- -
- 100%
- +
Элатры всегда завораживали меня. В ту ночь, встретившись с одной из них, я словно открыла дверь к чему-то важному, о чем раньше не догадывалась. Мне так хотелось потрогать ее крылья. Я стояла на подоконнике во весь рост, а подо мной была пропасть с далекими бусинками росы на остриженной траве, но я совсем не боялась. Я что-то кричала элатре, радостно смеясь.
– Лови меня!
Я сделала шаг вперед.
Она была очень мягкой, но под густой шерстью чувствовалась сила. Ее шея, вовсе не такая тонкая, как рисовали в книжках, вселяла в меня уверенность, хоть я едва ли могла обвить ее своими короткими ручонками. Я держалась за ее вытянутые уши и смеялась, кружа над садом. Кажется, ей нравилось катать меня. Мы как будто понимали друг друга.
«Правда, здорово? Как же хорошо! Только не упади, держись».
Элатра сделала еще один круг и медленно опустилась, приподняв крылья, чтобы я не соскользнула на бок. Приземлившись, она убедилась, что я сижу крепко, и опустила крылья. Мне было так весело и удобно. Я не хотела слезать.
Чьи-то холодные руки подняли меня. Они держали под мышками – сильно, так, что остались синяки.
Он ничего не сказал. Просто смотрел на меня, и в этом взгляде было все: любопытство, триумф, боль и что-то очень колючее, что не давало пошевелиться.
От его цепких пальцев ныла кожа. Он схватил меня и уверенно внес в дом, широко шагая туда, где в длинном сиреневом платье стояла моя мама. Он нес меня перед собой на вытянутых руках, как уличную кошку или нестираную одежду. Мама бросилась к нам и забрала меня из его рук. Я сразу оживилась, радуясь, что она рядом, а безопаснее ее объятий ничего нет. Но ее пальцы подрагивали, а тело окаменело. Я чувствовала, какими твердыми сделались ее плечи. И тогда, в тот самый миг, мне стало по-настоящему страшно, потому что мама… Мама боялась.
Мама элатра во всем знает толк.
Помочь им может лишь чудо-цветок.
Один лепесточек – и все дальше земля,
По синему небу летит вся семья.
В то утро, когда я, устав от долгой прогулки, легла на скамейку в саду, когда задремала, положив голову на мягкие мамины колени, я видела ее сжатые до белизны губы и мне хотелось к ним прикоснуться, хотелось, чтобы она поцеловала мою ладонь и улыбнулась. Но рука все не поднималась, а веки сонно опускались, и очень близко, над самым ухом, я услышала ее тяжелый вздох.
Больше я не видела ни тот дом, ни сад, ни скамейку.
Мое тело затекло. Во рту пересохло. Какое-то время я ничего не понимала: голова гудела, как будто где-то рядом прошел строй барабанщиков. Я попыталась встать, но резкая боль в бедре вернула меня в реальность, и я, тяжело дыша, вновь прислонилась к стене.
– Лия.
Я смотрела перед собой, ничего не видя и не понимая, пока, наконец, не смогла сфокусировать взгляд на женской фигуре, сидящей на моей кровати.
– Мама? Когда ты пришла?
Вместо ответа она лишь покачала головой и косо посмотрела на мои босые, покрытые засохшей землей, ноги.
Я снова попыталась встать, но, охнув, села на место.
– Сиди, тебе нельзя двигаться.
Мама подошла, подложила подушку мне под спину и помогла сесть удобнее. Она вздохнула и приподняла мое платье, открыв огромный лиловый синяк, начинавшийся чуть ниже талии и заканчивавшийся на середине бедра. Мама испуганно выдохнула и принялась тонким слоем наносить какую-ту мазь. Наверное, я просидела так всю ночь – в комнате царил предрассветный полумрак.
– Мама, – позвала я, но она не ответила. Кажется, она сердилась. – Мам… А чай…
Мама прикрыла мое больное бедро платьем и взглянула на меня.
– Пить? Сейчас.
Поднос стоял на тумбочке возле кровати. Она подхватила его и положила на пол. Огонек свечки, подогревавший стеклянный чайник, чуть дрогнул, уменьшился, но не погас, а с новой силой осветил заварившийся до красноты чай.
Мама наполнила чашку и хотела сама меня напоить, но я не дала.
– Руки-то у меня целы.
Я попыталась улыбнуться, но именно в этот момент боль в бедре снова дала о себе знать и вызвала на моем лице гримасу. Мамины брови дрогнули, а между ними появилась морщинка – знак того, что шутить не стоило. Я быстро глотнула чай. Черный, с еле уловимым пряным вкусом гвоздики. Мой любимый.
Вечернее чаепитие стало нашей традицией с тех пор, как мы переехали в этот дом. Мама старалась проводить как можно больше времени в моей комнате, правда, из-за Вульфуса это у нее получалось редко. Даже в самые сумасшедшие дни, когда дом полнился гостями из Совета, мама все равно находила минутку, чтобы принести мне чай и что-нибудь вкусненькое. Наверное, она не хотела, чтобы я чувствовала себя одинокой, и на эти недолгие минуты ей это удавалось. Но стоило ей выйти, и я снова оставалась одна в невесомости, будто падая в бесконечную пропасть.
Раньше, когда мне позволяли хоть ненадолго выходить из комнаты и общаться с Рэем, все было не так плохо. Вульфусу это никогда не нравилось: он хотел бы отправить меня куда-нибудь далеко и больше не видеть. Я не знала, за что он ненавидел меня, но чувствовала эту ненависть так отчетливо, что в его присутствии боялась произнести и слово. Когда он смотрел на меня, я без малейших сомнений понимала – он мог бы меня убить. Убил бы, если бы не мама.
Мама просила за меня. «Она всего лишь ребенок. Пускай хоть иногда выходит погулять. Что может случиться?» Вульфус вздыхал и нехотя давал добро. Эти годы я жила почти нормальной жизнью. Мне не нужно было ломать ноги, прыгая из окна, чтобы просто погулять в саду. У меня был друг. Лучший друг. Лучший человек. Часто приходилось прятаться от гостей, от любого чужака, который мог бы меня увидеть, но у меня была какая-то свобода, был Рэй.
Я лишилась всего в одно мгновение и стала бесправной узницей. Мне запретили выходить из комнаты. Совсем. Даже мама оказалась бессильна. Она старалась как могла, чтобы мне было не так плохо. Начала экспериментировать с чаем. Каждый раз приносила разный: из лепестков жасмина или розы, из колючих семян розмарина, из цветков ромашки или чуть горьковатый черный чай; начала добавлять в него гвоздику – пара-тройка стебельков сушеной приправы придавали чаю особый пряный вкус. С тех пор мы пили только его. А однажды она, как обычно, принесла поднос с чайником и двумя чашками, но теперь чайник стоял на подставке, а снизу его подогревала маленькая свечка. В те дни, когда она могла оставаться со мной подольше, мы много говорили, совсем забыв о чае, а когда вспоминали – он был еще горячим; а в те дни, когда она уходила, едва навестив меня, маленький огненный шарик не давал мне провалиться в бездну.
Синее перышко пламени, обрамленное золотом, подрагивало под стеклянным чайником. Я чуть ли не залпом выпила чай, обжигающе горячий.
– Не торопись, – сказала мама и налила мне еще.
Пока я пила вторую чашку, она прошла в ванную. Я услышала шум воды и шуршание бумажных пакетов. Мама вернулась, осторожно ступая и неся огромный медный таз. Поставив его на пол, она опустила в него мои ноги. Горячая вода покалывала кожу, но вскоре я привыкла. Мама поставила рядом несколько приятно пахнущих баночек.
– Как хорошо, – простонала я.
Мама усмехнулась и покачала головой.
– Это не шутки. Тебе повезло, что никто…
В дверь настойчиво постучали. Три громких резких стука.
– Я скоро буду, – закричала мама и начала быстро смывать грязь с моих ступней. Убедившись, что следов земли не осталось, она осторожно вынула мои ноги и укутала полотенцем. Затем она отнесла таз обратно в ванную и слила воду.
– Мне нужно идти, – сказала она, вернувшись. Она опустила взгляд и теперь глядела мне в живот. – Если бедро будет болеть, нанеси одну из мазей, хорошо? Я попрошу Присциллу принести тебе завтрак – что-нибудь, что ты любишь. Поешь обязательно.
Я кивнула. Она уже стояла в дверях.
– Сегодня собрание Совета? В доме как-то шумно, – спросила я.
В доме действительно было шумно. Судя по доносившимся звукам, слуги много готовили и наводили чистоту.
– Нет… Не совсем.
Мама внимательно посмотрела на меня, а потом покачала головой, как будто отмахиваясь от неприятной мысли.
– Постарайся не двигаться. Я приду, как смогу.
Она скрылась в коридоре, тихо закрыв за собой дверь.
Я потянулась и положила ладонь на чайник. От горящего под ним огонька исходило приятное тепло. Он не только грел, но и освещал поднос и немного за его пределами. Это было мне на руку, ведь в комнате все еще было недостаточно светло, а мне хотелось как можно быстрее найти в книге портрет отца.
Отец был для меня короткой вспышкой, далеким призраком. Когда я думала о нем, силясь вспомнить хоть что-нибудь, в голове, словно выцветшие старые фотографии, возникали образы: высокие мужские ботинки с длинными кожаными шнурками и густая серая борода с редкими черными вкраплениями, а на месте лица лишь размытое пятно. Я пыталась расспросить маму, но после того, как мы переехали в дом Вульфуса, она мало о нем говорила. Сказала только, что он сгорел в пожаре. Каждый раз мысли о нем вызывали в груди болезненную пустоту, и постепенно я стала вспоминать его реже и реже, стараясь не провоцировать эти странные ощущения. Если бы не тот причудливый человек в лесу, мне бы и в голову не пришло снова разыскать его фотографию, но чем больше я об этом думала, тем интереснее было узнать, как он выглядел. Почему-то его лицо никак не могло удержаться в моей памяти. Сколько бы я ни смотрела на портрет, облик отца исчезал, стоило мне закрыть книгу. А мне так хотелось изучить его, сравнить с собой. Похожа ли я на него?
Нужно лишь раскрыть книгу и посмотреть, но она куда-то делась. Я помнила, что она выпала у меня из рук, когда я потеряла сознание, а значит, должна быть где-то рядом. Стараясь не шевелить бедром, я положила голову на пол и посмотрела под кроватью – она была такой большой, что занимала почти всю комнату. Под ней валялись какие-то обертки и скомканные листы бумаги. Рядом с кроватью стояла тумбочка, но под ней я нашла только свою расческу. Я заглянула под кривой шкаф, которому не доставало одной ножки, – именно поэтому он стоял в углу, прямо под желтым пятном. Ничего.
Мама? Присцилла? А вдруг кто-то еще забрал ее и доложил Вульфусу? Это книга Рэя, – они решат, что я ее украла.
– Этого не может быть, – бормотала я, силясь встать на колени и осмотреть комнату.
Бедро болело страшно. Я вся вспотела, но чувствовала, как холодеют спина и лоб. Я так и не смогла встать, чтобы включить свет, и жмуря глаза в полумраке, ползала и извивалась по пыльному полу, заглядывая в каждый уголок, словно ящерица, еще не успевшая отрастить потерянную конечность. В глазах так сильно потемнело, что будь книга у меня под носом, я бы не смогла ее разглядеть. Обессиленная, я перевернулась на спину и, тяжело дыша, принялась ждать, когда боль утихнет.
– Ты чего на полу валяешься?
Я почувствовала запах пыли и ношеных колготок. Передо мной предстали полные короткие ноги в коричневых тапочках, а над ними возвышалась их хозяйка – старая горбоносая Присцилла. В одной руке она держала поднос, а другой подпирала свой пышный бок.
– Тебе кровати что ль мало? – проворчала Присцилла. – Смотри, какая большая.
– Я просто… ищу кое-что.
Я хотела проследить за реакцией, но никакой реакции не было. Присцилла лишь поставила поднос с завтраком на тумбочку и продолжила ворчать.
– Ну конечно, ты посмотри вокруг. Какой бардак развела! Раз встала свет ни заря, хоть бы прибралась, а то ступить некуда. Куда там! В этом доме только я порядок блюду. Дел по горло, да еще твоими завтраками меня нагрузили. Как будто мне заняться больше нечем, как нянчиться с тобой. Я, между прочим, всю ночь на ногах, то принеси, то подай, то полы еще раз помой…
Присцилла всегда жаловалась, но в особняке и правда всю ночь велись какие-то приготовления. Мне все-таки хотелось выяснить, в чем дело.
– Сегодня собирается Совет?
– Ясное дело собираются. Не сегодня, а завтра. По случаю приезда молодого хозяина.
– Рэй… Рэй приезжает?
– Еще неделю назад письмо пришло. К утру, говорят, будет.
– З-завтра? З-завтра утром?
– Ох, и бестолковая же ты. Все, некогда мне с тобой возиться. Ешь давай свои булочки, да не отвлекай меня больше. Одни вон с утра до вечера пашут, а другие лежат себе на полу, в потолок смотрят.
Присцилла продемонстрировала мне свой затылок, покрытый пожелтевшим платком, и исчезла за дверью, с силой ее захлопнув. А я так и осталась лежать на полу и смотреть в потолок. В самый прекрасный потолок на свете.
Я лежала и мечтала о встречи с Рэем, вспоминая последние дни, проведенные вместе.
Мне было семнадцать. Только исполнилось. Мама делала все, чтобы этот день стал особенным, даже уговорила Вульфуса подарить мне больше свободы: я могла гулять по особняку и по саду сколько захочу, правда, слуги не должны были спускать с меня глаз. В их обязанности входило следить, чтобы меня не заносило на запретные территории, а именно в кабинет и спальню Вульфуса, да еще в подвал, куда Вульфус не разрешал спускаться никому. В саду же можно было гулять везде, кроме какого-то строения на заднем дворе. Прямо мне этого никто не запрещал, но на входе висел такой большой замок, что посыл я поняла без труда. Мне и самой никогда не хотелось подходить близко к этому зданию. От него исходил какой-то холод, и на десятки метров вокруг совсем ничего не росло, даже маленькой травинки.
Сам Вульфус еще ночью куда-то ушел – видимо, не хотел сталкиваться со мной, – и мне сразу стало легче. В доме, в котором в присутствии Вульфуса дышалось тяжело, а стены нагнетали, было так приятно находиться, если хозяин куда-то выходил. Накануне я долго не могла уснуть, предвкушая, как буду наслаждаться свободой. Меня впервые так радовал мой день рождения.
Нам с мамой не всегда удавалось праздновать его. Сначала Вульфус и слышать не хотел о каких-то особенных привилегиях по случаю праздника. Они с мамой долго ругались, но все было бесполезно. Все, что она могла – это принести мне тортик со свечками: пятью, шестью, семью… И чай, который так хорошо утолял жажду после сладкого ужина. Только потом, на мой девятый день рождения, произошло чудо, и Вульфус разрешил мне задуть свечки и съесть свой торт не в комнате, как обычно, а в столовой. Сам он ушел из дома, но на мой праздник пришел Рэй. Он подарил мне серебряное колечко – сейчас я ношу его на мизинце. Элегантное, похожее на родовой перстень Ависов: в виде птицы, прикрывающейся крылом. Только мое кольцо намного меньше, и глаз птицы синий, а не рубиновый, как у Рэя.
К моему семнадцатилетию Вульфус и вовсе расщедрился: почти весь особняк переходил в мое распоряжение, пусть и на короткое время. Эта мысль так взволновала меня, что я то и дело просыпалась ночью и смотрела в окно в ожидании восхода.
В конце концов из-за беспокойного сна я встала позже обычного. Когда я открыла глаза в то утро, Рэй уже забрался в мою комнату – сидел на подоконнике с книгой в руках. Его новые очки поблескивали на солнце. Красивые, в прямоугольной оправе, верхняя часть которой была черной, а нижняя – белой, они чуть преображали его, делали старше, серьезнее, и, к моему удовольствию, почти не похожим на Вульфуса. Эти очки очень шли ему, но он надевал их только когда читал. Увидев, что я проснулась, он закрыл книгу и улыбнулся мне.
– Ты влез в окно? – удивилась я. – Ведь Вульфус разрешил мне сегодня выходить. Наверное, и тебе можно было просто войти.
Рэй тихо засмеялся.
– Привычка. В голове никак не укладывается, что я могу просто прийти и увидеть тебя, без сговора со стражей и риска для здоровья. К тому же, так гораздо интересней.
Я улыбалась, не зная, что сказать. Солнце било в глаза, и Рэй, весь окруженный этим светом, казался мне ненастоящим – продолжением сна. Мне хотелось притвориться, что я на него не смотрю, или закрыться от него, спрятавшись с головой под одеяло. Это было бы так глупо. Рядом с ним я становилась такой глупой…
Он подошел ко мне: весь чистый, свежий, с легким румянцем и глазами, такими высокими и далекими за стеклами очков. Если бы я подняла голову, то могла бы встретиться с ним взглядом, но это было так трудно. Вдруг, сама не понимая, что делаю, я протянула руку. Хотела коснуться его щеки, но не дотянулась – провела по шее. Прямо под моей ладонью сосредоточенно бился пульс. Чаще. Рэй вздрогнул и отвел взгляд. Мне казалось, что все происходит не наяву. Я полюбила его с нашей первой встречи, но всегда была осторожна, чтобы не показать этого. Я никогда еще не трогала его так. Не могла себе позволить. Наверное, я и правда думала, что это сон.
Он немного постоял, снова посмотрел на меня и тут же отвернулся. Он ушел резко, ничего не сказав. Я наскоро оделась и несколько раз обошла весь особняк, не получая никакого удовольствия от внезапной свободы. Я долго просидела у двери в его спальню, прислушиваясь. Рэя нигде не было.
Мама застала меня в комнате – как будто ничего не изменилось. Она поздравляла меня, что-то говорила, целовала в щеки и лоб. Сказала, что пойдет на кухню, чтобы испечь мне торт, и я попросилась с ней. Она удивилась: «Разве этого ты хочешь в свой день рождения? У тебя в распоряжении целый особняк, а ты хочешь провести полдня на кухне?»
Все было неважно, лишь бы как-то сбежать от противного осознания, что как раньше уже не будет. Я все испортила.
Можно было изнемогать от ужаса, неизвестности и долгого ожидания сквозь тошноту и сухость во рту, сидя в каком-нибудь темном углу, в котором никто почти не бывает, с одной только мыслью: «Что теперь будет?»; а можно было погрузиться в работу, что-то делать руками до боли в пальцах и пустоты в голове.
Кухня так кухня.
Мы пекли бисквит. Мама попросила меня сбегать за яйцами в курятник, а Присциллу принести немного молока. На улице было прохладно, и тем приятнее ощущалось живое тепло куриц, их маленькие яйца с прилипшими перышками. Присцилла пошла дальше, к стоявшим в загоне элатрам. Я сложила несколько яиц в корзину и пошла за ней. У одной из элатр недавно родилась двойня – прямо как в сказке об элатрах близнецах.
Близняшки-элатры играли весь день
Резвились, катались в упавшей листве
Прислушались — песня доносится вслед
То мама-элатра зовет на обед.
Они как раз кормились, когда Присцилла приблизилась, и нисколько не испугались, когда она взяла два свободных соска и начала сцеживать молоко в ведро.
Я подошла к элатре и скормила ей принесенное яблоко. Она выглядела усталой, с розовым ободком вокруг потускневших глаз, – видимо новорожденные ее сильно изматывали. Она опустила голову и мягко сопела, пока я ее гладила.
Говорят, элатры любят с первого взгляда и навсегда. В природе они живут семьями и никогда не оставляют друг друга, но люди ловят их, разлучают и продают в разные дома. Раз в год их отвозят на ферму для размножения. Кажется, именно ее отвозили в том году. Может быть, и у нее был любимый, с которым она не виделась уже очень давно. Она дышала размеренно, как будто засыпала. Горячее дыхание грело мне руки.
– Сама донесешь? У меня еще дел невпроворот.
Присцилла протянула мне ведерко с молоком. Я молча взяла его и отправилась на кухню. Сев в углу, я наблюдала за мамой, то и дело снимая и снова надевая колечко, подаренное Рэем. Мысли о нем заполняли собой все вокруг. Я не могла поверить, что он узнал о моих чувствах и боялась, что это все изменит.
Нога болела еще сильнее. Я лежала, глядя в потолок и мечтая о встрече с Рэем, а боль постепенно начала возвращать меня к реальности. Я поняла, что все плохо. Очень плохо.
Нужно найти книгу, пока ее не увидела Присцилла или другие слуги, но это было не самым главным. Я аккуратно приподняла платье. Синяк стал больше и доходил почти до колена. Местами он переходил в очень пугающий красный цвет. Встать было невозможно. Даже если Рэй приедет, даже если залезет в мое окно, я ничего не смогу сделать. Я едва могу шевелиться. Мама помыла мне ноги, но я все равно была вся в пыли. Я должна искупаться, вымыть голову, надеть что-нибудь красивое.
Я всхлипнула, стиснула зубы и поднялась. Опираясь на все, что попадалось мне под руку, и прыгая на одной ноге, я кое-как добралась до ванной. Я старалась совсем не шевелить сломанной ногой, но даже самые легкие движения отдавались в ней всплесками боли. Я набрала ванну, разделась и аккуратно забралась в нее. Все тело заныло от усталости, особенно бедро. Наверное, нельзя было опускать его в горячую воду. Пожалуй, так будет только хуже, но уже поздно, и сил совсем не осталось.
Вода изрядно подостыла, когда я, еще крепче держась за края ванны, попыталась из нее выбраться. Пол был скользким, и я старалась шагать как можно медленнее. Впрочем, быстро у меня все равно не получилось бы.
Голова кружилась, и меня тошнило. Мокрые волосы то и дело липли к щекам, лезли в глаза, а я не могла их убрать, потому что постоянно держалась за что-то обеими руками. Я вышла из ванной и рухнула на пол. Я начала жадно дышать, пытаясь глотнуть больше воздуха. Мне нужна была помощь.
«Мама…»
Если в детстве у меня что-то болело, она проводила там пальцами, рисуя круги на моей коже, и становилось легче. Она поможет. Она всегда помогает.
«Мама…»
Мама была такой красивой. Мне казалось странным видеть ее под ярким светом на большой кухне, в застиранном фартуке, со следами муки на щеках. Она учила меня месить тесто, добавлять ваниль на глаз – брать немного кончиком ножа. Она опускала палец в жидкое тесто, облизывала и одобрительно кивала. Я повторяла и, боже, каким неожиданно вкусным было то тесто. Хотелось пробовать еще и еще, но мама сказала, что нельзя – живот заболит. Зато бисквит можно есть вволю, когда мы его испечем.
Совсем скоро он был готов, горячий и такой мягкий, что сжимался от прикосновения и тут же выпрямлялся, стоило убрать пальцы. Мама украсила его заварным кремом и вывела шоколадным сиропом размашистое «Лия». Я впервые видела свое имя, написанное ее рукой, пусть и такими необычными чернилами. Ее почерк был чем-то похож на мой, только намного изящнее, как и все в ней. Я жадно ухватилась за это полупрозрачное сходство, за тоненькую нить, которая делала нас теми, кем мы были – матерью и дочерью, несмотря ни на что. Мама улыбнулась, радуясь внезапной перемене в моем настроении. Она принесла конверт и одну за другой вытащила оттуда семнадцать синих свечей. «Тебе ведь нравится этот цвет», – сказала она, одарив сияющим взглядом свою работу. Я кивнула. Мама знала обо мне все.
Боль притупилась. Мне стало немного легче, по крайней мере, уже не так трудно дышать. Я поползла к шкафу – нужно хоть что-нибудь надеть, теперь почти все равно что именно. Я протянула руку сквозь полуоткрытые дверцы и, ухватившись за подол одного из платьев, потянула его на себя. Наверное, я дернула слишком сильно, забыв, что у шкафа не доставало ножки. Он вдруг с грохотом свалился прямо на меня и придавил бы, совсем раскрошив мою ногу, если бы дверцы не открылись полностью и не остановили удар. Я оказалась между дверцами под завалом одежды и всяких коробок, заполонивших все вокруг.
Темно.
Я снова проваливалась в забытье и не могла пошевелиться, похороненная под горой собственных вещей. Они вдруг стали такими тяжелыми, вдавливали меня в пол с такой силой, что я была уверена: ничего уже не будет. В голове пугающе отчетливо и холодно пробежала мысль.
«Я никогда не выберусь».
– Красивый торт.
Рэй был какой-то новый, высокий, с полураскрытыми, словно от удивления, губами. Очки он так и не снял.
Я даже не знала, когда он пришел, долго ли наблюдал за мной. Хотела спросить, но молчала, боясь сказать что-то не то – что-то такое, после чего он исчезнет уже навсегда.
Мама распорядилась, чтобы торт отнесли в столовую, а сама начала заваривать чай. Рэй подошел быстро и улыбнулся так, как только он умеет – непринужденно, но при этом внушая уверенность.
Стало легче. Мы поспешили в столовую, и я даже не успела понять, когда взялись за руки. Я почувствовала, как соприкоснулись наши ладони, и лишь небольшая выпуклая полоска стояла между нами едва осязаемой преградой: линия судьбы, нарисованная чьим-то ножом. Это была память о чем-то давно ушедшем, болезненный призрак прошлого, затянувшийся нежно-розовой оболочкой. Рэй не помнил, откуда на его ладони этот шрам, но он был всегда – по крайней мере с тех пор, как мы друг друга знали.