Последний день Славена. Том первый
- -
- 100%
- +
Правда, в первый год дело обстояло именно так, как казалось со стороны. Даны, чтобы не совсем потерять к себе уважение, время от времени делали воинские телодвижения, и стягивали к границе с бодричами свои полки. Так они проверяли реакцию противоположной стороны. И по приказу Карла на датскую границу немедленно выдвигались полки франков из близкой Саксонии, усиленные отрядами саксов, которых Готфрид ранее поддерживал, но которых потом бросил на произвол судьбы, носящей имя Карла Великого. Это сдерживало агрессию, поскольку датское королевство не решалось начать войну с королевством франков, точно так же, как сами франки не решались начать войну с Данией – исход такой войны никто не смог бы предсказать, и рисковать всем, чего добились за многие годы, не желали ни Карл, ни Готфрид. Но королевство франков, к тому времени ещё не назвавшее себя Священной Римской империей[74], имело слишком обширные собственные границы, и великое множество беспокойных несговорчивых жителей, которые только и думали о том, как вырваться из тяжёлых лап двух франкских леопардов и не попасть под их молоты[75]. И потому Каролинг не мог заниматься решением только лишь проблем маленького, хотя и, благодаря своему географическому положению, стратегически важного княжества. Да и войска, постоянно расквартированные в Саксонии, снова стали там же, на местах, насущно необходимы, поскольку саксы народ не менее дикий, чем даны, и такой же неуступчивый, и не любят чувствовать над собой чужую сильную управляющую руку. И этим войскам теперь было уже совсем не до помощи восходному соседу. Тем более, что восходный сосед совсем не рвался сделать то, что хотел увидеть Карл и его окружение, где не последнее по влиятельности место занимали высокие церковные сановники. Разработанная одним из умнейших помощников короля, учёным аббатом Алкуином система ненасильственного распространения христианства, основанная на примерах проповедей первых апостолов, действовала, но давала не слишком зримые результаты. Алкуин, как довод, приводил в пример проповеди Павла: «И я, братья, не могу говорить вам, как существам духовным, но как плотским. Подобно младенцам во Христе, я предложил вам напиться молока, а не твердую пищу. Вы бы ещё не возмогли, да и теперь ещё не можете». То есть, аббат предлагал обращаться с новообращёнными и теми, кого планировалось обратить, мягко, питать их материнским молоком, а не хлебом[76], готовить нравственно, прежде, чем принимать в церковное лоно. Тогда, по мнению Алкуина можно было бы избежать того, что произошло с саксами, которые после проповеди в церкви отправляются в свои священные рощи, чтобы принести жертвы Вотану и другим прежним богам. Но Карл был человеком нетерпеливым, и имел обыкновение, когда время затягивало развёртывание событий, доказывать свои аргументы не только логическими доводами и разумными уговорами, но и ударами тяжёлого копья, остриём которому служил воинственный монсеньор Бернар, дядя короля. К тому же Карла очень толкали к такому поведению окружающие, особенно, когда рядом не было Алкуина, и некому было простым рассуждением повлиять на действие. Окружающих понять тоже можно – они всегда были голодны, как любимые королевские волкодавы, и всегда искали, что и где можно ухватить. В уже завоёванных странах Карл учреждал закон и порядок, чем очень гордился. При таком положении, там ухватить ничего не удавалось. А вот когда только начиналось завоевание, тогда грабитель считался героем, и получал не только богатство, но, с благословления Римского Папы, и почести, и славу.
И непонятное положение богатого княжества бодричей многим покоя не давало. Карл, выслушивая своих советчиков, порой начинал вслух сожалеть, что послушался доводов аббата Алкуина, и подписал непростительно мягкий договор с бодричами. И только от него одного зависело, когда доводы аббата вообще перестанут на короля действовать. А для этого нужно было немного – нужно было только доказать активное противодействие бодричей принятию христианства. То, что христианство принял князь бодричей Годослав, не значило ровным счётом ничего…
* * *Князь-воевода распрощался с Годославом и с волхвом Ставром, который, в дополнение к пригляду своего учителя отшельного волхва Горислава, решил сам взглянуть на княгиню Рогнельду, и пошёл к ней вместе с князем бодричей. Дражко же отправился навестить свою матушку, которая в последние полтора года по болезни ног не могла ходить, но жила по-прежнему в правом крыле Дворца Сокола, отведённом Годославом для князя-воеводы. Престарелую княгиню-мать, родную старшую сестру матери князя Годослава, конечно же, давно предупредили о приезде сына, и она ждала его с нетерпением.
Пожилая болгарка Додола, бывшая рабыня матери, срок рабства которой истёк уже два десятка лет назад[77], встретила князя-воеводу в дверях.
– Ждёт она, ждёт… Поторопись… Не волнуй её… – по-свойски подтолкнула она Дражко под бок, чтобы он ускорил шаг.
– Дражко, что ли, пришёл? – из-за занавески спросила княгиня-мать.
Голос, подкреплённый надеждой, хотя всё же слабый, показал, как мать обрадовалась.
– Это я, матушка, это я… – Дражко постарался говорить не громко, как и полагается, как ему казалось, говорить рядом с больными. Точно так же и в его присутствии говорили, когда он три года назад лежал после раны, нанесённой рукой боярского наёмника-убийцы, и мать, тогда ещё ходячая, ухаживала за ним.
– Хвала Свентовиту! Дождалась, значит… Иди сюда, иди ко мне… – княгиня облегчённо и шумно вздохнула.
Додола откинула тяжёлую льняную занавеску.
Когда Дражко уезжал с полком в Баварию, княгиня-мать провожала его в той же комнате, сидя в кресле у окна, и он издали помахал ей на прощание рукой. Сейчас и кресла этого в светлице не оказалось. И весь стол перед пологом заставлен многочисленными глиняными бутылочками с лекарствами и мазями. Значит, княгиня-мать теперь и с постели не встаёт.
– Присядь-ка рядышком, присядь, сынок… – попросила мать.
Лицо её выглядело прежним, только в цвете кожи значительно добавилось неживой восковой бледности, и в глазах не стало заметно былого желания покомандовать. Этого же желания не услышал Дражко и в голосе.
– Извини, мама, что не сразу к тебе прошёл, – Дражко поцеловал мать в покрытый болезненным потом лоб, и присел на краешек широкой внешней скамьи, застланной перинами[78]. – Дела княжества… Сначала доложил Годославу и боярам, потом князь побеседовать наедине захотел. А как только освободился, сразу к тебе…
– Я понимаю, сынок, я понимаю… Ты не последний человек здесь, чтобы сначала своих навещать, а потом уж делом заниматься. И то хорошо, что приехал вовремя. Я убоялась уж, что не дождусь… А теперь, как свиделись, спокойнее стало… Без боязни последние денёчки доживу. Не так много их у меня осталось, хотелось бы в покое…
– Что ты, мама, тебе покидать нас рано, – возразил Дражко.
– Мару[79] во сне видела… Ходит вокруг меня, круг за кругом, и каждый круг всё у́же и у́же… Значит, скоро уже – пора… Обнимет меня скоро, и не выпустит… Но я жизнь прожила, сына взрастила… Жалею вот, что оженить тебя не успела. А так внуков хотела понянчить… Но о том пусть теперь Жели[80] плачут… Но жениться-то тебе давно пора уж… Была б я при ногах, нашла б тебе добрую… А так – сам ищи, да поскорее. Мне уж на это времени не отпущено.
Дражко смутился, не зная, что ответить матери, но она его смущения из-за своего болезненного состояния не увидела.
– Горислава звали? – спросил Дражко у Додолы.
– Сегодня только с утра был… Настои носит…
– Горислав меня из мертвецов воином в одночасье сделал… – вспомнил вдруг князь-воевода события трёхлетней давности.
– Нешто я не знаю, – сказала Додола.
– И матушку он поднимет…
Мать только горько улыбнулась на надежду сына.
– Не поднимет, сынок, уже не поднимет… Сам сказал, чтобы я готовилась с Марой встретиться… А слово Горислава всегда верное…
– Так и сказал?
– Так и сказал…
– Не-ет… Ты что-то не поняла, матушка… Я сам к Гориславу съезжу. Поговорю с ним…
– Что ездить, он к княгинюшке Рогнельде, почитай, каждый день приходит. А от нее ко мне заглядывает. Свидишься, как заглянет. Да он и тебе то же скажет. И сама я чувствую, что пора уже. Устала здесь…
Странно, но Дражко не знал о чём разговаривать с матерью, не находил слов утешения, чтобы облегчить ей муки болезни. Он привык общаться с мужчинами. Тем слово нужное подобрать легче. Только одно слово, и этого хватает. Мужчины многословия не терпят. А здесь что-то другое нужно, но он этого другого не знает, и не умеет. И от этого было жальче мать, было обидно за неё, будто бы он, родной сын, единственный оставшийся в живых из четырёх сыновей, не любит её. Дражко очень любил мать, и без раздумий своё бы здоровье отдал, чтобы помочь ей с болезнью справиться. Но знал, что это невозможно, и оттого казалось князю-воеводе, будто он чего-то матери не додаёт…
Глава седьмая
Выезжали, совсем не отдохнув, ещё до того, как вернулась в крепость посланная в преследование варягов-русов сотня конных дружинников. Воевода Военег дал в сопровождение десяток конных стрельцов и десяток дружинников, строго-настрого приказав им, в случае опасности, перекрыть дорогу, самим костьми, как рогатками, поперёк дороги лечь, но княжескому отряду дать оторваться.
– Всё ж ты, княже, осторожен будь, – настаивал, провожая, воевода Гостомысла, и дёргал себя за короткую седую бороду, стриженную кругом, нервничал. Понимал, случись что с княжичем, спрос с него будет. – Ночь дюже темна, стрельцы издали стрелять не могут… Не нравится мне их настойчивость.
– А кому такое понравится… – хмыкнул Гостомысл.
– Что эт вдруг варяги так тебя невзлюбили? Под самый Славен залезть готовы…
– Не я им нужен, а мой пленник, – сказал княжич, не вдаваясь в подробные объяснения.
– Тогда, тем более… Осторожнее будь… Кто он такой?
– Назвался Вильчаном. Держит себя, как человек знатный. Узнаем…
– Если что, пленному копьё к груди, и приколоть слегка… Тогда отстанут, коли нужен… Ну, Перун над вами, он всех видит…
– Он видит и варягов, а они его не меньше нашего уважают, – отговорился Гостомысл, довольный, что воевода не стал дальше про пленника расспрашивать. – Они тоже ему дары приносят, просят, чтобы пленника нашего освобидил. А за кого Перун сегодня будет, только ему самому и известно. Не нам решать. Ладно, двинем мы…
Ночная напряженная скачка началась от самых крепостных ворот. Толком не отдохнувшие с прошлого перегона, кони воев сопровождения хрипели, но всё же шли ходким ровным галопом, не срываясь в рваный аллюр, обычно заставляющий всадников пригибаться к гриве и приподниматься на стременах. Гостомысл своего коня даже придерживал, чтобы скакать рядом с молодой женой, не умеющий тягаться в скачке на ночном зимнем ветру с опытными воями. Княжеские кони были свежими, в отличие от коней воев, и могли бы себе позволить быстрый бег. Требовалась только воля всадников. В данном случае, воля княжны Прилюды. Но она не была приучена к быстрой скачке, и потому движение задерживала. И ещё лошадь пленника желемую скорость снижала. Впрочем, виноват в этом был не столько сам пленник, сколько только его лошадь. Ему специально, по подсказке сотника Бобрыни, дали такую, чтобы не смог ускакать от охраны. И, кажется, в усердстве перестарались. Лошадь Войномира постоянно норовила отстать. Хорошо хоть, не хромала.
Передохнуть остановились только у ворот следующей маленькой крепостицы, выставленной уже совсем рядом с городом. Здесь вся дружина состоит из десятка стрельцов и десятка лёгких конных воев, которые не столько для сечи предназначены, сколько для быстрого оповещения города о приближении опасности. Крепостица на возвышенности, горка по зимнему обычаю водой полита так, чтобы по льду к стенам не подобраться. Дорога сначала под крепостной горкой кольцом проходит, чтобы все проезжающие под стрелами оказались, и только потом к воротам круто сворачивает. И маленький гарнизон вполне в состоянии не слишком длительную осаду на крепкие ворота выдержать.
– Всё… Дальше можно будет уже спокойно ехать, и носы на ветру не морозить… – решил Гостомысл, и распорядился охране, выделенной воеводой Военегом, отправляться восвояси.
Конники сразу развернули лошадей, чтобы без отдыха успеть добраться до Лосиного брода в темноте. В светлое время, когда рядом с крепостью варяги появились, проезжать таким малым числом рискованно.
– Долго ль нам до дома ещё? – спросила Прилюда, потирая вышитыми бисером меховыми рукавичками докрасна прохваченное ночными морозцем и ветром лицо.
– Щёчки не расцарапай, – засмеялся Гостомысл. – Дадим вот лошадям отдохнуть, и через час будем дома. Даже не торопясь, в час уложимся…
– Я уж скакала когда, думала, как в седле бы не уснуть, – улыбнулась молодая жена. – А то свалюсь лошадям под ноги, вот смеху для мужчин…
– Скоро отдохнёшь… Русалко, что там?
Вопрос, произнесённый совсем другим тоном, был обращён к молодому сотнику стрельцов, командующему в маленькой крепостице. Русалко всматривался с крепостных полатей[81], установленных над воротами вместо башни, во что-то происходящее по ту сторону стен.
– Ой-ё… Твоя охрана, княже, никак назад скачет… Да-да… Они это, они… И за ними кто-то… Прямо под нами, по кругу… Похоже, варяги… Закрыть ворота? А то ведь, чего доброго, на плечах влетят…
– Стрелами отсечь… – дал команду Гостомысл, ещё не видя ситуации, но очень не желая закрыть ворота пред своими же верными воями, и оставить их без подмоги и надежды на спасение. А они, если их преследуют, именно за спасением сюда и должны скакать, и потому на княжича своего надеются.
Русалко давал команды дружинникам.
– Спрячь княжну, пленника не забудь под запор сунуть, – распорядился Гостомысл уже сотнику Бобрыне, осмотрелся, и сам полез по поперечинам, набитым на простое бревно, на полати к сотнику Русалко.
– Я с тобой останусь… – громко и требовательно попросилась вдруг Прилюда, но Гостомысл даже не обернулся, потому что своё распоряжение он уже отдал, а рука Бобрыни аккуратно, но сильно взяла княжну под локоть.
Десяток крепостных стрельцов тем временем взбирался на полати у стен, позицию у по-прежнему распахнутых ворот, ощетинившись копьями, заняли и крепостные конные дружинники, и дружинники сопровождения княжича, так значительно усилившие гарнизон.
Уже громко застучали по защитным щиткам тетивы луков стрельцов. Первые пробные стрелы просвистели, измеряя ветер и отыскивая неверную, едва угадываемую в темноте цель.
– В своих не попадите… – прикрикнул Русалко.
– Как только наши ворвутся, закрывайте ворота! – сверху, только забравшись на полати, дал команду княжич.
И лишь после этого посмотрел за стену. Большой отряд варягов вытянулся по узкой дороге. Не меньше сотни, сразу определил княжич. Дистанция между преследователями и преследуемыми была очень коротка. Опасно коротка… Но даже в безлунной ночи чёрные силуэты на белом снегу рассмотреть было можно.
– Чуть-чуть бы им прибавить… – сочувственно сказал Русалко, и ударил металлической рукавицей по ограде. – Оторваться бы ещё шагов на десяток… Мы бы тогда ворота затворить успели. А так – опасно…
– Не могут добавить, кони усталые, – посетовал Гостомысл. – Стрельцы… Командуй…
Русалко бросился к другому концу полати, чтобы стрельцы, скопившиеся там, по другую сторону ворот, могли его услышать.
– Дайте им на прямую линию выйти, и стреляйте прямо за спину. Отсекайте стрелами передних, чтоб оторвались…
До выхода на прямую линию осталось совсем недолго. Цепочка конников приближалась к крутому повороту дороги, и собиралась миновать его, не снижая скорости.
– В сугроб бы не залетели… – сказал Гостомысл.
– Не должны, у них кони кованы…
Минуту наблюдали молча. Сотник пытался подсчитать количество преследователей.
– Многовато их… Трудно будет с открытыми воротами-то отбиться…
– Отобьёмся! – твёрдо сказал Гостомысл.
Сотник Русалко обернулся к середине крепостицы, махнул кому-то рукой, и крикнул:
– Зажигай!
Эта команда прозвучала для дружинника, занявшего позицию на устроенной в центре крепостицы вышке, где всегда был приготовлен сигнальный костёр из сухих дров, обложенных легкой в огне сухой берестой. Следующая, последняя перед городом крепостица, такая же маленькая, сигнал обязательно увидит и повторит. А оттуда уже и городские стены будут оповещены. И помощь выступит немедля.
Гостомысл на вышку не обернулся, наблюдая за дорогой и драматической погоней. На полати к ним поднялся воевода Бобрыня. Быстро оценил ситуацию, и показал, что такое опыт воя.
– Брёвна есть? – спросил сразу.
– Под стеной… – Русалко понял подсказку без слов. – Эй, подавайте снизу брёвна… Быстрее, с верху берите…
В работу включились немедля и дружинники внизу, и сам княжич, и оба сотника наверху, и стрельцы на вторых полатях. Снизу, бегом поднося необхватную тяжесть, подали пять тяжёлых брёвен, ещё люди поднялись, чтобы помочь, и водрузили обструганные стволы поверх ворот так, чтобы концы выходили на привратные полати.
– Верёвок давайте поболе… Крепкие чтоб… – громко скомандовал молодой сотник.
– Зачем верёвки? – не прерывая работы, поинтересовался старый сотник Бобрыня.
– Брёвна свяжем, сверху сбросим не по одному, а сразу… Как стена будет… Заместо ворот… Вымеряй длину, княжич…
– Дело, – согласился старый сотник.
А Гостомысл концом спущенной верёвки стал мерить расстояние, чтобы перекрыть путь конникам. Последнее бревно уже было поднято, и, как только подали дополнительные верёвки, сотники вместе с Гостомыслом стали связывать брёвна промеж собой так, чтобы между ними могло, при необходимости, ещё одно бревно поместиться. Это, как все поняли без слов, бойницы для стрельцов и копейников. Работали быстро, торопились, и бросали время от времени взгляды за стену. Стрельцы уже свою работу делали, и там, на дороге, падал с лошади то один из преследователей, то другой. Однако, ночь и неровность движения коней, их скорость в передвижении мешали всем выстрелам быть предельно точными. Но работа продолжалась. Необходимо было успеть до подхода противника.
Гостомысл впопыхах уронил рукавицу, которая, слышно было по вскрику, кого-то внизу своей металлической тяжестью ударила.
– Осторожней, там… – крикнул княжич. – Не стой внизу, неравён час, бревно свалится… Как брёвна сбрасывать будем? – спросил Бобрыню.
– Ломаем ограду… И лесину у ворот…
Верхние концы верёвок крепко-накрепко привязали к бревну венца надворотной стены. Несколькими ударами выбили крепления ограды полатей и крайнюю, к стене прилегающую широкую лесину. Измерили, и вторую лесину выбили. Посмотрели, как справились со своей задачей дружинники на вторых полатях, по другую сторону ворот. Там тоже всё закончилось. Теперь сооружение было готово к использованию. Вся сложность состояла в том, что ворота, как все крепостные ворота, открывались наружу – Такие сложнее тараном проломить. А брёвна можно было сбросить только изнутри, перекрыв проход импровизированной связанной стеной. Всадникам проскакать под брёвнами невозможно. Пешие, пригнувшись, смогут пройти хоть наружу, хоть внутрь. Спешиться варягам не долго. Они одинаково хорошо воюют и в конном, и в пешем строю. Но выиграть время задумка Бобрыни и Русалко возможность даст. Кроме того, конники с разгону могли бы ворваться внутрь и натворить немало бед. Пешим так быстро ворваться невозможно. Ворота не широки. И сколько варяги в них выставят воев, столько же выставят и защитники.
Теперь осталось только ждать… Но ждать всем оставалось недолго, потому что стали слышны даже крики погони…
Варяги-русы тоже гнали коней во всю прыть, но и они, похоже, отправившись в преследование, не отдыхали этой ночью, следовательно, их кони не менее измучены, чем кони беглецов. И потому сократить дистанцию никак не удавалось. Но варяги, должно быть, были уверены, что перед таким численно превосходящим противником ворота крепости будут загодя закрыты, и остановившимся перед ними двум десяткам дружинников никуда уже не деться от варяжских мечей. И потому не отставали. Но то один из наиболее резвых, то другой вылетал из седла. Стрельцы в крепости свою работу знали, и выполняли её точно. Дважды стрелы роняли лошадей, и это вызывали гораздо большую задержку, чем падение всадника. Стрела сложного славянского лука легко убивала и лошадь и ведмедя, а всадника была способна прошить навылет вместе с доспехами. И стрельцы продолжали обстрел.
– В лошадей стреляйте, в лошадей… – криком подсказал Бобрыня, но к этому времени стрельцы и сами, должно быть, уже поняли ситуацию, потому что одновременно с криком сотника узкую дорогу перегородили сразу три упавшие лошади, что вызвало небольшую свалку, дистанцию чуть-чуть увеличило, хотя в целом и не остановило поток воинов.
– Готовимся! – подал команду Гостомысл. – Вместе! Готовимся…
Два сотника и княжич бросились к брёвнам, уложенным на краю полатей в неустойчивом равновесии. И одновременно тянули шеи, приподнимая головы над частоколом, пытались всмотреться в дорогу. Но им ничего не было видно. Хорошо хоть, на соседних полатях людей собралось больше, и там нашёлся человек, который самостоятельно принял команду на себя, и громко объявил об этом. Уже застучали по бревенчатому настилу перед воротами крепости копыта передовых коней, уже встали несколько наиболее рисковых дружинников внизу, вплотную к месту, куда должны упасть брёвна, и готовы были потянуть на себя верёвки, закреплённые за створки ворот… Уже последние конные дружинники пересекали спасительную заветную черту, уже и варяги готовились перескочить ту же черту, и оказаться в крепостице, когда раздалось громкое и решительное:
– Да-авай!
Эта команда чуть-чуть запоздала, но дружинник боялся своих задеть, и потому переждал момент. С десяток преследователей всё же проскочило в крепость, где их тут же встретили стрелами и копьями, сразу свалив на землю. Варяги всё же успели тоже ответить несколькими ударами, но их оказалось слишком мало. А весь остальной поток чужих воинов, только что казавшийся грозной таранной силой, которую невозможно ничем остановить, был резко пресечён мощнейшим ударом стены из пяти тяжеленных связанных друг с другом брёвен. Эти брёвна повалили и всадников, и лошадей, ломая кости и круша густую и стремительную человеческую реку. Варяги с трудом, потому что подпирали задние, всё же отхлынули под ударами копий и потоком стрел, что пролетали между брёвен. Но ворота закрыть теперь уже оказалось невозможным. Брёвна свалили и убили сразу четырёх лошадей, и лошади, и смятые воины закрыли створкам возможность повернуться на петлях. А копейная атака из новых и таких непривычных сначала бойниц, и несколько десятков стрел, выпущенных между бревнами ворвавшимися в крепость спасёнцами из Лосиного брода, успевшими развернуться и вступить в схватку, свалили ещё добрый десяток варягов. И, в итоге, перед воротами образовалась куча тел из мёртвых и раненых людей и лошадей. Разобрать такую кучу в спокойной-то обстановке не просто, а в условиях боя вообще невозможно.
– Ещё брёвна тащите! – крикнул Гостомысл, сообразив, что варяги вот-вот опомнятся, спешатся, и смогут проникнуть в крепость, перебравшись через тела погибших товарищей, и поднырнув под висячую стену. И такую сильную реку будет трудно остановить стрелами и копьями, потому что они смогут ещё передвигаться достаточно быстро. Передние своими телами закроют задних, и пока стрелец натянет тетиву, дистанция сократится до расстояния мечного или копейного удара. Конечно, и напор можно сдержать встречным равным напором, но ни к чему лишние жертвы, когда можно всё сделать легче.
Несколько воинов бросилось выполнять команду княжича. От противоположной стены крепостицы подтащили новые брёвна, приготовленные для каких-то внутренних работ. Первые два бревна были успешно устроены под висячей стеной, но когда несли третье бревно, из-за ворот вылетело несколько стрел – некоторые варяги были вооружены такими же луками, как и словене, и умели ими пользоваться не хуже. Но место погибших тут же заняли новые дружинники, так же торопящиеся, знающие, что иначе всем им может грозить гибель. Четвёртое бревно было выставлено нормально – помогли стрельцы сверху и снизу, усилившие обстрел. При переноске пятого ещё трое погибло. Но теперь прорваться в крепостицу с ходу и быстро стало невозможно.
Гостомысл с сотниками уже спустился на тесную привратную площадь, освобождая верхнее место дружинникам, готовым сбрасывать с полатей через стены большущие заранее приготовленные камни. С других полатей такие камни уже летели в варягов. А княжич с сотниками Бобрыней и Русалко, вооружённые мечами, заняли место в первых рядах осаждённых, и не пускали врагов в крепость. Сражение началось уже в полном объёме, какими бывают серьёзные, вошедшие в историю сражения, и красные отблески большого сигнального костра на вышке создавали впечатление битвы за крупный осаждённый город, в котором уже начался обязательный в таких случаях пожар. Ярость и отвага одних встречалась с такой же яростью и отвагой противника, умение владеть мечом или копьём сталкивались с точно таким же умением. Никто не хотел отступать, нанося один за другим удары. Грохотало железо, рассыпались разбитые щиты, с глухим лязганьем гнулись и рвались под ударами доспехи. Люди рычали и кричали, противника пугая и себя доводя до полного неистовства смертельного боя. И никто, ни с той, ни с другой стороны, не задумывался над тем, малое сражение идёт или большое, никто не сомневался в том, что именно его отвага и именно его удар может решить исход боя. Каждый отдавал себя рати полностью и без остатка, подспудно сознавая, что остаток и умение себя щадить могут им больше и не понадобиться…