Схрон под лавиной

Бродить по галерее в темноте – удовольствие не самое приятное. В этом старший сержант Чухонцев убедился уже на первых метрах пути. Он несколько раз неудачно споткнулся и чуть было не упал. Это вынудило его идти осторожнее, ощупью, но такое передвижение занимало слишком много времени. Тем не менее, предполагая, что эмир Гаримханов с одним из бандитов укрылись именно в этой пещере, Слава не решался пользоваться фонарем. Попасть очередью в человека, освещающего себе путь фонарем, – дело несложное, это умеет, наверное, всякий, кто брал в руки автомат. Так что идти без фонаря все же надежнее.

Глаза человека быстро привыкают к темноте. Но видеть он начинает лишь тогда, когда есть хоть какой-то источник света, хоть лучик, хоть далекий проблеск. И не только человек. Даже животные и птицы, которые считаются ночными охотниками, видят точно так же. Ни сова, ни филин, ни кошка ничего не смогут различить в полной темноте. И только летучая мышь благодаря сидящей у нее в голове радиолокационной системе не нуждается в источнике света, поэтому летучие мыши легко и без проблем живут в пещерах. И хотя нарукавная эмблема старшего сержанта контрактной службы Славы Чухонцева носила на себе изображение летучей мыши, он, тем не менее, видеть в полной темноте не умел.

Спасала опять же тренированность…

– Почему у вас на рукаве «сидит» летучая мышь? – спрашивал старший лейтенант Шахамурзиев, прогуливаясь вдоль строя перед началом новых занятий. Занятия по расписанию были намечены на время, когда уже стемнеет. – Я вам отвечу, потому что спецназ ГРУ должен уметь работать ночью точно так же, как и днем, не замечая разницы во времени суток. Кто смотрит на эту разницу, тот проигрывает по всем статьям. Проигрывает еще до того, как началось дело. Вы – не просто армейские разведчики. Вы еще и диверсанты. Вы обязаны уметь выполнять диверсионную работу в тылу врага. Но кто и когда выполняет такую работу днем? Только ночью! Когда человек даже собственную тень не видит. И противник не видит. А вы должны видеть и собственную тень, и противника, и объект диверсии…

Днем рядом с «полосой разведчика»[1] два самосвала выгрузили камни различной величины, и взвод под руководством старшего лейтенанта разносил и раскладывал их рядом с забором, огораживающим периметр городка бригады спецназа ГРУ. Что они сооружали, солдаты не знали. Камни были тяжеленные, руки от такой работы крепли, но уставали. И все же справились они быстро.

– Такие камни в фундамент хорошо заливать, – заметил кто-то из солдат.

– Домой вернешься, натаскаешь себе с ближайшего каменного карьера, – усмехнулся Шахамурзиев. – И хоть три фундамента заливай…

В расписании занятий последним пунктом стояли занятия по ночной ориентации. Оказалось, это были не просто занятия по ориентации с компасом в руках или без компаса, по часам и звездам, это была отработка умения ходить в темноте по камням. Луна в это время висела в небе невысоко, и камни попадали в тень забора. Тем не менее, их все же было видно. Но даже при этом два молодых солдата за два часа занятий подвернули ноги. На следующий день, в очередные два темных часа, ноги уже не подворачивал никто. И только на третий день старший лейтенант Шахамурзиев выставил рядом с каменной полосой высокие трубки – колья от палатки и натянул между кольями и забором полог. Это делалось для сгущения темноты. Но и там темнота не была полной. А еще через два дня командир взвода заставил солдат завязать повязками глаза и идти полностью вслепую.

– Ночью в горах, где в настоящее время и проходит большинство боевых действий, такие препятствия будут попадаться вам часто, и вы должны уметь ходить по ним в полной темноте.

И взвод ходил. В полной темноте. Солдаты ощупывали ногами камни, осторожно шли дальше, и на этих занятиях ноги уже никто не подворачивал…

Обозленный неожиданным появлением спецназа и измученный своей болезнью, Далгат Аристотелевич собирался второпях, не только необходимые вещи собирал торопливо, но даже мысли собрать ему было трудно, они метались, скакали, выпрыгивали из головы. И он забыл захватить в землянке свой тактический фонарь EagleTac G25 американского производства. Фонарь этот легко устанавливался на автомат, не мешал стрельбе и помогал во многих ситуациях, причем имел, в отличие от российских тактических фонарей, широкую шкалу градации света – и разноцветную, и разную по концентрации луча, и по яркости, и по дальности. С таким фонарем удобно было воевать. Если впереди цель, наставишь автомат и сразу можешь стрелять. Была у фонаря даже способность ослеплять лучом человека. После попадания яркого света в глаза противник несколько секунд ничего не видел и не мог выстрелить в ответ. Причем куплен был этот фонарь в обыкновенном охотничьем магазине. Армейские начальники по охотничьим магазинам не ходят, они закупают для нужд армии дешевые китайские фонари. Правда, иногда офицеры покупают себе на свои деньги фонари стоящие, но это нечасто, обычно такие встречаются только у офицеров спецназа, хоть спецназа военной разведки, хоть у «краповых».

Фонарь было жалко. Теперь его не вернешь. Наверное, спецназ ГРУ уже обыскал землянки, и кто-то умный забрал этот фонарь себе. Только дурак такой фонарь не прикарманит. А дураков, слышал эмир, в спецназе ГРУ подолгу не держат. И сами землянки спецназовцы взорвали. Это Далгат Аристотелевич видел своими глазами. Значит, даже если фонарь никому на глаза и не попался, искать его на развалинах уже бесполезно, улететь после взрыва мог и на высокий склон, и за хребет в соседнее ущелье – не туда же за ним бежать. И приходилось эмиру и Джамбеку Абалиеву обходиться одним фонарем, который моджахед, в отличие от эмира, в своей землянке не оставил. Да он его и не в общей землянке держал, а в кармане своей «разгрузки». Удобная вещь – «разгрузка», много карманов… Но светил Джамбек не себе под ноги, а уважительно под ноги эмиру, чтобы тот не споткнулся. Сам же Абалиев спотыкался несколько раз, давно отвыкнув от блуждания по подземным галереям.

Трижды на коротком отрезке пути эмир со стоном присаживался на камень, будучи не в силах терпеть боль и продолжать путь. Ноги у него для очередного шага не поднимались, и требовалось дать организму отдохнуть. Джамбек терпеливо ждал, когда Далгат Аристотелевич отдохнет и сможет идти дальше, и ничего не говорил, не торопил, считая, что эмир сам все знает лучше, нежели он. Гаримханов отдыхал, собирал усилием воли остатки сил, потом опять со стоном и кряхтением поднимался, мысленно ругая самыми распоследними словами и болезнь, и еще больше своих преследователей, и они двигались вперед. Так и добрались до грота, из которого в разные стороны уходило несколько галерей. Сразу свернули в правую, но войти не успели – и стены, и почва под ногами, и потолки, все вдруг завибрировало и мелко задрожало. Они остановились, и луч фонарика Джамбека забегал по стенам в поисках убежища. Но это был не жилой дом, в котором в случае землетрясения можно было встать в дверной проем, чтобы тебе ничего на голову не упало, здесь не существовало дверных проемов и балок перекрытия.

– Землетрясение… – с отчаянием в голосе прошептал Джамбек.

Дрожание почвы так же внезапно прекратилось. Шум, стоявший над головой, ушел куда-то в сторону и вниз, а потом ощутились последствия сильного удара, словно бы завершающего аккорда настоящего землетрясения.

– Нет, Джамбек, – покачал головой эмир, – это не землетрясение, это сошла лавина. Я смотрел на нее, перед тем как в расщелину залезть. Подумал еще, что с минуты на минуту сойдет.

– Я видел козырек и тоже подумал о лавине. Всех наших, наверное, снесло, – печально заметил моджахед.

– Не их самих. Только их тела, останки… Если бы хоть кто-то жив остался, он уже догнал бы нас. Мы медленно идем. Я даже специально присаживался, чтобы подождать, – неуклюже попытался эмир обернуть свою слабость в сторону заботливости о своих людях.

Джамбек никак не показал своего отношения к этой попытке, лишь спросил:

– Мы только вдвоем остались?

– Похоже на то, что вдвоем. Но, пока мы способны держать автомат в руках, мы – волки-воины и не сдадимся. И мы не боимся волкодавов. Если раньше они шли по следу, то теперь, думаю, нас вообще найти не смогут. Лавина, судя по звуку, прошла как раз над входом в галерею, и его наверняка завалило. Никакой нюх волкодава не поможет им… Нам бы только здесь отсидеться. Запасы питания у нас есть, вода тоже есть. Что еще нужно? Патроны… Патронов хватит, но лучше бы их и не тратить…

– Еще бы женщину, – сказал Джамбек, – и на год можно залечь…

– На год – это слишком долго. Даже с хорошей женщиной. Любая надоест. А у нас весна впереди. К весне волки всегда тощают и выходят на охоту. Они не от голода тощают, а от страсти, страсти к охоте. Летом нам предстоит много дел. Наберем новых людей, вооружим и объясним волкодавам, что в своем доме мы хозяева, в своих горах – мы правим!

У Джамбека была крупная голова, соответствующая его крупному телу. Но большая голова, тем более с узким и приплюснутым лбом, никогда еще не была признаком большого ума. По крайней мере, эмир Гаримханов не замечал за своим моджахедом признаков высокого интеллекта. Но Джамбеку Абалиеву это и не нужно было. Его мало интересовало что-то высокое, как это интересовало порой самого эмира, считающего себя отчасти философом, отчасти воином. Джамбек был прост, как обыкновенный борец, и эмир легко прощал ему это.

Они вошли в узкую галерею, круто уходящую на нижний уровень. Джамбек по-прежнему светил под ноги идущему первым Далгату Аристотелевичу, а сам время от времени спотыкался. У него нога была, как минимум, сорок шестого размера, и ему при всем старании трудно было не наступать на камни. Хорошо, что в этой галерее их было относительно немного, а сама галерея приводила в небольшой грот, украшенный сталактитами и сталагмитами, делала петлю и уходила в нижний большой грот, где джамаат Гаримханова и жил перед тем, как построить себе более удобные и теплые землянки. Здесь протекал подземный ручей с какой-то минеральной водой, пить которую можно было в свое удовольствие. К тому же вода очень быстро заживляла порезы и царапины. Здесь же был склад продуктов джамаата. Вот склада тактических фонарей, к сожалению, не было, и эмиру со своим помощником приходилось по-прежнему обходиться единственным фонарем Абалиева, который, кстати, к концу пути стал светить заметно слабее. Правда, его это не особенно беспокоило, с того времени, когда джамаат постоянно жил в гроте, осталось еще достаточно дров, чтобы целую неделю жечь небольшой костерок.

– Костер разведи, – потребовал Далгат Аристотелевич, – а то меня слегка знобит…

Джамбек бросился выполнять приказание почти бегом. Но у него, как у человека не курящего, не оказалось ни спичек, ни зажигалки. Гаримханов тоже не курил, и, поскольку никогда сам огонь не разводил, даже в землянке, не имел ни спичек, ни зажигалки. Но эмир вовремя вспомнил, что в маленьком гроте, сбоку от большого, к стене была прибита доска с ввинченными в нее саморезами. Там, на этой доске, должна оставаться старая одежда.

– Поищи в карманах, – кивнул он в сторону вешалки.

Джамбек вернулся уже через тридцать секунд, держа в одной руке коробок спичек, в другой стянутую резинкой пачку долларов.

– Там было… Чьи это?

– Теперь – твои… – проявил милость эмир. Он никогда не был человеком жадным, и за это бойцы его ценили.

Джамбек остался доволен, сунул пачку в карман и попытался разжечь костер. Но спички в сыром воздухе тоже отсырели и не хотели зажигаться. Ломались одна за другой, но не загорались.

– Иди, поищи зажигалку, – послал помощника Далгат Аристотелевич.

Джамбек ушел и вскоре вернулся с зажигалкой в руке. Долларов больше не нашел, что его заметно расстроило. Первая пачка была толстой. Если не фальшивки, там хватило бы на новую машину. Но аппетит всегда приходит во время еды, и ему захотелось еще одну такую же пачку. Даже обида взяла, что никто ее не оставил.

Джамбек вытащил из своего кармана сухую бересту, и теперь костер разгорелся довольно быстро. Гаримханов протянул к огню руки.

– Я отдохну, Джамбек. А ты сходи, посмотри на вход. Нас в самом деле полностью завалило? А то, может быть, стоит ждать гостей? Или самим выбираться на ту сторону…

Выбираться на ту сторону – это значило идти к выходу в соседнее ущелье через весь хребет. Выход туда существовал. Его нашли давно, но не пользовались им потому, что из соседнего ущелья невозможно было напрямую выйти туда, куда джамаат чаще всего и выходил, отправляясь на очередную операцию.

– Я возьму фонарик? – спросил разрешения Абалиев.

– А мне он зачем? Здесь костер есть. Бери. Он все равно твой.

– Если выход завален, что мне делать?

– Попробуй прокопать.

– Пуля сквозь снег пройдет?

– Не знаю. Все зависит от толщины снега. Но лучше не стрелять. Спецназ может услышать.

– Они не найдут расщелину. И не поймут, откуда стреляют. Здесь много трещин, и звук будет выходить наружу везде, со всех сторон. Пусть испугаются, что окружены. Скоро уже ночь, а нам ночью выйти надо.

– На ту сторону выйдем. В соседнее ущелье.

– Вы ходили туда раньше, эмир?

– Нет. Но людей, помню, посылал.

– Я был с теми, кого вы посылали. Выход нормальный. Вернее, за выходом – все нормально, там можно пройти. Но чтобы до самого выхода добраться, нужно альпинистом быть. Мы там друг друга подсаживали, потом на веревке вытаскивали. И так по метру пробирались. Нам двоим не пройти. Один бы я прошел, а двоим там нет хода. Вы болеете, эмир. Надо здесь выходить.

– Что-то я не помню разговора о невозможности там выхода. Говорили, что существует путь, и все. Что-то ты, Джамбек, не договариваешь. А-а?.. Говори откровенно, почему не хочешь на ту сторону? Там кто-то есть?

Абалиев долго молчал. Потом, наконец, неуверенно заговорил:

– Эмир, есть слухи…

– Какие слухи?

– Там строят большую базу. Сильный отряд. Больше шестидесяти человек.

– Почему мне не докладывали?

– Вчера вечером вести принесли. Вы плохо себя чувствовали, и вас не хотели беспокоить. Доложили Вахе, а Ваха не велел вам пока говорить, хотел предварительно сам все выяснить.

– Что за отряд? Почему он может быть нам опасен?

– Потому что там не любят таких, как мы. Мы за себя деремся, а они – за веру. Это салафиты[2], они готовы уничтожать всех, кто не с ними. Из-за этого и упустили победу в Сирии, начали драться между собой.

– Откуда они такие взялись? Кто у них эмир?

– Я не знаю имени эмира. Говорят, какой-то саудовец, чуть ли не шейх. А сам отряд пришел сюда из Сирии. Это из тех, которых «Аль-Каида» выводит сейчас из Сирии в Россию, в Киргизию, в Казахстан, в Афганистан. Сейчас много новых отрядов прибывает, а ждут еще больше. И потому, я думаю, нам лучше ночью выйти на свою сторону. После того письма в «Аль-Каиду»… Они могут знать о нем. Вы же не самый последний человек на Кавказе…

Джамбек осторожно льстил, словно пытался такими словами уговорить Далгата Аристотелевича. Но в этих словах присутствовала и доля правды, даже весьма значительная доля.

Гаримханов закрыл глаза и поморщился. Ему, в его нынешнем состоянии, в самом деле было трудно принимать конкретное решение. В дополнение ко всему, все окружающее раздражало, даже верный помощник Джамбек Абалиев. И напоминанием о том письме, об ошибке эмира, чуть не обозлило и даже физическую боль доставило. Но, когда человек так сильно болеет, любая болезненная мысль сразу переходит в категорию физической боли. Это давно проверено.

Будучи не в состоянии как следует вникнуть в суть происходящего рядом, эмир просто отмахнулся:

– Не знаю. Думай сам, что предпринять, на то у тебя голова на плечах есть. Я полностью на тебя полагаюсь. – На него снова накатила изнуряющая боль, ему даже разговаривать было трудно, и он с трудом сдерживался, чтобы не сказать что-то резкое. Джамбек, конечно, не заслужил резких слов, он – верный. Но сейчас хотелось, чтобы он скрылся с глаз. Боль была изнуряющей, и не было рядом Герихана Довтмирзаева, пожилого пулеметчика, который только одним своим присутствием снимал приступ…