Бикфордов час
- -
- 100%
- +
Ему перезвонили через час. Причем не сотрудник службы безопасности, а сам начальник лаборатории. И сказал, что только что разговаривал с человеком, который Хайята пригласил в фонд. Начальник лаборатории назвал этого человека полковником и сказал Абу Саиду, что приглашение отменяется. Полковник был просто не в курсе настоящего положения вещей и потому пытался продублировать работу других людей. И вообще ему ни к чему знать, какие планы относительно своего руководителя проекта есть у службы общей разведки и контрразведки[7]. Голос начальника лаборатории, с которым Абу Саид Хайят до этого встречался только дважды или трижды, показался довольным. Видимо, он радовался, что его руководитель проекта оказался таким верным и перед важным событием позвонил в службу безопасности лаборатории. Начальник сам так сказал – «перед важным событием». А ведь Хайят не посчитал это важным событием. Он сам не знал, зачем позвонил в службу безопасности лаборатории. Просто вспомнил, что так положено делать, и позвонил. Звонить каждый сотрудник обязан, даже если отправляется в гости к родителям любимой девушки. И капитан Хайят, естественно, понятия не имел, что пригласивший его на собрание фонда человек носит высокое в понимании Аба Саида звание полковника. Такое же звание, как и начальник лаборатории. Говоря честно, Абу Саид Хайят всегда помнил, что происходит он из бедной семьи простолюдинов, и стал относительно заметной фигурой только благодаря чьей-то помощи. А для простолюдина воинское звание полковника – это величина значительная. Для простолюдина даже звание капитана в обычной жизни недоступно. Сам Хайят и не предполагал, и не мечтал, что когда-нибудь может стать полковником и даже вообще старшим офицером.
Уже на следующий день, когда он пришел в лабораторию, его сразу вызвали в службу безопасности. Там, в кабинете, где Абу Саид когда-то проходил первое служебное собеседование и получал инструктаж, его оставили наедине с незнакомым человеком в непривычном глазу саудовца европейском костюме. Вообще-то, когда Хайят учился в Кембридже, он к таким костюмам привык, и тогда они не казались ему чем-то неприличным. В Эр-Рияде европейцев было мало, и человека в таком костюме можно было чаще увидеть проезжающим в автомобиле, чем на улице. Столица Саудовской Аравии город не туристический, и приезжих здесь бывает мало. В основном это политики и бизнесмены. Мутавва, как официально называется религиозная полиция, строго следит за тем, чтобы местные жители не нарушали нравов своего народа. И даже мужчинам не рекомендуется носить рубашки с коротким рукавом, не говоря уже о шортах или коротких юбках у женщин. Но этот человек, желавший побеседовать с Абу Саидом, казался саудовцем, и разговаривал на привычном саудовском диалекте арабского языка. Представиться он не захотел, и разговор сразу повел в повелительном тоне, словно не имел в жизни никаких сомнений и уверен был в том, что его мнение – единственно правильное.
– Мне сказали, что вы созрели для выполнения задания. И согласны перейти на новую службу. Это так?
– Извините, но меня никто об этом напрямую не спрашивал…
– Или я чего-то недопонимаю, или вы недопонимаете. Так вы что, против того, чтобы послужить своему малику[8] и исламу в целом?
Такое восточное искажение того, что он сказал, Абу Саида не смутило. Он все же окончил Кембридж, человеком был грамотным и умел правильно строить фразы. Да и с логикой дружил.
– Я разве говорил это? Я сказал лишь о том, что меня не спрашивали. Если меня не спрашивали, то я не имел возможности дать ни положительный, ни отрицательный ответ.
Это прозвучало достаточно твердо, на грани резкости.
– Не повышайте на меня голос. Я член королевской семьи!
– Извините, я просто сказал категорично, но голос я не повышал. Кстати, как мне вас правильно называть?
Абу Саиду показалось странным, что член королевской семьи носит европейский костюм, но он ничего об этом не сказал, хотя в душе этим слегка возмутился – какой же пример может подать этот человек. А ведь он просто обязан быть примером для других. Но даже удивления своего Абу Саид не выказал, поскольку не забывал о своем происхождении, которое по большому счету даже не позволяло бы ему в каких-то других условиях разговаривать с представителем королевской семьи. Он только смиренно и покорно, как и полагается простолюдину пред лицом высокого вельможи, опустил взгляд в пол.
– Можете обращаться ко мне просто: полковник-эфенди[9]. Если бы у меня была необходимость, я назвал бы свое имя раньше.
– Я понял, полковник-эфенди.
Знакомство показалось Хайяту не слишком теплым. Из этого можно было сделать вывод, что и будущее его пока достаточно туманно. Но, видимо, у полковника в голове были уже сформированы какие-то свои, уже облеченные в конкретность планы, и менять их было сложно. И потому полковник тяжело вздохнул и, не продолжая прежний разговор, перешел сразу к главному, и сказал уже без строгости в голосе:
– Я больше не буду спрашивать вашего согласия или несогласия. Вы – капитан королевских вооруженных сил и обязаны подчиняться приказу. Пока приказ такой… Сегодня к вам в лабораторию подойдет человек, который будет в вашем подчинении. Он ваш коллега, тоже химик. Вам вместе ехать в командировку и вместе выполнять задания. И вы должны будете друг другу помогать. В выполнении своих профессиональных обязанностей… У вашего подчиненного своя тема работы. Если сможете в силу своей компетентности, поможете ему. Не сможете, он сам справится. Будете вести разработки параллельно. Я не настаиваю на том, чтобы вы подружились. Это уже, как получится. По крайней мере, вражда между вами недопустима.
– Можно задать вопрос, полковник-эфенди? – все так же, не поднимая взгляда на собеседника, спросил Абу Саид.
– Можно. Я слушаю.
– Я в настоящий момент работаю над конкретным проектом. И потому командировка…
– Я понял, – полковник остановил Хайята жестом. – Успокойтесь. Проект продолжается. Командировка во многом зависит от успешности вашего настоящего проекта. Мы будем его рассматривать на пригодность. И испытывать как раз во время командировки. Работайте спокойно…
И последовал жест, словно полковник от мухи отмахнулся. Абу Саид, хотя и в пол смотрел, жест уловил и понял, что относится он к нему. Его отпускают…
* * *Лейтенант Амин эль-Габари, как звали нового помощника, появился в лаборатории во второй половине дня. Его привел и представил офицер службы безопасности лаборатории. Эль-Габари возрастом был лет на восемь-десять моложе Хайята, но, как сразу выяснилось в разговоре, тоже имел иностранное образование. Только учился не в Великобритании, а в Америке, в Принстонском университете, где, как слышал Абу Саид, готовят неплохих химиков, с той только разницей, что в Кембридже химия выделена в отдельную отрасль науки, а в Принстоне она изучается как составная часть естествознания. Соответственно, и уклон там тоже свой.
Конечно, первое, что требовалось узнать, это тему проекта, которым занимался Амин.
– Яды, которые можно сделать на любой кухне и применять в боевых условиях. В том числе и как вооружение диверсионных групп… – без сомнений признался эль-Габари. – А у тебя? Тоже, как мне сказали, какой-то кулинарный вопрос?
– Тоже кулинарный вопрос, – без сомнений согласился и Хайят. – Приготовление на любой вкус на всякой кухне взрывчатых веществ.
– Значит, работать в дальнейшем нам предстоит на одной кухне, – сделал вывод Амин.
– Поместимся, – согласился Абу Саид. – И друг другу не помешаем.
Ни тот ни другой еще не знали, что на Украине, куда они должны были поехать, в большинстве домов кухни тесные, построенные по стандартам, установленным хрущевской властью. Они вообще еще не знали, что им предстоит поехать именно на Украину…
* * *Только после рассмотрения того и другого проекта где-то в верхах, причем рассмотрения без участия авторов, лейтенанта и капитана пригласили на собеседование три человека. Один из них – начальник лаборатории, второй, как потом сказал им первый, представлял службу общей разведки и контрразведки, а третьим был уже знакомый Абу Саиду представитель королевской семьи, непонятно, какую должность занимающий. Но и капитан, и лейтенант уже хорошо знали, что в спецслужбах лучше не задавать ненужных вопросов. Все, что нужно, тебе сообщат. Хотя и спросят для проформы, есть ли вопросы. Но вообще вопросы здесь не любят.
Работы химической лаборатории были одобрены теоретическим советом. Это было самым важным, поскольку теоретический совет состоял из ученых-химиков.
После этого предстояло еще получить одобрение у практического армейского совета. Для чего планировалось провести реальные испытания. Армейский совет не изучает химические формулы, он изучает результат практического применения разработки.
– Капитан, вы полностью отвечаете за заявленную силу взрыва вашего состава? – строго спросил полковник королевских кровей.
– Абсолютно, – с уверенностью ответил Абу Саид Хайят. – Сто шестьдесят процентов в сравнении с гексогеном. Если при взрыве композиции «С-4»[10] происходит расширение газов со скоростью восемь с половиной тысяч метров в секунду, то наш состав расширяется со скоростью тринадцать тысяч шестьсот метров. Есть некоторые неудобства из-за того, что вещество представлено в жидкой форме, но, с другой стороны, это можно рассматривать и как удобство. Следует только приспособиться к использованию. Жидкость можно залить в любое углубление, в любую щель, в любую трещину, например, фундамента здания. Это не дает возможности узкой вынужденной локализации участка взрыва. А учитывая взрывную силу нашего состава, можно дать гарантию взрыва большой силы даже при малых дозах распространения на конкретных объектах.
– Хорошо, – кивнул полковник. – Проверка будет производиться в естественных условиях. Если все пройдет так, как вы описываете, вы в тот же день станете профессором. Это я вам обещаю. Документы уже подготовлены, и осталось только поставить подпись короля. Лейтенант… Ваши усилия не носят такого глобального характера, и потому практических испытаний не будет. А химический анализ уже сделан, и он дал подтверждение вашим выкладкам. Вам осталось только дождаться, когда закончатся испытания, скажем так, «произведения» капитана Хайята, после чего оба вы отправитесь на две недели в тренировочный лагерь бригады имени бин-Турки[11]. Там вас кое-чему слегка подучат, а потом вы познакомитесь и со своим командиром, вместе с которым вам предстоит отправиться в дальние края.
О том, что над ними будет еще какой-то командир, и капитан, и лейтенант услышали впервые. Но оба понимали, что командиры в армии бывают всегда, и даже не поинтересовались, кто будет ими командовать. Все равно они скорее всего этого человека не знают…
Глава вторая
Как и было обговорено в плане предстоящей операции, сначала меня отправили одного. На языке разведки это называется «вывели». Но сути этот термин нисколько не меняет. Выходил на ту территорию я сам. Мне только помогали. Конечно, было слегка приятно, что обо мне позаботились, все просчитали и все узнали. Действовали по системе вывода агентуры, ранее, еще в советские времена, применяемой в военной разведке. Перед тем как вывести агента, высылалось несколько «маршрутников»[12], которые узнавали необходимое для моего безошибочного, не вызывающего подозрений продвижения. В частности, «маршрутники» должны были определить, где стоят посты и кто эти посты занимает – армейцы, «Правый сектор», национальная гвардия или добровольческие батальоны. В каких деревнях на моем пути люди еще живут, какие покинули. А если живут, то в каких домах. Вся эта информация была нанесена на карту, а карта была дана мне на двадцать минут, с тем чтобы я ее запомнил. Я справился с задачей за пять минут, поскольку память у меня была тренированная. Полковник Росомахин не поленился и провел проверку. Я не ошибся ни на одном из его десятка вопросов, все пересказал точно.
В любом случае заботу было чувствовать приятно, и при этом такая забота показывала мне, как разведчику достаточно опытному и умеющему анализировать ситуацию, насколько моим действиям придается большое значение. Это, конечно, повышало мою личную ответственность, но ответственность меня не пугала. К ответственности я привык, сам всегда добровольно взваливая на себя тогда, в прежние времена, будучи командиром взвода, ответственность лично за каждого своего солдата. Иначе было нельзя. Они для меня были как младшие братья, о которых старший обязан заботиться.
Начало моего маршрута было несложным. До Ростовской области меня доставили на вертолете, там посадили на машину с военными номерами и отвезли в погранотряд, где я выспался на год вперед, пока мне не сообщили, что на другой стороне границы, на территории ДНР, меня готовы принять, всем необходимым обеспечить и проводить в дальнейший путь. И даже готовы выделить в сопровождение диверсионно-разведывательную группу из трех хорошо подготовленных бойцов, лучших диверсантов батальона. Пограничники же предложили мне в попутчики симпатичную белую собачку, по породе – из чистокровных дворян. Собачка была начисто лишена агрессивности, но ее природный нюх, как говорили, не имеет в мире аналогов. Она за десяток метров чувствует, что проводник приближается к взрывчатке, и начинает лаять. Для саперов, думаю, такая собачка – просто находка. Но она же в состоянии выдать и меня, и диверсионно-разведывательную группу своим лаем. Во-первых, мне предстояло проходить через минные поля, во-вторых, я намеревался при необходимости в отдельных местах сам выставлять взрывные устройства. На мой вопрос, как собака отличает свои взрывные устройства от чужих, пограничники просто пожали плечами. У них, не участвующих непосредственно в боевых действиях, просто не возникало такой необходимости. И я, несмотря на свою любовь к собакам, отказался от подарка. С собакой я смог бы подружиться. В этом у меня сомнений не возникало. Еще не родилась, наверное, собака, с которой я не смог бы подружиться. За свою жизнь, с самого детского возраста, сколько себя помню, собаки у меня не было только тогда, когда я в военном училище учился. Но там я дружил с собаками, что подкармливались возле столовой. А так держал собак самых разных пород, от откровенных добряков до суровых сторожевых. И в спутники себе всегда выбрал бы собаку, а не человека. Тем не менее, согласно предупреждению пограничников, я представил себе, сколько проблем может создать собака, натасканная на поиск взрывных устройств, и отказался.
До границы мы доехали на «уазике». Провожал меня капитан, начальник разведки погранотряда. Встали в стороне от дороги, уходящей в сторону границы. Долго рассматривали противоположную сторону. Капитан дважды звонил и оба раза убирал трубку, ничего мне не сообщая. И только после третьего звонка сказал:
– Все. Мы – вне зоны видимости американского спутника. Он – за горизонтом. С Богом! Вперед по дороге. Через два километра вас встретят две машины. Там вас подготовят, вооружат и отправят дальше…
Я прощально поднял руку, поскольку все сказанное напоследок капитаном знал и без него. Вся подготовка выполнялась оперативным отделом диверсионного управления ГРУ. И даже инструкции для пограничников разрабатывались там же, теми же офицерами-оперативниками, хотя на инструкциях и ставилась виза ФСБ. Как ни крути, а погранвойска входят в подчинение ФСБ, где любят контролировать все и всех.
Мне осталось только подправить на плечах лямки стандартного рейдового рюкзака, спуститься с высоты на дорогу и быстрым шагом, таким быстрым, что простой человек рядом со мной вынужден был бы просто бежать, направиться в Украину. Пересечение границы отметилось сломанным шлагбаумом и разваленной кирпичной будкой на той стороне. На нашей стороне когда-то тоже была будка, от которой осталось только бетонное основание, заметное даже в темноте. Но будку пограничники, видимо, по бедности или по привычной бережливости, похоже, увезли. И шлагбаум, по идее, должен был быть с двух сторон, но на нашей его не было даже сломанного. Похоже, тоже увезли. Но, имея собственную задачу, я не стал искать глазами место, где он был установлен. Какое мне было до этого дело!
Углубившись в сопредельную территорию на километр и оказавшись в тени окружающих дорогу деревьев, которые прятали меня от яркой и тонкой молодой луны, я шагнул за ствол дерева, вытащил из поясной кобуры на спине пистолет «СПС»[13] и приготовил его. Соблюдать собственную безопасность я всегда предпочитал сам. Но опасность я ждал не от тех людей, что дожидались меня на двух машинах впереди. Опасность могла появиться откуда угодно, поскольку даже пограничники на нашей стороне многократно слышали, что украинская сторона посылает в мятежные республики одну диверсионно-разведывательную группу за другой. Необученные, плохо подготовленные на скорую руку американскими инструкторами украинские диверсанты на что-то серьезное были способны мало, тем не менее от автоматной очереди из кустов даже бронежилет не всегда спасет. Я на эту операцию выбрал бронежилет от оснастки «Ратник», как самый надежный из всех, которые я знал, а знал я их множество, и из разных государств, умеющих ценить безопасность своих военнослужащих. И к тому же этот металлокерамический бронежилет был самым легким по собственному весу. И камуфлированный костюм я предпочел из того же комплекта. И только по одной причине. Этот костюм умеет скрывать тело бойца от тепловизора. Я сам однажды пытался в тепловизорный прицел снайперской винтовки рассмотреть в темноте человека в оснастке «Ратник». И не мог ничего понять. Я видел какие-то три пятна. Одно побольше, относительно малодинамичное, хотя человек, на которого я смотрел, шел, а два других значительно меньше и динамичные. И только снайпер объяснил мне, что большое светящееся пятно – это лицо бойца, которого я рассматриваю. Два пятна поменьше – незащищенные руки. Неопытный снайпер, не встречавшийся с такими костюмами, не поймет, в чем дело. Я не знал, будет ли кто-то рассматривать меня в прицел или в бинокль. Но куртку для костюма я себе выбирал специально с рукавами подлиннее, чтобы была возможность спрятать руки. Правда, на голову я надел только вязаную шапочку вместо шлема, поскольку шлем считался средством связи внутри подразделения, а я пока был один. А шапочка была привычнее и удобнее. Но в ГРУ у меня была договоренность: когда я выйду на связь и затребую себе группу, которая сейчас для меня подбирается и готовится, группа доставит мне в том числе и шлем. Кроме шлема будет доставлено оружие и необходимое оборудование, которое я отмечу в перечне. Причем с перечнем меня познакомили заранее, чтобы я знал все, что могу затребовать. Сам перечень был сохранен у полковника Росомахина. Я только ознакомился с ним и запомнил наименования оружия и оборудования по порядковым номерам. Росомахин по своей привычке и это проверил. Заставил меня выборочно что-то называть и сообщать номер. Я опять ошибки не допустил. Память не подводила. Из средств связи у меня была только трубка смартфона. Но не моя личная трубка, а выданная в ГРУ трубка «Блекберри» с собственной кодировкой разговоров. Систему кодировки взамен стандартной в ГРУ написали самостоятельно. И, прослушав мой разговор с кем-то, у кого будет такая же трубка, можно было услышать только какое-то бульканье, и больше ничего. Однако ГРУ и это показалось недостаточным. Трубку в дополнение взяли на контроль спутника, и при попытке подключить прослушивание спутник сразу заблокирует разговор. Конечно, перестраховка, но специалистам виднее, где нужно перестраховаться. При необходимости позвонить на любую другую трубку, не имеющую системы кодирования, я эту систему просто должен отключить, иначе меня не поймут. Точно так же необходимо поступать при входящих звонках. Таким образом, не намереваясь слишком часто звонить в диверсионное управление ГРУ, я решил, что буду систему кодирования держать постоянно выключенной и включать ее только при контактах со своим командованием. Sim-карта при этом оставалась моя родная. Значит, не возникало необходимости сообщать всем свой новый номер.
Брать с собой автомат я не стал. Мне его доставит группа поддержки, когда прибудет. Пока я могу обойтись и пистолетом. Тем более что стреляю из него на дистанции до сорока метров, практически, без промаха. Если дистанция больше, уже возможна некоторая неточность, тем не менее процент попадания у меня высокий. На грудь я повесил большой футляр бинокля с тепловизором. Зарядное устройство тепловизора находилось в самом футляре. И еще я предпочел повесить себе на голень под штанину «НРС-2»[14] в ножнах. Люблю это оружие за его тихую работу. Причем одинаково тихую что при выстреле, что при использовании вороненого лезвия, у которого блестит только самый краешек заточки. Затачиваю себе ножи я всегда сам и довожу их специальным бруском с мелким алмазным напылением. Пока это было все мое вооружение, не считая обычного для спецназа ГРУ, спрятанного. К спрятанному относится обычно жила от металлического троса, которая вплетается в боковой шов штанов, а при извлечении оттуда становится опасной удавкой, и два гвоздя в подошве берцев. Один гвоздь заточен под маленький нож, второй под отвертку. В подошве высверливаются два отверстия диаметром чуть меньше толщины гвоздя или даже такого же диаметра, но тогда чуть короче длины самого гвоздя. И туда, в эти отверстия, гвозди вбиваются. За день носки берцев пыль и грязь плотно садятся на шляпки, которые становятся невидимыми. В какой-то сложной ситуации это может сгодиться. Помимо своей заточки, те же гвозди могут играть роль рукояток для удавки. Но я обычно предпочитаю найти хоть какие-то куски дерева для рукояток. Просто две ветки с дерева отломить, и этого хватит. Или две щепки подобрать рядом с дорогой. Или оторвать от двери, или от оконной рамы. С рамы проще всего снять штапик. Это можно сделать даже пальцами, не пользуясь никаким инструментом.
Убрав пистолет в кобуру, я двинулся дальше, но уже не по дороге, а по опушке леса. Пограничники предупредили меня, что здесь, неподалеку от границы, лес не заминирован, как во многих других местах, и пройти здесь можно без опасения. Это сообщение пограничников вызвало в моей голове несколько дополнительных вопросов. Украинская сторона многократно заявляла, что из России через границу с ДНР и ЛНР мятежным республикам поставляется оружие. И требовала возвращения себе контроля над этим участком границы. Сюда, к дороге, казалось бы, должен лежать прямой путь всех диверсионно-разведывательных групп. Так, наверное, в действительности дело и обстоит. И именно потому лес вокруг дороги не минируется. Одна ДРГ сменяет другую. Если первая поставит минное поле, то вторая или третья группы могут на этих минах подорваться. То есть отсутствие минирования на участке, в котором украинская сторона заинтересована, должно не успокаивать, а настораживать. И именно потому пошел я не по дороге, а по опушке леса. До машин оставалось недалеко, и потому я загодя, с дистанции, дважды щелкнул замками крышки моего бинокля с тепловизором. Эти замки мне не нравились тем, что они издавали щелкающий звук при открывании. И избавиться от этого самостоятельно, без помощи специалиста, я не сумел. Пришлось мириться и принимать превентивные меры, то есть открывать футляр заранее…
* * *Голоса я услышал раньше, чем увидел за поворотом сами машины. А потом, когда приблизился точно так же по опушке леса, не покидая тень, и увидел. Их было, как и обещали, две. Четыре человека стояли рядом. Один из них смотрел в бинокль на дорогу впереди. Судя по очертаниям, бинокль был простой, даже без прибора ночного видения, не говоря уже о тепловизоре. Увидеть он позволял мало. Луна светила не всегда, поскольку тучи в небе плыли плотные и тяжелые, грозящие затяжным весенним снегопадом или даже дождем. Пока, слава Богу, не было ни того ни другого. Снегопад мне весьма даже некстати, поскольку мне еще переходить линию разграничения между армией повстанцев и украинской стороной, и следов при переходе лучше не оставлять. Против дождя я ничего не имел. Дождь в дорогу, гласит примета, это к окончательной удаче. Но эти тучи закрывали луну и сильно ограничивали видимость встречающим меня. Выдвинувшись ближе, я вытащил свой бинокль, чтобы лучше рассмотреть их. И только тогда обнаружил, что встречающих не четверо, а семеро, но двое лежат под передней машиной, выставив автоматные стволы в разные стороны от дороги, а один под второй машиной, и ствол его автомата смотрит в сторону леса передо мной. Я сначала не понял такой расклад сил. Если кто-то лежит под машинами, страхует, значит, есть опасность. Почему тогда другие не прячутся от опасности? Почему стоят открыто, если есть возможность спрятаться и залечь? Потом сообразил, что четверо тех, кто остался, просто под машиной не поместятся в силу своих солидных габаритов. Даже серьезный дорожный просвет «уазиков» не даст возможности этим людям залечь. И тогда… Тогда, значит, их не семеро, а больше, потому что и в машине наверняка есть люди, скрывшиеся за занавесками из обычных бронежилетов, как всегда делают в районе боевых действий в небронированных машинах. Но меня через пограничников предупреждали, что этот путь – самый безопасный. Впрочем, пограничники плохо знают обстановку по другую сторону границы. И если ополченцы говорят им, что здесь самый безопасный участок, это вовсе не дает гарантии, что он безопасный. Просто он более безопасен, чем, по мнению ополченцев, другие участки.