пусть едет. Ему, папе, веселее будет. Дело в том, что папу отправили в длительную командировку. Как раз в тот самый Санкт-Петербург. Он со своими сослуживцами и товарищами должен был подготовить проект к юбилею Победы. Мама ворчала: что это такое, своих специалистов в Питере нет, что ли? Папа уехал ещё до Нового года, в декабре. Маруся с мамой даже приезжали к нему на Рождественские каникулы. Марусе очень понравилось, хотя с погодой не повезло – снега почти не было. А что это за зима без снега? Но зато папа напокупал разных билетов на новогодние представления. И это было так интересно!

Потом после Нового года папа приезжал раз или два раза в месяц на побывку, как он говорил. А мама постоянно твердила, что это не жизнь. Папа соглашался, что да, так жить неинтересно – он там, а все его девочки (это он так называл маму и Марусю) тут. У них в семье ещё была одна девочка… Ну, то есть бабушка, но она ведь тоже женского рода. Бабушкой она приходилась папе, а Марусе прабабушкой. И звали её тоже Маруся. То есть папа звал её баба Маруся, и Маруся звала баба Маруся. А мама вежливо: Мария Павловна. Хотя бабушка часто повторяла: «Оленька, так ты меня тоже можешь звать баба Маруся». А мама лишь тихонько морщилась в ответ.

Ну какая же баба Маруся – Мария Павловна? Мария Павловна – это директор в их школе! А баба Маруся – обычная бабушка. Самая замечательная – большая, даже толстая, в круглых очках, с седыми кудрявыми волосами. Она рассказывала сказки и интересные и смешные истории, и сама же над ними смеялась громко и заразительно. Баба Маруся любила посещать разные выставки и музеи. И в кино ходила. Особенно она любила детские фильмы и сказки. Папа волновался за неё, не раз говорил, что в её возрасте уже не надо так носиться по городу, тем более в одиночку. Но баба Маруся возражала: и не в одиночку она ходит, а с подругами, и не носится, а потихоньку. К тому же восемьдесят лет, это не повод сидеть дома. Ну а в кино баба Маруся часто брала с собой Марусю. Они и дома постоянно вместе смотрели мультики – и на Марусином планшете, и по телевизору. Бабушку вообще порой от телевизора было не отогнать (мама говорила, что она подаёт своей правнучке плохой пример) Вот только про войну баба Маруся не любила смотреть фильмы. И разные передачи тоже… Как и Маруся. Так что с бабушкой они совпадали полностью!

И когда папа предложил им поехать в Питер, баба Маруся первая согласилась и сильно обрадовалась. Я, говорит, наконец-то побываю в городе детства. Папа её не стал отговаривать, махнул рукой и пробормотал, что зато она с ним будет под присмотром. Да и за Маруськой присмотрит тоже, по крайней мере, голодной её не оставит. Мама, конечно, возражала – непонятно, кто за кем присматривать будет. Но деваться было некуда. Мама раньше мая никак не могла поехать, а с кем будет Маруся, если папа целыми днями пропадает на работе? Ребёнка надо проводить в школу и встретить, накормить обедом и проверить уроки. А баба Маруся, несмотря на свои восемьдесят лет, справляется с этими обязанностями замечательно, хоть и медленно ходит. Но мама всё равно хваталась за голову и повторяла, что поездка в Питер – это бредовая идея! Но папе не перечила, потому что в некоторых случаях с папой было лучше не спорить.

И так 31 марта Маруся Королёва оказалась в Северной столице. Вместе с бабушкой и папой. А 1 апреля папа сам лично отвёл Марусю в школу. С ними пошла и бабушка – чтобы знать, как она выразилась, из какого храма науки забирать любимую правнучку. В школе Марусе понравилось. Да и ребята оказались ничего, весёлые. Но это Маруся узнала чуть позже. Настоящее знакомство состоялось на перемене после первого урока. Это перед уроком директор привёл Марусю в класс, представил учительнице и её новым одноклассникам, рассказал, откуда Маруся приехала. Учительница – у неё оказалось такое необычное и сложное имя – Эмилия Владиславовна – посадила её на последнюю парту к лопоухому толстенькому мальчишке в очках с треснувшей оправой. Тот подвинулся, буркнул «привет» и весь урок на Марусю даже не посмотрел. Старательно переписывал с доски примеры и решал задачи. «У ботаник!» – недовольно подумала Маруся. Она была несколько разочарована. Не ожидала, что на неё никто не будет обращать внимание. А ведь она прицепила на хвостики два пышных бантика и надела любимую юбку в складочку. Да и одно то, что она приехала из другого города, уже должно возбуждать интерес, неважно, красавица ты или нет. А на неё никто даже не глянет! Или все ребята такие старательные, и у них одна учёба на уме? Не то, что в Марусином старом классе. Девочка загрустила. Может, и права была мама, не надо было приезжать в этот Питер? Это всё папа, скучно ему… И бабушка! Захотелось ей, видите ли, побывать в городе детства!

Грустные Марусины мысли прервал звонок. Эмилия Владиславовна вышла из класса, ребята вскочили со своих мест, и как показалось Марусе, тоже направились к выходу. Неторопливо встала из-за парты и она. Но оказавшись на свободном пятачке перед доской, она обнаружила, что никто из ребят не вышел, а все окружили её и смотрят. Кто с улыбкой, кто с ухмылкой, кто с прищуром, а кто просто так. Впереди всех стоял её сосед по парте, тот самый толстячок-очкарик. Маруся думала, что над такими обычно в классе посмеиваются, но он, видимо, оказался заводилой.

- Ну, здравствуй, Мария Королёва! – произнёс он и склонил голову набок (прижав тем самым своё оттопыренное ухо), – Говоришь, с Урала приехала?

Маруся решила сразу расставить все точки над i (так любил говорить папа)

- Да, с Урала. Из Екатеринбурга. И зовут меня Маруся.

- А не всё ли равно? – удивился этот лопоухий.

- Нет, не всё равно. Мария меня будут звать потом. И даже Мария Васильевна. А сейчас всё – мама, папа, бабушка – зовут Маруся. И все ребята в моём классе, и все учителя в моей школе.

- Но тебя же директор назвал Мария? – не унимался новоявленный сосед по парте.

- Он ещё не знает, что я Маруся. Ему надо просто сказать.

- А вот скажи!

- И скажу!

- Прямо щас?

- Прямо щас! – Маруся с вызовом посмотрела на лопоухого толстого очкарика. И чего он себе воображает, в зеркале себя не видел, что ли? Она почему-то считала, что ребята с подобной внешностью обычно затюканные и не высовываются. А этот надо же, какой бойкий.

Маруся и не думала сдаваться. Вот пойдёт сейчас в кабинет к директору и скажет. А потом вернётся в класс и ответит лопоухому и всем остальным: «Что, съели?»

- Ладно-ладно, сейчас пойдешь, примирительно сказал мальчишка со светло-рыжими волосами и густой россыпью веснушек, – И мы с тобой сходим. А пока присядь на дорожку. Вот, мы тебе и стульчик приготовили.

От Маруси не укрылся хитрый взгляд ещё одного нового одноклассника и подозрительная суета за её спиной. Она вроде поддалась заботе одноклассников и как будто готова была присесть, но удивлённо втянув в себя воздух – а-а-ах – сделала круглые глаза, словно увидела что-то необычное за спинами ребят. Все дружно обернулись. Обернулась и Маруся, но в противоположную сторону. И увидела, что на стуле, куда её так заботливо усаживали одноклассники, лежит какая-то непонятная конструкция с колючками.

- Ага! – подбоченившись сказала Маруся, – Так значит вы новеньких встречаете? А ещё в Питере живете! Папа говорил, что здесь культурная столица, но у вас, у вас… Бескультурная, вот!

Маруське стало обидно. Нет, надо, наверное, проситься домой. Как же учиться целую четверть с такими хулиганами? Но лопоухий вдруг улыбнулся.

- Ладно, Маруся, не сердись. Мы же просто пошутить хотели. Сегодня же первое апреля!

- Ничего себе у вас шуточки! – возмутилась Маруся, – А если бы я села на эти колючки?

- Да это наш ёжик-без-головы-без-ножек, игрушка такая. Колючки-то у него мягкие. Вот, смотри, – Лопоухий протянул этого непонятного ёжика Маруське.

Маруська машинально его взяла в руки – и правда, мягкие колючки.

- Но всё равно, мне же обидно. Я к вам первый раз пришла, а вы!

- Да ладно тебе, – примирительно протянул лопоухий, – Держи пять. Меня, кстати, Мишаня зовут.

- Мишаня? Или Миша? – хитро прищурилась Маруся.

Мальчик громко засмеялся.

- Да кто как зовёт – кто Мишаня, кто Мишка. А кто и Михаил!

- А ты что, и правда готова к директору пойти? – спросил конопатый.