Немой набат. 2018-2020

Но однажды его пронзила странная мысль. Вера Сергеевна Богодухова – теперь мать-одиночка, воспитывающая сына, а у него подрастают девочки-двойняшки, которые под опекой Артемьевны по сути предоставлены самим себе. Вот бы Вера Сергеевна заменила им мать. Это тоже была мечта, но уже не из разряда абстрактных, а тех, за достижение которых можно и нужно бороться. Положа руку на сердце, он мог честно признаться себе в чистоте помыслов: думал только о судьбе своих дочерей и ни о чём другом. Сначала! Но когда вживую, в картинках, представил, как прекрасно было бы, если б воспитанием его девочек занялась такая обаятельная и умная женщина, как Вера Сергеевна Богодухова… Приливная волна чувств захлестнула, в душе случилось землетрясение.

Вот тогда и вызрела целостная, законченная стратегия.

Теперь ему предстояло ждать. Сперва ждать, когда жизнь Веры Богодуховой начнёт входить в новую колею, когда вдовье безразличие уступит место думам о будущем. Только после этого можно приступать к первому этапу действий: вести речь о присмотре за чужими детьми. Этот этап, по мнению Устоева, должен был наступить не раньше Нового года – дата рубежная для всех и для всего.

Но тут мощно заявляло о себе чувство достоинства, самоуважения. Он не мог даже мысли допустить, чтобы Вера подумала, будто он, акробат благотворительности, внезапно подвернувшийся под руку, стремится использовать её бедственное вдовье положение и напомнить о своём существовании – разумеется, с определёнными видами. Это было исключено. Ни в какую! И в результате долгих раздумий Устоев пришёл к выводу, что, отдавая дочерей на воспитание Богодуховой, – если, конечно, она согласится, – он должен полностью исчезнуть из её поля зрения. Пол-нос-тью! И снова ждать.

А он готов был ждать. Хоть до второго пришествия, хоть до морковкина заговенья, как любила говорить деревенских корней Артемьевна.

Эту тактику они и обговорили с Синягиным.

И вот теперь эта тактика со всеми своими нюансами летела, чёрт возьми, в никуда. Оказывается, над Верой, потерявшей Донцова, нависла страшная опасность. По этой причине она отказывается брать на воспитание чужих детей. Достойно! И Устоев, чтобы не подвергать опасности своих девочек, должен отступиться. А Веру просто сбыть с рук, пусть остаётся наедине со злой силой, преследующей её, – это её личные проблемы.

Независимо от своих стратегических планов, генерал Устоев никак не мог считать такое решение достойным. Более того, в его понимании оно было бы предельно недостойным.

Привыкший к системному мышлению, Пётр Константинович прежде всего занялся сопряжением прежней стратегии и новой тактики. Да, он обязан лично встретиться с Верой Сергеевной и детально обговорить с ней, как лучше всего дать прикурить этому злобному Подлевскому, чтобы он до слёз хватил горячего и навсегда забыл дорогу к богодуховскому дому. Но предыдущая установка не меняется: он должен исчезнуть на два года – пока не определит дочерей в президентский пансион. Он не вправе мозолить глаза Вере как благодетель, готовый заменить ей погибшего мужа. Это было бы верхом недостойности.

Решив для себя главные вопросы, Устоев занялся частностями. Начать с того, что при встрече с Верой ему необходимо так жёстко, даже жестоко обуздать себя, чтобы ни словом, ни взглядом, ни интонацией – ну ни одним из способов выражения глубинных чувств, – ни на волос не выдать себя, представ человеком, пекущимся исключительно о судьбе дочерей, а уж заодно, в качестве некой «нагрузки», и о безопасности Богодуховой. С этой задачей Пётр Константинович справился относительно легко, жесточайше расправившись со своими чувствами и мечтаниями. Сработала железная воля человека, достигшего генеральского звания.

Как ни странно, гораздо труднее оказался вопрос о том, где встретиться с Верой. Перебрав в уме все возможные варианты, он не нашёл ни одного подходящего – хоть лопни! – и решил прибегнуть к своему «главному калибру» – анализу. Что требуется? Надо остаться с Верой наедине, но в окружении людей, как бы в толпе, – это раз. Второе: надо находиться с ней как бы в замкнутом пространстве, чтобы ничто не отвлекало от разговора, и в то же время – на просторе, с разбегом для глаз.

И как только Пётр Константинович в своей чёткой генеральской манере сформулировал исходные и потребные условия, решение пришло мгновенно. И – как нельзя лучше.

Владимир Васильевич позвонил накануне:

– Вера Сергеевна, завтра в двенадцать часов дня вас будут ждать на смотровой площадке над Москвой-рекой. Напротив Лужников.

Вопросов она задавать не стала, потому что Владимир Васильевич всегда говорил исчерпывающе, без неясностей. Сказанное означало, что человек, с которым назначена встреча, Веру знает и подойдёт к ней. Кто бы это мог быть, она голову не ломала, после задушевной беседы с Иваном Максимовичем окончательно расставила точки над «и», закрыв для себя проблему «воспитательницы». Теперь её волновало совсем другое: разговор с Синягиным разбередил, всколыхнул прошлое, ожили былые страхи, о которых она не вспоминала несколько месяцев, обострилось противное чувство ожидания пакостей от Подлевского, который вот-вот даст о себе знать.

День был яркий, солнцеморозный, и мама навязала ей в дорогу старую, ещё бабушкину котиковую муфту для обогрева рук, – их уже давно не носят, наверное, и позабыли о них. Но на Смотровой площадке, где дул лёгкий ветерок, Вера сполна ощутила удобства давнего аксессуара дамского туалета. И странно: заметила, что многие нестандартно, форсисто одетые, праздничные женщины, особенно из молодящегося поколения «вечных девушек», с интересом разглядывают «кисейную барышню» с аккуратной симпатичной муфточкой – уж не последний ли это писк моды? А вдруг – «стандарт светскости», гламурный знак?

Она встала вплотную к высокому гранитному парапету, и перед ней во всей полноте открылся чарующий вид златоглавой зимней Москвы. Свой дом вблизи «Ударника» она отыскала сразу, его было хорошо видно, близко. А вот дом, где промелькнуло её короткое счастье с Витюшей, в районе Бородинского моста, разглядеть не удавалось, слишком много вокруг разноэтажных зданий, скопище крыш.

– Здравствуйте, Вера Сергеевна, – услышала она и обернулась. – Позвольте пристроиться рядом.

Перед ней стоял высокий мужчина в тёмном драповом пальто с меховым воротником, в ондатровой шапке. Она не сразу поняла, кто это, и мужчина счёл нужным представиться:

– Мы с вами однажды встречались у Ивана Максимовича Синягина. Меня зовут Пётр Константинович.

«Генерал Устоев!» – выстрелило у неё в мозгу. Это была большая неожиданность, очень большая. Вера плохо помнила человека в военной форме, сидевшего на нижнем торце стола, хотя память сохранила, что он говорил какие-то умные и нестандартные речи. Сразу стало ясно, что появление Устоева напрямую связано с её визитом к Синягину, никаких сомнений на этот счёт не было. Но в причинных связях ей разобраться не удавалось, она недоумевала, путаница в голове нарастала. Устоев понял её растерянность, внёс ясность:

– Вера Сергеевна, девочки-двойняшки, о которых говорил вам Иван Максимович, – мои дочурки. К великому сожалению, сироты, которых в настоящее время воспитывает пожилая женщина, приглашённая из деревни. Точнее сказать, она их обихаживает, а не воспитывает. – Чётко обозначив тему разговора, он предложил: – Может быть, Вера Сергеевна, мы с вами походим вдоль парапета?

Народу на Смотровой площадке было премного, и подавляющее большинство – без масок, как-никак, свежий воздух. Разномастные зимние одеяния создавали ореол некой карнавальности, в толпе во множестве сновали форсы и мажоры, безобидно куролесили, изобретая фокусы для селфи. Вспомнилось Витюшино присловье, перекочевавшее из его студенческих лет: «Жизнь идёт, пельмени варятся». И Вера с Устоевым как бы растворились в бурлящей толпе, в мельтешне суетного мира. Они не замечали никого, и никто не обращал внимания на них.

Устоев начал разговор первым.

– Уважаемая Вера Сергеевна, Синягин сказал вам всё, мне нечего добавить, а пережёвывать вопрос незачем. Вы всё поняли, осмыслили и приняли, на мой взгляд, верное решение, исходя из некоторых сложных обстоятельств вашей жизни.

– Да, я не вправе брать на себя ответственность за – запнулась – за ваших детей в силу обстоятельств, видимо, уже известных вам. – Довольно резко добавила: – Вообще говоря, мне не хотелось бы мусолить эту болезненную тему, ибо она для меня уже закрыта.

Несколько шагов они сделали молча. Потом Устоев сказал:

– Позвольте, Вера Сергеевна уточнить, верно ли я вас понял.

Не только вы, но и отец девочек, то есть я, не вправе подвергать их опасности, а потому он, то есть я, должен искать другие варианты. Что же до безопасности женщины, которой он намеревался вверить воспитание своих детей, – это не его вопрос, это его не касается, проехали. Своизм! У каждого своя жизнь, остальное – простите за фривольность, до фонаря. Как писал поэт, под каждой крышей свои мыши. Я вас правильно понял?

Настроенная решительно, бескомпромиссно, уже привыкшая плутать в крайностях и погибелях, ожесточённая душевной хворью, Вера с разбега ответила резким и жестким «Да, правильно». Хотела усилить позицию целым каскадом соответствующих фраз, но вдруг осознала, что в вопросе Устоева сквозит какой-то подвох, требовавший более спокойных разъяснений. Она разозлилась на себя за то, что сморозила глупость.

Но слово уже было сказано, и Вера услышала в ответ:

– Спасибо, Вера Сергеевна. Вы очень высоко цените достоинство русского генерала, который, заячья душа, отъявленный конформист, услышав об угрозе, нависающей над вами, оберегая своих дочерей и свой комфорт, под шумок, блистая безразличием, зажмурив совесть, стремглав бежит с поля боя, оставляя вас в опасности. И всё шито-крыто. Считайте, что я тронут такой замечательной оценкой.

Вера замерла, словно упёрлась в невидимое препятствие. Повернулась к Устоеву, посмотрела ему в глаза. Почему-то вспомнила лермонтовского Демона: «И на челе его высоком не отразилось ничего». Она всем существом своим осознала, что не в состоянии осмыслить происходящее. Вопрос о чужих детях, казалось, окончательно решённый ещё в разговоре с Синягиным, неожиданно повернулся совсем иной гранью. Она понятия не имела, что отец осиротевших девочек – генерал Устоев, а он ни сном ни духом не знал, слыхом не слыхивал о злой силе Подлевского, преследующей Веру. Теперь, когда вдруг, по сути случайно, покровы спали и вскрылись эти важнейшие подробности их жизни, всё становилось сложным, запутанным, переплетённым. Вера поняла: говорить в жёстком отвергательном тоне уже нельзя. Придётся объяснять, объяснять, объяснять…

Однако уже в следующий миг разговор принял совершенно иной оборот. Устоев тщательно готовился к встрече и точно угадал момент «главного удара».

– Уважаемая Вера Сергеевна, разрешите мне прибегнуть к профессиональному методу суждений. Разумеется, без военной лексики. Анализ состоит из трёх частей. Первое. На данный момент мне известно о Подлевском всё. И, к сожалению, полагать, что он не узнает о вашей трагедии, что он в воду канет, было бы наивно. Узнает обязательно и почти наверняка случайно. Из случайности произрастает и неопределённость: когда? Может быть, завтра, но не исключено, через год. Гадать бессмысленно. Но именно неопределённость требует от нас – да, да, он так и сказал «от нас»! – в любую минуту быть готовыми к его появлению. – Устоев сделал паузу и предложил Вере несколько минут постоять у парапета. – С вашего разрешения я кратко изложу азбучную позицию военной науки. Бывают ситуации, когда неприятель упивается торжеством победы, ощущает своё всесилие и могущество, наслаждается полнотой власти над побеждённым. Именно в таком качестве и явится Подлевский перед вами. Но оплаченная миллионами жертв военная история свидетельствует, что такие моменты торжества чрезвычайно уязвимы и могут мгновенно обернуться полным разгромом. Если, конечно, противная сторона заранее и скрытно подготовится к встречному бою… Вера Сергеевна, вас не утомили мои туманные умствования?..

Вера, опершись муфточкой на холодный парапет, пребывала в обескураженном, полувменяемом состоянии и нашла в себе силы только для того, чтобы тихо откликнуться:

– Нет, не утомили…

– Тогда перехожу ко второму пункту. Что надо сделать, чтобы мы – Веру опять словно ушибло, он снова сказал «мы», – в любой момент были готовы к ответному удару? Это вопрос чисто технический и решается очень просто. Мой помощник майор Арсений Андреевич Твердохлебов – я вас сегодня с ним познакомлю, парень что надо! – первым делом передаст вам обычную электронную тревожную кнопку, какую на договорных началах выдаёт вневедомственная охрана. Однако я позабочусь, чтобы кнопка была «с секретом» – её сигнал через пульт поступит к Твердохлебову. Вы можете пользоваться кнопкой в любой ситуации: застряли в лифте, нужен транспорт, бытовые хлопоты – достаточно одного нажатия и немедленно придёт помощь, галопом. Шутники называют этот метод «блиц-крик». Но! Вера Сергеевна, прошу вас запомнить следующее: при появлении Подлевского вы должны нажимать тревожную кнопку пять, десять, бессчётное число раз. Это станет сигналом тревоги высшей степени. – Вдруг улыбнулся. – Тревожная кнопка всегда должна быть при вас, чтобы легко и незаметно нажать её. А то знаете, как бывает у женщин? Они не расстаются с этой кнопкой, но почему-то именно в момент опасности выясняется, что они забыли её дома.

Вере казалось, что он впала в состояние столбняка – лицо и впрямь стало белее белого. Всё, о чём говорит Устоев, планетарно далеко от тех мыслей, которыми она жила после гибели Витюши. Это был странный компьютерный сон. Какая тревожная кнопка? Какой майор Твердохлебов? Она по-прежнему не могла понять, какое отношение анализ генерала имеет лично к ней, хотя догадывалась, что это всего лишь прелюдия к возобновлению разговора о девочках-двойняшках Устоева.

Однако она и здесь – пальцем в небо. Когда они вновь двинулись через толпу, Пётр Константинович сказал:

– А теперь, Вера Сергеевна, кратко коснусь третьего пункта моих суждений. Всё, что я излагал, никак не соотносится с вашим решением брать или не брать моих девочек в ваш дом. Узнав об угрозе, исходящей от Подлевского, я не вправе отойти в сторону и намерен действовать так, как наметил. Подлевского вы напрочь вычеркните из памяти до той минуты, пока он не объявится. А когда объявится, – чёрта с два! – мы его встретим с почестями, натянем ему нос, верх возьмём. – Умолк. – Что касается меня, то мне предстоит дальняя поездка, и не удивляйтесь, что отец девочек глаз не кажет. Твердохлебов будет знать, что делать. Вот, уважаемая Вера Сергеевна, пожалуй, и всё. – Снова умолк, о чём-то подумал. – Нет, не всё. В таких серьёзных вопросах, как оборона от неприятеля, важны некие гарантии. Вот наговорил я вам с три короба обещаний защитить от Подлевского, завтраками накормил хоть куда, а как будет на деле, кто знает? Его, то есть меня, потом ищи-свищи. Но я наинадёжнейшие гарантии дать готов. – Широко улыбнулся. – Может ли быть гарантия крепче, нежели мои дочери, отданные вам на воспитание? Если, конечно, вы… Артемьевна, знаете, что в таких случаях говорит? Как отец сказал, так по-мамкину и будет.

Достал из внутреннего кармана мобильник, нажал кнопку.

– Арсений Андреевич, подойди к нам.

Откуда ни возьмись, а вернее, из толпы, мгновенно вынырнул щеголеватый майор, подошёл к Устоеву.

– Арсений Андреевич, это Вера Сергеевна Богодухова. Её телефон тебе сообщили. Позвонишь Вере Сергеевне, чтобы она зафиксировала твои данные. Будешь держать постоянную связь. О деталях скажу особо. Свободен.

Когда они вновь остались вдвоём, Устоев, как бы прощаясь, сказал:

– Позвольте, Вера Сергеевна, на всякий случай заметить следующее. Если вы всё-таки возьмёте моих двойняшек под своё крыло, чему я был бы несказанно рад, то в те крайне редкие дни, когда я буду появляться в Москве, мне хотелось бы общаться с ними. Но вам это не доставит неудобств. За девочками будет заезжать Твердохлебов, он же вернёт их домой. Я своей персоной глаза вам мозолить не буду. Командировка предстоит долгая.

Это был тот нечастый случай, когда Пётр Константинович Устоев лукавил, глядя в глаза собеседнику. На самом деле он завтра же намеревался записаться на личный приём к начальнику Генерального штаба, чтобы обратиться к нему с неуставной просьбой: в силу семейных обстоятельств разрешить ему некоторое время почти безотлучно находиться в Москве, компенсируя такое послабление усиленной нормой дежурств, желательно ночных.

Устоев считал, что обязан лично оберегать Веру Богодухову.

Всегда быть рядом. Это нечто вышнее.

Стоять на часах.

Незримо.

Вера вернулась домой подавленной. И на тревожный вопрос мамы, что случилось, ответила:

– Потом, мама, потом. А сейчас спать, спать, спать…