Первый к бою готов!

– Моей-то сороке вообще ничего сказать нельзя. Это уж я ученый... По всему свету за пять минут разнесет... И переврет все...

– Вот-вот... – я даже пальцем капитану внушительно пригрозил. – Задержанная где?

– В «обезьяннике». Несолидно, конечно, такую дамочку там держать – там у вас такая сегодня публика подобралась... Водилы с тех машин – самые приличные, хотя не брились уже неделю. Привести на допрос?

– Без тебя, когда надо будет, приведут... Можешь забирать группу и отправляться восвояси. Я вашему начальнику позвоню, похвалю вас... Аккуратно работали, четко, молодцы...

Капитану, я видел, очень хотелось еще поучаствовать в «большой операции», но я откровенно отшивал его, и возразить он не мог. Ушел, а я тут же обещание выполнил – позвонил начальнику отделения и похвалил его группу захвата. Каждому начальнику такое приятно услышать, отчего же не доставить человеку удовольствие... Мало ли, придется еще обратиться... Я сам еще два года назад замом в отделении был, знаю, как редко удается похвалу заслужить...

* * *

Сначала я водителей-дальнобойщиков допрашивал, подробно записал сцену с попыткой ограбления контейнера, вызвавшей у водил подозрение, «пробил» по базе данных номер «Ниссана Патрол», который один из водил записал.

– Что ты мне «вешаешь»... – сказал я, глядя в компьютер. – Есть в Москве машина с таким номером, только это «Хендэ Акцент», а не «Ниссан Патрол»... Владелец – артист театра и кино... Известный человек...

Я минуту подумал, потом потребовал:

– Давайте данные на тех четверых, что с вами были...

Дальнобойщики переглянулись. Как и было просчитано, они данные на свидетелей не записали. Если ограбление не состоялось, значит, и записывать нечего... Предполагать, что в машину подсунули наркоту, водилы не могли.

Если бы дело развивалось по-настоящему, я поморил бы их камерой дня три. Сейчас они просто мешали, и парней отшить стоило побыстрее.

– Где ночевать собирались?

– У «Евразии» своя гостиница... Со стоянкой...

– До завтра – матерь вашу! – свободны, пока я все проверю... Завтра к двенадцати часам – ко мне... Если уедете, на себя пеняйте... С трассы снимут, машины там и оставят, а вас в наручниках в камеру...

Но водилы и этим были довольны...

Я подписал им пропуска и отпустил...

* * *

Допрос же Анжелины Михайловны Качуриной я специально оттянул до самого вечера. И начал-то его уже под конец рабочего дня, чтобы начальство случайно в кабинет не заглянуло. Но у нас начальство не любит по вечерам задерживаться, и правильно делает, иначе мы все бы в нищете жили... Да и потому еще торопиться не надо было, что Качуриной следовало к допросу соответствующим образом подготовиться. А то приведи ее прямо из кабинета, она рогом упрется и будет адвоката требовать. А сейчас, когда рядом с бомжами и битыми шлюхами посидела три часа, она рада-радешенька, что я ее на допрос вытащил. От бомжей за три километра мочой воняет – никакими французскими духами не спасешься, сама, кажись, уже тоже провоняла. А у одного из тех синих стервецов старая рана в голове, и в ране черви копошатся. Приятно дамочке посмотреть. Я этого бедолагу-ублюдка специально настропалил, чтобы он к Качуриной все норовил поближе сесть и поговорить по душам. Вот уж она, наверное, по «обезьяннику» – матерь вашу! – поскакала... И ко мне прибыла в настроении подходящем, весьма уже к необходимой истерике близком. А я тут еще добавил ей, положив на стол акт экспертизы из другого дела, настоящего.

– Вот, уважаемая Анжелина Михайловна, предварительный акт экспертизы. Две посылочки, что к вам пришли, содержат чистый героин, предположительно афганского изготовления... Афганский, знаете ли, легко определяется. Он чище другого. Они ацетон хороший используют. А в тех пакетиках, что нашли в вашем кабинете за книгами, героин, стало быть, из другой партии. Похуже будет...

– Господи, разбуди меня... – обхватила Качурина лицо ладонями и размазала краску на правом глазу. Женщина она состоятельная, могла бы, наверное, позволить себе такую краску, которая не размазывается. Есть же, кажется, такая...

– Проснуться вам придется, судя по всему, в камере СИЗО... Знаете, что это такое?

– Что такое? – растерянно переспросила она.

– СИЗО – это следственный изолятор. Но вы уже, наверное, привыкли... Там в камере такая же публика, как у нас в «обезьяннике», только немного покруче. Вы, главное, сразу не давайте себе на шею сесть... Там опытные уголовницы верховодят, если слабину дадите, издеваться будут... Чуть что, сразу ногтями в физиономию, и не бойтесь последствий... За себя постоять сначала придется, без этого нельзя. И контролерам не хамите. А то в женском отделении контролерши злые... За одно слово, за интонацию, за взгляд даже изобьют и нос сломают... Такие изуверки...

Она уже готова была умереть, только бы в «обезьянник» не возвращаться, и убить, чтобы в СИЗО не попадать. Вот в таком состоянии я и начал проводить допрос, незаметно поглядывая на часы. Задавал вопросы, медленно записывал ответы, чтобы было о чем еще поговорить до назначенного времени «Ч». А когда это время наступило, раздался телефонный звонок.

– Подполковник Петров, слушаю... – ответил я деловым усталым тоном. – Да, Виктор Нургалеевич... Да-да... Мы давно это дело разрабатывали, товарищ генерал... Так... Да-да, я понял... Она у меня сейчас сидит... Допрос веду... Нет, товарищ генерал, вину не признает... Говорит, это или случайность, ошибка, или провокация... Ну как же, Виктор Нургалеевич... Да обвинения-то я могу хоть завтра предъявить... Лучше бы в СИЗО... Понял, товарищ генерал... – я встал по стойке смирно, чтобы видно было, что меня отчитывают и дают втык – матерь вашу! – по всей форме. – Так, хорошо, товарищ генерал. Я понял... До свидания...

Я положил трубку и посмотрел на Качурину, слушавшую внимательно, самым тяжелым взглядом, какой только смог из себя выдавить. Я, конечно, не Онуфрий. Будь у меня его взгляд, я давно уже руководил бы следственным управлением всего МВД, потому что от такого взгляда самый закоренелый со слезами «в признанку» пойдет... Но и мой взгляд ее припугнул...

– Прочитайте и подпишите протокол... На каждой странице подпишите: «С моих слов записано верно», и подпись... Потом я возьму с вас подписку о невыезде... И... Защитнички у вас выискались... Я выведу вас... Там вас в «Хаммере» тот ваш юрист, наверное, уже ждет... Если не ждет, то скоро подъедет... Хороший, наверное, юрист, если его серьезные ментовские генералы слушаются... Меня бы так слушались... Я ведь тоже юрист по образованию... Тогда бы и преступлений было меньше...

Столько горечи и обиды было в моем голосе, столько стыда за испытанное унижение, когда почти раскрытое дело пытаются завалить звонком сверху, что я всерьез пожалел свою загубленную жизнь. Надо было в артисты идти, а не в юристы – матерь вашу!..

А Качурина и протокол читать не стала – подписала не глядя и торопливо, дрожащей рукой. Психологическая обработка была выполнена точно и тонко. Она уже сломалась и готова на все, лишь бы сюда не возвращаться. Сейчас Онуфрий дело докончит. Он в таких делах большой спец... За что и уважаю...

Я оформил подписку о невыезде. Она с разбегу подписала и ее. И сразу встала, готовая галопом скакать к выходу.

– На днях я подготовлю обвинительное заключение, – все же постарался я испортить ей настроение. – Тогда уже не генерал, а суд будет решать, где вас содержать до судебного заседания. Скорее всего, придется переселиться в СИЗО. По такой серьезной статье... Я не помню случая, чтобы суд оставлял человека под подпиской...

– И что мне грозит? – наивно спросила она.

– От двенадцати до двадцати лет в исправительной колонии строгого режима. Объем героина большой. Могут по верхнему пределу дать... Это уже не от меня, а от прокурора зависит... – пообещал я, поднимаясь из-за стола, пока она не вспомнила про вещи, которые у нее забрали. Хотя сумочку вернуть все же придется. Ключи от дома, от машины, документы – это ей необходимо. Из всех вещей меня интересовал только мобильник, который уже подавал несколько раз свой развеселый голосок, и я во избежание лишнего шума в кабинете просто выключил его. Но отдавать его, даже если попросит, нельзя. Контакты Качуриной необходимо в ближайшее время исключить, чтобы они не помешали Онуфрию. Поэтому на вопрос о мобильнике я подготовил версию о необходимости исследования ее последних телефонных контактов...

Она на радостях и про мобильник не вспомнила...

* * *

Онуфрий подъехал, как раз когда мы вышли на крыльцо. Я спускаться не стал, а Качурина вприпрыжку поскакала к машине. Машина высокая, не каждый сразу заберется в такую, а она просто влетела в открытую дверцу. И сразу, дверцу не закрыв, пристегиваться стала. Это, как я понял, чтобы я не смог, передумав, ее из кресла вытащить...

Я презрительно рожу скривил и руки на груди скрестил. Это условный знак, понятный Онуфрию. Если я в такой позе, значит, дело идет в лучшем ключе и ему необходимо продолжать сразу додавливать ее, пока горяченькая...

Онуфрий сигнал принял...

* * *

– Ты еще не уходишь? – спросил дежурный.

Тон я уловил и вовремя среагировал, чтобы в ловушку не попасть. Ловушки для дураков у нас устраивать умеют. Попадешься – радоваться долго не будешь...

– Дел полно... Да сейчас пойду... У меня важная встреча... Серьезные документы должны передать... Как раз чего прокуратуре не хватало... А то дело «висяком» могло стать... А что ты хотел?

– Вызов срочный. Послать некого. Все в разгоне... Одни стажеры остались... С ними кого-то надо бы...

– Приедут опера, сами и сгоняют... – на уговаривающем тоне меня не купишь. Согласишься – самое малое до утра застрянешь. Не в первый раз такое...

В кабинете я заварил в большой кружке крепчайший чай, чтобы голову освежить, но выпить не успел, когда позвонила Людмила, жена старшего брата.

– Сережа, здравствуй, ты как сейчас, очень занят?

– Привет. Я всегда очень занят. А что от меня требуется?

– Ленька опять бесится... Я уж от соседей звоню, домой идти боюсь... Ты ж знаешь его... Три дня подряд не просыхает... С тех пор, как ты уехал... То в стены головой колотится, то плачет... На меня, только подойду, то рукой, то ногой машет... Попадет, кто меня собирать будет?..

Она у брата хрупкая. Если Ленька рукой или ногой попадет, уже собрать Людмилу не удастся... Я его много раз предупреждал, а он говорит, что только отмахивается, чтоб не доставала... Никогда, говорит, не бил и не ударит...

Вот так всегда бывает. Как я со спецназовцами брата встречаюсь, он словно чувствует и куролесить начинает... Отставной капитан... Командир роты... Хоть бы постеснялся... А то ведь не Людмила, так соседи ментов вызовут, и я помочь не смогу... В ихнем отделении у меня отношения с начальником плохие... И на меня тень ляжет... Это только на словах – брат за брата не ответчик... А зачем тогда близких родственников в анкетах указывать?..

– Ладно, Люда, сейчас заеду...

* * *

Закон подлости в очередной раз сработал. Как назло, по Москве проехать было невозможно. Вроде бы по времени пора и рассосаться пробкам. А они только растягиваются. Больше часа добирался, хотя это и недалеко.

Двор дома, где брат живет, мне никогда не нравился. Шпанистое – матерь вашу! – место... Там мой новенький серьезный «Лексус» оставлять без присмотра страшно. Спуститься с четырнадцатого этажа не успеешь, машину уже разбомбят и разгромят, несмотря на сигнализацию. А я не спецназовец, как брат, чтобы из окна с парашютом прыгать...

Подъезжая к кварталу с улицы, я подумал было загнать машину на охраняемую стоянку к какому-то офису неподалеку, не знаю даже, что там за офис... Я там уже оставлял как-то раз. Стабильная ситуация – сто рублей охраннику сунешь, он твои погоны уважит. Беда только, что от этого офиса идти через перерытый пустырь по грязи, да и с братом разговаривать долго я не собирался. И решил прямо к подъезду подкатить. Там хоть из окна за машиной посмотреть можно. А если кому проехать надо будет, через бордюр объедет.

В нужном мне подъезде светились все окна. Обычно не все светятся. Как-то странно это выглядело, словно бы в праздник... И люди на дороге толпятся, словно что-то там случилось. Подъехал ближе и возле подъезда толпу увидел. И в газоне рядом с тротуаром тоже. Меня увидели, расступились. Не передо мной, а перед моими погонами, понятно...

Брат лежал в газоне, исковерканный от удара. С четырнадцатого этажа без парашюта даже спецназовцу прыгать не рекомендуется. У Леньки ведь больше тысячи прыжков... И все удачные... А в этот раз парашют забыл...

Я наклонился, пульс прощупал. Глупо, конечно, не может быть пульса после такого падения... Но все равно долго теплую еще руку держал, словно на что-то надеялся. А потом ладонью глаза ему закрыл. Они закрываться никак не хотели – в небо были устремлены, в темное и тучами покрытое... И болью были наполнены... Ленька после плена, как говорил, ни одной ночи нормально не спал – от боли страдал... Двенадцать с лишним лет...

– Людмила где? – спросил я.

– Кто? – из темноты за моей спиной прозвучал встречный вопрос.

– Людмила – жена его...

– Дома, наверное... Ей с сердцем хреново... На глазах у ей... – сказал пьяный косоглазый мужичок. – Сквозь стекло, дурак, прыгнул... Открыть не мог... Бабе теперь еще и стекло вставлять, а не то все батареи разморозит, весь дом, считай, без тепла останется... Не весь, так хотя б подъезд... Тож людям хреново...

Захотелось врезать мужичку между сведенных к переносице глаз, чтоб глаза нормально смотреть стали. Но, когда в форме, этого делать нельзя... Неправильно понять могут... Или делать это следует в своем кабинете, где посторонних нет и некому накапать на тебя, что ты глаза человеку умело выправляешь...

– Милицию вызвали?

Вопрос был лишним, потому что милицейская сирена уже звучала, приближаясь.

Я не стал ждать ментов рядом с братом. Вошел в лифт и нажал кнопку четырнадцатого этажа. Дверь в квартиру была распахнута. Окно в большой комнате зияло проломом. Осколки еще висели по краям рамы. В дверях спальни две женщины стояли, незнакомые. Наверное, соседки. И еще кто-то что-то говорил в самой спальне. Я заглянул. Людмиле мерили давление. Она лежала на кровати с закрытыми глазами. Я не стал заходить. Сел к столу, где на тарелке были соленые огурцы порезаны кружочками и стоял наполовину наполненный стакан с водкой. Пустая бутылка валялась под столом на боку. Там же, рядом с бутылкой, лежала раскрытая общая тетрадь с какими-то записями. Я узнал каллиграфический почерк брата, основательно подпорченный хронической пьянкой, и поднял тетрадь. И, сам не зная для чего, сунул ее в карман форменной куртки...

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

1. ОНУФРИЙ

Я плавно вдавил педаль газа, отъезжая от ментовки, а она отворачивалась, стараясь на крыльцо не смотреть, где все еще стоял подполковник Петров. Руки на груди скрестил, как памятник. Сигнал подает. Я понял...

Естественно, в таком незавидном положении оставлять Анжелину одну было нельзя. Нельзя было этого делать и по другой, более прозаической причине, нежели человеческое отношение к своей любимой на данный момент жертве, – чтобы не допустить подсказок со стороны и наградить большим количеством своих подсказок. И домой отвозить ее тоже не стоило, потому что, не дозвонившись на мобилу, знакомые и домой могут позвонить – некоторые люди знают еще номера квартирных телефонов и даже пользуются ими. Разговоры об обыске и о задержании наверняка уже пошли и в фирме, и в кругу близких и дальних знакомых, и найдется много желающих помочь. Один сердобольный умник адвоката предложит, а то и трех сразу, чтобы дать каждому из них серьезно заработать, а адвокаты потом и самому сердобольному умнику что-то «откатят», другой предложит своими связями воспользоваться, но за пользование связями тоже платить придется. Моя задача выглядела просто – хотя бы на один сегодняшний вечер удержать ее от всяких контактов. И дожимать до такого состояния, чтобы она, как говорится, сама созрела для правильного решения... Звонить будут мне, это предусмотрено планом. Звонить будут несколько раз, якобы разные люди... И будут передавать «сведения»... Моя квартира вполне подходит для продолжения работы, хотя зеркал там пока недостаточно много...

Анжелина всю дорогу подавленно молчала, переваривая происшедшее с ней, и поняла, куда мы едем, только после того, как я остановился во дворе.

– Мне бы домой... – сказала неуверенно. Настолько неуверенно, что я, ожидавший более настойчивой просьбы, вынужден был оставить про запас свои заранее подготовленные аргументы. Для начала можно и мягкие уговоры проявить. Это тоже действует...

– У меня лучше... – сказал я почти твердо, но просто, как о вопросе давно решенном.

– Хочу в ванну на три часа залечь... И глаза закрыть... На три часа утонуть хочу...

– Кажется, у меня тоже где-то ванна была... – заметил я. – А три часа времени я тебе выделю... Может, даже четыре... – И добавил уже мягче: – У меня ванная большая, хорошая, с джакузи... Напряжение снимает, станешь свежая и стойкая, как гриб мухомор...

– Мне переодеться надо... – она настаивала робко и неуверенно. У нее, наверное, просто сил не было на сильное противодействие. – Ты даже не представляешь, где я была... Они меня за решетку сунули... В клетку... Со всякими... Там бомж какой-то... У него рана на голове... И черви в ране... Он все ко мне поговорить о жизни лез...

– Бомжи любят рассказывать, какими они были раньше значительными людьми... – сказал я со знанием дела. – Рассказывал?

– Рассказывал...

– Я рассказывать о себе не буду, у нас есть еще о чем поговорить... К тому же я не бомж, и раны на голове в настоящий момент у меня нет, тем более с червями... Пойдем... Информация будет поступать ко мне домой...

– Какая информация? – не слишком заинтересованно спросила Анжелина.

– Важная... Касающаяся тебя...

На первом этаже я позвонил в квартиру к дворнику. Вышла его жена, но дверь широко не раскрыла, чтобы не высунула наморщенный в рычании нос Марфа, овчарка дворника.

– Дома дядя Леша?

– Алексе-ей... – позвала она.

Дядя Леша вышел, и Марфа все же выскользнула, подозрительно нас обнюхала. Но при хозяине она агрессивности не проявляла, хотя не проявляла и приветливости. По крайней мере, хвостом не пошевелила. Анжелина, кажется, даже не заметила, что собака ее обнюхала.

Я молча протянул дяде Леше пятьсот рублей и ключи от машины.

– Понял, Стас Палыч...

Это мой персональный охранник, золотой и честный человек. За пятьсот рублей, когда мне не хочется отгонять машину на стоянку, дядя Лешка ночует в машине вместе с собакой. И я и он довольны. Три-четыре раза в месяц – и ему уже существенная прибавка к зарплате...

* * *

Вопреки угрозам и непоколебимым вроде бы законам физики Анжелина без проблем уложила обещанные три часа минут в двадцать... То есть не смогла долго в ванне сидеть и отмокать от нервной обстановки «обезьянника». Я предполагал это заранее, потому как предупредил ее, что «зарядил» информацию на поиск. Я дал ей надежду вместе со мной побороться за свое оправдание. Это ее небольшой и нестремительный «взлет», необходимый для последующего «падения», потому что без «взлета» и «падения» соответствующей степени тяжести не бывает. А вот «падение» после «взлета» бывает очень утомительным для нервной системы. «Взлет» – «падение»... «Взлет» – «падение»... Много раз повторяются... Это изматывает предельно, теряется ориентация в событиях, хочется немедленного – немедленного! – выхода из ситуации... И я начал ее изматывать... Конечно же, она сидела в ванной и думала о том, на что я обещал дать ей хоть какие-то ответы. И, выйдя в комнату в моем махровом халате с рукавами, закатанными до локтя, подметая пол полами, увидела меня задумчиво сидящим в кресле с трубкой мобильника в руке.

– Звонили? – с надеждой спросила, прикладывая к мокрым волосам полотенце.

– Кто такой Гантов Александр Витальевич? – вопросом на вопрос ответил я.

– А что? – не поняла Анжелина и сощурилась, как от неприятного воспоминания. Не надо ей так щуриться, это делает ее некрасивой и сразу подчеркивает морщинки вокруг глаз. В другое время на морщинки внимания не обращаешь, а стоит только сощуриться, глаз за них цепляется. В ее положении можно было бы себе и имиджмейкера завести, который не только речи готовит и одежду подбирает подходящую к каждому отдельному случаю, но еще и за манерами следит.

Но, наверное, ей и правда было неприятно вспоминать этого человека. Мне на ее месте это тоже было бы неприятно.

– Кто он такой?

– Был у нас одним из исполнительных директоров... Два года проработал... Директор сектора реализации...

Очень скромно, Анжелина Михайловна... Так скромно, что это не дает никакой информации человеку, желающему помочь тебе. Так нельзя, так ты себя не доведешь до соответствующего состояния, потому что я не смогу помочь тебе в это состояние войти. А тебе войти в него необходимо...

– Что еще можешь про него сказать?

– При чем здесь Гантов? – она явно не желала входить в подробности и поднимать на поверхность пену от старых неприятностей, когда новые весомой волной налегли.

– На тебя сейчас работают три высококлассных специалиста из КГБ... – сказал я.

– Из ФСБ... – поправила она с легкой агрессией в голосе. Значит, ванна пошла ей не на пользу. Анжелина начала голову поднимать, и ее стоит чуть-чуть опустить ближе к настоящей ситуации, пригнуть, чтобы не вошла во вкус и быть агрессивной больше не смела...

– Нет, в ФСБ они не работали... Они работали в КГБ, а потом стали работать на себя... Частный сыск... Но специалисты высочайшего класса, каких в нынешней ФСБ не осталось... Связи потрясающие... Вплоть до Кремля... Многих «на крючке» держат и потихоньку в информационном плане доят. Они задали вопрос...

Анжелина упала в кресло. Обреченно. Таким образом согласилась отвечать.

– У нас с ним были интимные отношения... – начала неуверенно, но тут же голос повысила: – Любовником он моим был. И пытался обокрасть «Евразию»... По-крупному... Я уволила его... Тихо, правда, без скандала... Но – уволила...

– Уголовного дела не заводилось... – сказал я утвердительно.

– Нет... Не заводилось... Около миллиона рублей он увести сумел... В общей сложности... Потом заметили... Я на это рукой махнула... Списали на убытки... Просто выгнала его, и все... Это было как раз накануне нашего с тобой знакомства... Откуда ты про него знаешь? И это все твои спецы?..

– Такие дела всегда следует доводить до логического завершения, – не ответив, выложил я банальную сентенцию, как нечто сокровенное. – А что Гантов делал сегодня на складе? Когда грузовики пришли...

– Нечего ему там было делать... Совершенно нечего... Не знаю вообще, как его пустили туда... Может быть, к знакомым пришел... Он везде старался знакомых на случай завести... Его все знали, он всех знал... Он такой... Обаятельный...

– Тем не менее его пустили, и вертелся он как раз около только что пришедших машин... Кроме того, Гантов был связан с наркодилерами... Его уже привлекали к одному уголовному делу по наркоте, но он сумел вывернуться и выступал только в качестве свидетеля... Четыре года назад...

– Он и сам... Баловался...

Я надолго и красиво задумался, неотрывно глядя на Анжелину. Роль сыщика-аналитика, сводящего концы с концами в таком запутанном деле, мне, кажется, вполне удавалась. Анжелина молча ждала, когда я перестану размышлять. Но размышлять мне было не о чем, потому что все было давно просчитано и каждая деталь должна была появиться в свое время. Она вовремя и появилась. Трубка подала голос, я ответил, выслушал бессмысленную болтовню Толика Волка, кажется, уже успевшего прилично набраться по случаю удачного начала дела, тем не менее расписание звонков пока еще выдерживающего. Хорошо, что он песни петь не начал. С ним и такое может случиться... Но, выслушав его, «перевел» болтовню по-своему, как «перевел» бы и песни, вздумай он их в самом деле исполнить. Тем не менее Толяна я аккуратно и сдержанно поблагодарил...

– Тебе что-то говорит название такой фирмы – «Транссиб»?

– А тебе оно ничего не говорит?

– Я знаю только Транссибирскую магистраль... Из школьных учебников... Это, кажется, была не фирма... И сейчас Транссиба как такового, кажется, не существует... Впрочем, я даже этого не знаю точно...

– Ты вообще по магазинам не ходишь? – она возмутилась, потому что для нее, как для женщины, занятой в торговле, магазин – дело почти такое же, как для священника храм.

– А зачем тогда я держу домработницу? Она ходит по магазинам... Через два дня на третий приходит, делает уборку и приносит из магазинов все, что мне требуется...

– ООО «Торговая марка „Транссиб“, так они официально называются, – наш основной конкурент. Аналогичный профиль, сходные технологии торговли...