Немой набат. 2018-2020
- -
- 100%
- +
Стояла поздняя осень, погода – глухое предзимье. На обратном пути после злых дождей Москву некстати накрыл короткий снежный буран, и самолёт приземлили в Киеве. Но у Незалежной свои порядки: пассажиров – сплошь челноки! – не выпустили из погранзоны, с багажом загнали в обшарпанный зальчик ожидания. Народ отборный, но предельно истощённый недельным шоп-туром, каждый – в себе. Когда мужики кантовали огромные баулы, жилы на шеях опасно вздувались до шпагата. На женщин с неподъёмной кладью, челночивших в одиночку, страшно смотреть.
То была ныне подзабытая народная эпопея. Вышвырнутая рыночной похабелью с насиженных гнёзд, восстала из небытия упорная русская старина и, не думая о самосохранении, ринулась нехожеными тропами, чтобы прокормить семью. Никто не заботился о внешности, измождённые, пройдя через нецензурные мытарства, они были толпой одиночек. Но в те окаянные дни отважное челночное племя, не жавшееся к печке, дравшееся за будущее, во многом спасло корчившуюся в рыночных схватках страну. То был поначалу не понятый – сколько насмешек! – памятный эпизод народной русской истории, стоящий в одном ряду с вагонными мешочниками военных и первых послевоенных лет, когда люди на своём горбу из конца в конец огромной страны везли припасы для пропитания попавшей в беду родни.
Богодухов и Шубин вернулись без радостей, считай, из сапог в лапти переобулись. Когда жёны, сопоставив траты с возможными доходами, подвели плачевный итог, мужики раздавили на богодуховской кухне бутылку «Бехеревки», и любивший пофилософствовать Сергей сказал:
– Нет, не своим делом мы занялись. Рысью пахать стали, евнухи взялись учить Потёмкина. Скажи, Димыч, где мы? На пустоши или на пустыре?
– Не понял.
– Могу спросить иначе: что сейчас важнее – размышлять, откуда идём, или думать, куда идём?
– Дважды не понял. Об что речь?
– Ну, по поводу куда или откуда – разговор особый, нашим мозгам его сейчас не поднять. А вот о пустоши или пустыре… Если мы на пустоши, деться некуда – надо её пахать. Ехать в Турцию снова и снова, пока печаль на радость не переложим. А ежели мы на пустыре, то его надо новьём застраивать. В общем, пахать или строить? Вот они, главные сомневансы. Но если строить, то как оживить русскую сказку-мечту, где справедливость идёт рука об руку с нравственностью?
В тот раз они ни о чём не договорились. А ещё недели через две в квартиру Шубиных на проспекте Мира ворвался взбудораженный Богодухов. Сбивчиво, забегая вперёд и возвращаясь к началу, он рассказал, что ему удалось набрести на Клондайк. Кто-то из прежних знакомых проговорился, что недавно из Америки к нам завезли партию редких гумусных червей, которые плодятся несметно, как роковые яйца у Булгакова, вырабатывая небывалый по плодородию почвенный слой. Для новоявленных фермеров это истый клад, на таком жирном гумусе получают по три парниковых урожая в год. Если Шубин войдёт в долю, через неделю можно основать в Одинцовском районе «червячную ферму» – полутеплый сарайчик. А больше ничего и не нужно.
– Денег тоже не нужно? – съязвил Дмитрий, ушибленный стамбульской неудачей.
Богодухов обиделся на подначку, но терпеливо принялся разъяснять, что небольшой капиталец необходим, во-первых, на приобретение «маточного поголовья» заморских чудо-червей, во-вторых, на комбикорм для них, в-третьих – копейки на аренду сарайчика.
– Сколько? – в лоб спросил Шубин, по-прежнему держа в уме убытки от челночного бизнеса.
– Точно сказать не могу, вопрос в стадии изучения. Но главное, Димыч, рядом с гумусным бизнесом есть люди, готовые дать кредит.
О дальнейших переговорных перипетиях Шубин рассказывал бегло, откинувшись в кресле, прерывисто дыша, как бы заново переживая былую трагедию. Ряжская отрешённо глядела в окно, опасаясь лишним словом усугубить душевные терзания мужа. А Донцов, догадываясь о подвохе, думал о том, сколь наивны были эти неискушённые люди, с разбегу нырнувшие в бурные воды рыночной стихии, где властвуют коммерция и кредит.
– Надо было знать Серёгу! – с болью воскликнул Шубин. – Без душевного запала, без азарта за дело не брался. Почему у него всё получалось в прежней жизни? Других умел увлечь, вот его сила. Ну и я, сам понимаешь, пал жертвой. Хотя Нина не советовала, имела предчувствия. Да разве нас с Серёгой остановить!
Донцов без пояснений понимал, что завершилась гумусная авантюра стандартно и плачевно. Но в его бизнес-голове с чётким логичным мышлением не могли возникнуть предположения о трагических изворотах этой истории, которые вскрылись через несколько минут.
Технологию разведения диковинных заморских «зверей» мужики соблюдали ювелирно. Дьявольские черви оказались чудовищно прожорливыми, хотя плодились с неимоверной быстротой, образуя горы гумуса. Сперва «фермеры» ликовали – получилось! Однако вскоре энтузиазм стал угасать: затор возник на сбыте. Возврата денег не шло. «Хвалёный хуже хаянного!» – однажды ругнул Богодухов американский гумус. К тому же широко раздутое Ельциным фермерство забуксовало – в двери одинцовской сараюшки покупатели не ломились.
А гималаи гумуса угрожающе нарастали.
В этой точке повествования Шубин сделал большую паузу, как бы давая возможность продолжить рассказ жене. Но Ряжская, – Виктор в очередной раз подивился её умению тонко понимать ситуацию, – вместо развития темы сказала:
– Димуль, ты сперва к началу вернись.
– Какому началу?
– Ну как же! Там ведь всё перемешалось. Про отца, про завод.
Донцов недоумевал: при чём тут завод? Снова подумал: «Мудрая женщина, сбивает накал эмоций».
Дмитрий и впрямь успокоился, речь пошла о событиях заурядных – обычный для тех лет развал оборонного щита России. Раменский завод погрузился в спячку, формально вроде жил, но заказов не стало, финансирование обнулили, зарплату задерживали, народ стал разбегаться. Шубин тоже сиганул в челноки. Степан Степаныч тяжело переживал закат заводского КБ, однако решил держаться до последнего. А приятель его Подлевский незаметно, без прощаний и объяснений с завода исчез, растворившись в «таёжных джунглях» новой жизни. Соколов-Ряжский пытался дозвониться ему по домашнему телефону, но в квартире Подлевских поселились другие жильцы.
– С концами исчез парень, – сетовал Степан Степаныч. – А жаль, конструктор толковый, башка у него варит.
Шубин повернулся к жене:
– Всё вроде сказал? Теперь снова про червей?
– Да нет, не всё, – возразила Нина. – Ты же сам говорил, что однажды видел Подлевского в шикарном авто с шофёром. Отец тебе не поверил, сказал, что ты обознался.
Дмитрий почесал в затылке.
– Верно, было такое. Спорить со Степан Степанычем не стал, но я-то знал, что не ошибся. Он это был, он!
Снова вернулся к злосчастным гумусным червям:
– Понимаешь, Виктор, на челночную авантюру мы одолжили у знакомых. И хотя в минус вышли, основную часть долга вернули с ходу, а потом расплачивались в рассрочку. Да и суммы были небольшие. А за разведение гумусных червей надо платить сразу, и по нашим понятиям, немало. Вот нас и вывели на коммерческую структуру, готовую дать кредит под умеренный процент ради развития в России фермерства. А когда мы гумусом затоварились… И тут взорвалась Нина:
– Они денег и не видели. За них заплатили, а им маточным поголовьем выдали да плюс самосвал комбикорма. Я когда узнала, сразу поняла: афера! Черви эти заморские и кредиторы – повязаны.
Как карасей в пруду, наших мужиков на живца взяли.
А дальше началось страшное: требовали вернуть кредит, «поставили на счётчик». Лихие парни звонили по телефону, приезжали вечерами в квартиры Богодухова и Шубина – сперва увещевали, потом пошли угрозы.
Кривясь, словно от зубной боли, Дмитрий говорил:
– Я Нине не верил, что гумусники и кредиторы между собой связаны, не в моём это понимании, не допускал такого.
– Да «не между собой связаны», а одна банда! – нажимала Ряжская.
– Но однажды… Понимаешь, приехали к нам трое матёрых мужиков с угрозами, и одного, горбоносого, я узнал – он червей в Одинцово привозил. Тут я и понял, что дела наши плохи, ежели они общий интерес скрывать перестали. А особенно они на Богодуховых жали. Серёга как-то вечером закатил к нам – лицо серое, глаза провалились. Впервые водки потребовал. После неполного гранёныша полчаса молча в кресле сидел, потом говорит: «Сказали, чтоб через неделю квартиру на них перевёл. Тупым напильником по душе прошлись ультиматчики».
– Квартира-то в цековском доме, – перехватила разговор Ряжская. – По тем временам высший класс. Они губу и раскатали, все ухищрения зла в ход пошли.
– Серёга и говорит, – продолжал Шубин, – ты же знаешь, как у меня совпало. Дом 16, квартира 75. А у отца паровоз был за номером 1675. Как её отдать? Они про комнатку в пригороде говорят, угрожают Верку похитить. Бесчиние! А я в это оголтелое время – кто? Помёт эпохи… Может, Верку к дальним родственникам в Тулу отослать? Остаётся, говорит, действовать по обстоятельствам момента. Да, по обстоятельствам момента! Так и нажал. Заполночь от нас ушёл. А в шесть утра звонит Катерина…
– Как начнёшь припоминания бакланить, у меня душу буравит, – вскипела половодьем чувств Нина. – А главное опять упускаешь.
– Что главное?
– Забыл, что Сергей говорил в тот вечер? Пытался с теми аферистами столковаться, всё отдать, кроме жилья. А они: нет, эта хата шефу понравилась, он не отступится. А шеф тоже приезжал – раньше. Сергей его сразу угадал: на возрасте, в очках, залысина, воротник пиджака стеной, склад речи культурный, не брехливый, без словоизлияний заборных, иногда с ма-аленькой запинкой… – В сердцах махнула рукой, резко закончила мучительный разговор: – В общем, на утро Богодухов с седьмого этажа, – перекрестилась, – прости его, Господи! Семью, квартиру спасал. Великомученик неудобного времени.
Потрясённый Донцов молчал, медленно осознавая услышанное. А Ряжская уже снова тараторила:
– Но мы-то следующие, как пить дать. Я к Катерине умчалась, а Димка – к отцу-матери за советом. Ну, вопрос решили сразу: чёрт с ней, с квартирой, переедем с ребятишками к родителям, в тесноте да не в обиде, зато приют от ненастья. Игра нам не по карману. Вот и перебрались с проспекта Мира в Перово.
– А теперь ты про главное забыла, – укорил Дмитрий.
– Да! – спохватилась Нина. – К нам закопёрщик этого злоумышления не приезжал. Но по Серёжиному описанию отцу навеялось неладное. Спрашивает потом у Димки: говорил, воротник пиджака стеной, затылок закрывает? И с запинкой? Потом велит Димке: а ну-ка, проверь. Сколько мне кажется, уж не Подлевский ли? Вбрось мимоходом фамилию. Ну, Димка при очередных переговорах и просит: «Мне бы с Подлевским встретиться, может, договоримся». Они сразу: «Откуда фамилию знаешь? Кто сказал?» Димка на Богодухова и свалил – поди проверь. А когда отцу рассказали, пришлось неотложку вызывать. Едва очухался, шепчет мне: «Бандитам ни за что не говорить, что ты Ряжская». Ему житейская сноровка всегда помогала, отцу. Он понял: если Подлевский в криминальные прибыльщики подался, – чтоб концы в воду, он на нас генеральную облаву объявит.
– Я-то как Шубин у них числился, – поддакнул Дмитрий.
В сознании Донцова поначалу бушевала неразбериха. Подлевский, Подлевский… Выходит, судьба повернулась так причудливо, что нынешний ухажёр Веры Богодуховой – сын человека, дьявольски погубившего её отца. Немыслимое стечение обстоятельств! Вот это коллизия! Но о ней никто не знает, тайна волею случая открылась только ему, Ряжской и Шубину. Вот почему Нина требовала: «Шевельнёшься до срока, быть большой беде». Оно и верно, жутко представить, что может произойти, если страшная тайна обрушится на Богодуховых.
По мере осознания происшедшего двойная ответственность наваливалась на Донцова: так «раздеть» Подлевского, чтобы криминальный капитал отца стал общеизвестным, тогда вышедшая наружу тайна объяснит всё и вся. Но как это сделать? Как вскрыть конвертацию криминального хапка начала 90-х в теперешнюю кичливую силу денежной власти? Фамильный промысел тех «игроков» продолжается, и без всякого беспокойства для совести.
Донцов, искушённый в закулисных интригах нового времени, понимал, что речь не может идти о личном единоборстве, унылом фарсе на манер интриг графа Монте-Кристо. Снова всё указывало на то, что его сердечное влечение окажется в одной «упряжке» с всеохватными событиями, надвигающимися на страну, будет связано с глубинной борьбой, в которой он и Подлевский противостоят друг другу. Именно глубинной, ибо различимые глазом зыбь и рябь возникают лишь на медийном мелководье, а главные течения пересекаются подспудно и неявно, в потаённых формах политической жизни. Американцы эти неофициальные слои власти называют – «deepstate», глубинное государство.
Между тем Ряжская и Шубин, не утомлённые, а изнурённые трудным разговором, вяло домучивали десертный «наполеон» с капучино. Но продолжали обдумывать открывшуюся тайну. Наконец Нина, решительно отодвинув блюдце с пирожным, благомысленно, без желчи ожесточения, скорее с грустью поставила точку:
– Хватит! Мы не трапезолюбцы! Чуяла, что с Богодуховыми будет непросто. Но чтоб до такой степени! Подлевский всплыл! Давай, Виктор, твёрдо условимся: по линии Богодуховы – Подлевские всегда будем на связи, ничего без согласования не предпринимать. Ни-че-го! Иначе, друг ситный, от этой неудобной правды, как в народе говорят, пятки подрумянятся, пожар займётся. Стихийный напор жизни сам всё на свет божий вынесет.
Виктор, глядя поверх ближайших целей, утвердившийся по части своих жизненных намерений, ответил спокойно, уверенно:
– Суетиться не будем, это факт. Ты, Нина, Богодуховых попусту не тревожь, интереса к Вериным планам не проявляй. Но если ненароком её мать что важное скажет, сразу звони. А я, как договорились, – могила!
Глава 8
В аппаратных структурах Застенья, как элита, приближенная к власти, в обиходе нарекла административный Кремль, подготовка к президентским выборам 2018 года шла с усердием, порой переходящим в надрывные срывы. Особых хлопот доставлял поиск «громкой» формулы для кандидатской программы, получившей название «Образ будущего». По этой теме Застенье перешло на авральный режим.
В умах кремлёвских смысловиков и придворных приватдоцентов, а также тех, кого привлекли для пропагандистских экскорт-услуг, модель будущего России идейно не вытанцовывалась. Решительные движения власти подменялись очередными уверенными надеждами – вроде упований на дюжину молодых губернаторов-технократов, которые непременно наладят обстановку в стране. Образ будущего России, предполагавший целостное понимание грядущего, пере устройство народной жизни и державный рывок вперёд – «Новый курс», даже не обсуждался. Не выделяли такие важные разделы, как будущее Государства, будущее власти, будущее Родины, куда входила идеологическая составляющая. В корне изменились стилистика, символика, суть мотивации, однако постановка вопроса сводилась к рецидиву старозаветной, казалось, давно утилизованной хрущёвской торговле будущим, сулившей прошлым поколениям коммунизм, вместо которого в Москве провели Олимпийские игры. Это юркое соскальзывание к набору цветистых вариантов продажи завтрашнего дня пытались маскировать волшебством цифровой экономики или социальными лифтами для новых лидеров, где лифтёрами оставались заводилы 90-х, чуравшиеся нового курса и готовившие себе смену.
Непросто было и с явкой. Изначальный кавалерийский замах на 70 процентов уступил место скромным расчётам, и по команде из Кремля интерес к этой теме в СМИ угас. Хотя губернаторы отлично понимали, сколь пристально наверху будут изучать явку в регионах.
Однако в целом тронная ситуация была очевидной, тревоги, даже лёгкого беспокойства предстоящие выборы не вызывали, требуя лишь усилий по их теоретической оснастке – пропагандистский муляж «Образа будущего», покрытый туманом возвышенных слов! – и технического обеспечения голосования. Не нервировала Застенье и общая ситуация. Наличие конкурентов от думских партий, а также шоуменши из «Дома-2» лишь наращивало явку. Внесистемной оппозицией можно было пренебречь. Самое же существенное коренилось в том, что административно-деловую элиту страны и модных корифеев совриска – современного искусства, кандидат Кремля вполне устраивал.
А явка… При хорошей явке ударим в медийные тимпаны и литавры, при посредственной замылим тему в СМИ. Слабая явка исключалась в принципе. Но в случае крайней необходимости («не за туда голосуете») орги, как на бюрократическом жаргоне называли орговиков, подключат админресурс.
Исходя из этой ситуации, Борис Хитрук отстранился даже от косвенного участия в подготовке выборов, априори считая, что вопрос решится наилучшим образом. Его не раз пытались подключить к одной из групп, потевших над «Образом будущего», однако он отказывался. Не из принципа, хотя, откровенно говоря, его не влекла перспектива лукаво «ездить по ушам» соотечественников. Причина отказов в том, что концептуальных задач перед разработчиками программы не ставили, но именно он, Хитрук, как раз и занимался будущим России – не в предвыборном плане, а по существу.
Хотя конкретные итоги пропагандистского банкета 2018 года представляли для него большой интерес, ибо напрямую были связаны с темой, которой он занимался и которая касалась обустройства России после 2024 года.
Человек малоизвестный – практически вообще не известный! – в широких обывательских кругах, Хитрук обладал колоссальными связями в аппаратной среде, с видными персонами которой лайкался холодным чмоком в щёку. Его почтительно приветствовали рукопожатные личности, проходившие по разряду селебрити. Кроме того, Борис Семёнович Хитрук обладал «вездеходом» – допуск в любое госучреждение – и «мигалкой» на служебном «ауди». Хотя формально числился лишь советником председателя Правления одного из крупных российских банков.
Не имея отношения к финансам, он не вмешивался в банковские вопросы. У него не было статусных обязанностей, Хитрук занимался комплексом дел, о которых понятия не имели коллеги-финансисты. Как не знали они, что у председателя Правления есть закрытый финансовый фонд, распорядитель которого – Хитрук.
Разумеется, его особый статус интриговал старшее звено банковских заправил, и некоторые полагали, будто Хитрук внедрён по линии Федеральной службы безопасности – «смотрящим». Такие суждения Борис Семёнович не опровергал, его устраивал «секретный» имидж. Однако на деле всё обстояло иначе: Хитрук не имел отношения к ФСБ, но периодически контактировал со Службой на предмет получения информации, а иногда направлял на Лубянку рекомендации, которые рассматривали на солидном уровне.
Для Хитрука скромная банковская должность – неприметная, не на слуху, непрестижная, – была удобным «схроном». По такому же принципу – не только в банках – власть на почтительной дистанции от себя разместила ещё несколько живых «датчиков», в постоянном режиме изучавших состояние общества, предоставив им свободу манёвра, не загружая повседневной текучкой. Хитрук в этой нелегальной группе был одним из ценных кадров. В его задачу входило загодя распознавать назревающие политические и общественные процессы, чтобы подавать о них сигналы правящему слою.
У него была редкая профессия: он работал в «тылу» завтрашнего дня.
Поздней осенью – считай, предзимье – Хитрук собрался на Южный Урал. Он любил и умел исподволь готовить такие вояжи, позволявшие с головой нырнуть в бездну региональных настроений. Заранее засылал на «точку» передовую группу, чтобы составить детальный план предстоящих встреч, скрытых посещений местных тусовок, а также разведать, где у местной власти «башмаки жмут». Впрочем, «группа» – громко сказано. Жизнь показала: чтобы не привлекать внимания к своей персоне, – «К нам едет ревизор!» – полезнее авангард из одного человечка, о полномочиях которого губернатору сообщали из Кремля.
Но подыскивать толковых исполнителей было непросто. Требовались люди тёртые, умеющие держаться в тени, но коммуникабельные, а главное, дорожащие услугами Хитрука – лучшая гарантия от утечек относительно его истинной миссии.
Поразмыслив, Борис Семёнович «десантировал» на Урал Аркадия Подлевского, которого выудил в «Доме свиданий», а потом пригласил отобедать тет-а-тет в библиотечном зале кафе «Пушкин», полакомиться стерлядкой в икряном соусе. Подлевский подходил по всем статьям: глядит Наполеоном, но охотно клюнул на «подряды», обещанные Хитруком, позволявшие неплохо заработать. Примеси порядочности у собеседника Борис Семёнович не уловил, явно ищет, где маслом гуще намазано. Единственное его условие: для облегчения местных контактов взять с собой гражданскую жену.
Хитрука это не смутило, и перейдя на начальственное «ты», он напутствовал:
– Глядеть надо в корень. Как говорил мой прежний начальник в Кремле, генеральской России без щедринского мужика не бывает. Ёмкая формула! На все времена.
И примерно через месяц Подлевский в письменной форме, с указанием дат, фамилий и объективок на «действующих лиц» – от «либералов со слезой» до патриотических аспидов – положил перед Хитруком план предстоящей командировки. Гримасничая под Интернет и извинившись за много «букафф», устно изложил понимание региональной ситуации, загибая откровенно, порой кисло.
Аккуратно польстил:
– Вы, ваше степенство, очень любопытный регион выбрали. Всё там: как говорится, и распивочно и навынос. Полный спектр, включая провинциальные политические подмигивания, «мутителей народа», визгливых крикунов и прочей несистемщины. А если по-крупному, клубочек-то со вмотом, снаружи вроде как и приторно, а внутри, похоже, с горчинкой.
– Кстати, летим вдвоём, без дамского сопровождения, – мимоходом вставил Хитрук. В деле Подлевский нужен был ему полностью, без обременений личными настроениями.
Человек сам выбирает судьбу.
Внезапное предложение на пару недель смотаться в незнакомый город не то чтобы озадачило Веру Богодухову, а скорее смутило. После женевского очарования Аркадием их дружество вступило в новый этап. На неё обрушились шикарные ресторанные ухаживания, возникли еженедельные посыльные с роскошными букетами, заставлявшие млеть пожилых дам, дежуривших в подъезде. Настроение Веры изменилось. Подлевский, шутливо называвший её вишенкой-черешенкой, а себя с иронией величавший «реставратором жизни», нравился ей, но уже не казался таким обворожительным, как поначалу.
Ценившая не только свободу мнений, но и свободу сомнений, она не могла понять причин своей настороженности. Исходили эти душевные неудобья вовсе не от гаданий о серьёзности намерений Аркадия, а коренились в подсознании, затрудняя их осмысление. «Дар чтения в чужой душе даётся немногим, да и эти немногие часто ошибаются», – вспоминала она чьё-то изречение и злилась на себя: всеведения нет даже в собственной душе. Возможно, эти терзания – дамская ерунда. Но если Аркадий – гений обмана, не пора ли зашнуроваться? А в чём может состоять обман? В неискренности чувств? Но этот вопрос не очень беспокоил Веру, готовую к превратностям отношений с Подлевским. Тревога касалась чего-то более важного – самой сути этого по-своему незаурядного человека, в чистоту помыслов которого она изначально поверила.
Внутреннее смятение осложнялось тем, что Подлевский не только по расчётам мамы, но и по мнению самой Веры был для неё хорошей парой. Всё вроде бы на исправе! Откуда же эти узоры в голове, отчего явилась донимающая, словно изжога, настороженность, отравляющая карнавал жизни, омрачавшая изначальную радость общения?
Настроения шли врозь.
Женщина взрослая, давно пережившая девичьи комплексы, Вера понимала, что время главных решений приближается, а она к ним не готова. В итоге сомнения, с которыми Богодухова восприняла предложение о путешествии на Южный Урал – у Аркадия там дела, – повернулись иной стороной. Конечно, надо соглашаться. Обязательно! Очень, очень кстати такая поездка – возможно, ответит на все вопросы: либо прочь неясные настороженности, либо вскроет причины тревожных мыслей. «От винта!» – скомандовала она себе, отбросив колебания и изготовившись к миссии «гражданской жены», как представил её кому-то Подлевский.
Командировочная жизнь оказалась привлекательной. После утреннего табльдота в отеле Аркадий исчезал по делам, а Вера отправлялась на экскурсии по центральным улицам и магазинам. Обедали вместе, и он снова куда-то уходил. А по вечерам их приглашал в гости кто-либо из новых разночванных, вплоть до мелкочиновной публики, знакомых Подлевского.
Хотя Вера при таких встречах выполняла роль статиста, эти посиделки были для неё интересны и поучительны, ибо открывали доселе незнакомый мир политических интриг. Она, разумеется, не запоминала фамилий, во множестве звучавших в длительных беседах – иногда за бокалом вина, – однако быстро начала входить в суть обсуждаемых вопросов, далеко не всегда понимая их глубинные смыслы.
Особенно врезался в память визит к некоему Валерию, по словам Аркадия, человеку, не обременённому должностями, однако состоятельному и весьма в местных кругах влиятельному. Его большой домашний кабинет со старинным резным письменным аэродромом производил впечатление. Под высоким, тоже резным, торшером уместился уютный уголок из трёх кожаных кресел и стеклянного кругляша для кофейного сервиза или бокалов. И едва Аркадий вальяжно расположился в одном из кресел, как сразу продолжил разговор, видимо, начатый днём, в неподобающей для откровений обстановке.