Стон земли

Глава четвертая

Комнатушка, соседствующая с умывальником и туалетом, была небольшой по размерам, никак не больше двенадцати квадратных метров, но имела кровать и полки. Правда, полки уже начали разбирать солдаты, чтобы перенести и установить в новом, наскоро сделанном и отдельном от казармы помещении. Из угла казармы перенесли куда-то в сторону несколько кроватей вместе с тумбочками, и сам угол отгородили каркасом из легкого деревянного бруса, который, в свою очередь, обили листами фанеры, не достающими до потолка, но превышающими человеческий рост на метр. Потолок решили не делать за ненадобностью. Кроме того, без потолка в закуток, не имеющий окна, попадал свет от подвешенных к высокому потолку светильников. Значит, и освещение лишнее проводить не требовалось, поскольку верхний свет в казарме выключался только на ночь, и оставался лишь дежурный рядом с тумбочкой дневального. Это и было наскоро сооруженное помещение для ротного каптера. Хорошо, что у каптера в запасе листы фанеры нашлись. Изначально командир роты капитан Столяров предполагал для обивки каркаса использовать брезент от старой палатки.

Отец Георгий знал еще до прибытия на место, что в командировку отправлены две роты, но эта казарма была рассчитана только на одну. И потому, осмотревшись и прикинув объем помещения, обратился к комбату:

– Товарищ подполковник, здесь, как я понимаю, только моя бывшая рота размещена. Но это же не весь личный состав отряда? А вторая рота где?

– Все-то ты знаешь… батюшка… На вторую роту здесь места не хватило, мы пока устроили ее в клубе комендатуры. Я, конечно, понимаю, что это все твоя паства, но не все же сразу тебе показывать. Потерпи до утра. До комендатуры полтора километра пешего хода, и связь с ними только по рации или по мобильнику. Там тоже, кажется, верующие есть, и своя часовня построена. Местный батюшка из городка приезжает, службы проводит.

– Молебны, товарищ подполковник, – поправил иерей. – Служба проводится только в храме, или на специально оборудованном открытом месте, если храма нет, или в помещении, храм заменяющем. А в часовне проводится молебен.

– А молебен – это что, не служба?

– По большому счету, тоже служба. Только в обиходе службами называют главные богослужения – Всенощное бдение, Божественную литургию и другие. В часовне же не бывает алтаря, поэтому большие службы там проводить нельзя. Но я рад, что здесь поблизости хотя бы часовня есть. Если вы не против, я завтра с утра во вторую роту отправлюсь. И хорошо бы местного батюшку навестить, он меня введет в курс дела.

– Мне-то что… Отправляйся. Капитан Столяров тебя проводит. Вторая рота – это не дальняя «точка», можно без охраны добраться. Капитан дорогу и покажет, а если занят будет, вон, старший лейтенант Красо́та его заменит. Помнишь его? – кивком головы показал подполковник на старшего лейтенанта, командующего «фанерными делами».

– Я его лейтенантом помню. Вторым взводом командовал.

– Он и сейчас вторым командует. Только лишнюю звездочку получил. Красо́та!

– Я, товарищ подполковник.

Старший лейтенант, сухощавый и всегда нахмуренный из-за того, что очень хотел выглядеть серьезным и авторитетным, деятельным и деловым, тут же оказался рядом.

– Помнишь отца Георгия?

– Я помню рядового Коровина, товарищ подполковник. В священническом чине мне его трудно воспринимать. Я ведь законсервированный воинствующий атеист, и вообще к Чарльзу Дарвину, в частности, и к теории эволюции, в общем, как человек грамотный и даже с небольшим высшим образованием, отношусь с превеликим уважением.

– Я тоже атеист, тем не менее, воспринимаю, и Дарвина тоже слегка воспринимаю. Но позволяю людям вне службы свои собственные убеждения иметь.

– Извините, товарищ подполковник, – вмешался в разговор отец Георгий. – Касательно теории Дарвина можно товарищу старшему лейтенанту задать вопрос?

Комбат кивнул, с любопытством наблюдая за тем, что принесет разговор воинствующего атеиста и священника. Может быть, рассчитывал в этом разговоре что-то и для себя почерпнуть, чтобы ту или другую сторону обоснованно принять.

– Товарищ старший лейтенант будет утверждать, что человек произошел от обезьяны?

– Буду утверждать. От человекообразной обезьяны.

– Отдельные люди точно произошли от обезьяны, – заметил иерей. – С этим трудно не согласиться, особенно когда по телевидению нашу российскую эстраду видишь. И не только эстраду. Но большинство людей с этим согласиться не пожелают. И даже обезьяны не пожелают.

– Это утверждение обезьяны? – с вызовом спросил старший лейтенант.

– Это утверждение здравого смысла. Теория эволюции права только в том, что все постоянно развивается. Постоянно развивалась и обезьяна, становясь самым приспособленным к жизни существом на земле. За счет своей сообразительности и легкомыслия, она умела и умеет адаптироваться к любым условиям существования. И жилось, и живется обезьяне совсем не плохо. Зачем ей нужно было становиться человеком и сталкиваться с трудностями существования и проблемой выживания? Это была бы регрессия в развитии. Такая регрессия, которая противоречила бы самой теории Дарвина. Это, кстати, не я сказал. Это сказал один из ближайших друзей и изначальных соратников самого Дарвина – доктор Уоллес. Осознав принципиальную ошибку Дарвина, Уоллес стал его ярым противником, и еще тогда доказал несостоятельность теории эволюции в том виде, в котором Дарвин ее преподносил. И дело не только в происхождении человека. Гораздо более значительные проколы в теории эволюции наблюдаются в происхождении и перерождении видов. Дарвин утверждал, что со временем археология найдет недостающие звенья, доказывающие существование промежуточных видов. Но археология не смогла до сих пор найти то, чего не существует. Нет ни одного доказательства верности теории эволюции.

– А доказательства существования Бога? – криво усмехнулся старший лейтенант.

– Я мог бы вам много конкретных примеров привести, но их такое множество, что даже утруждать себя не стоит. Вы и сами, наверное, и сталкивались, и читали и о чудесных исцелениях, и о других чудесах. Могу только совсем свежий пример привести из собственного опыта. Я сюда ехал в купейном вагоне. Зима на носу, поезда наполовину пустые. Со мной в купе какой-то абхазский капитан оказался. Он сразу, как сел, выставил на стол две банки с пивом, а потом порошок какой-то проглотил. Я думал, лекарство. Хотя лекарства пивом обычно не запивают, но у людей всякие причуды бывают. Выпил он свое пиво, постель постелил и лег. Сначала вроде бы уснул, а потом вскакивать начал, орал, на меня таращился. Я-то понял, что он наркоман, к тому же агрессивный. Но не усмирять же его с помощью кулаков? Это все равно бесполезно. А что ему могло ночью в голову прийти, когда я усну, и предположить было трудно. И тогда я стал молиться. Мысленно, конечно, но горячо, от всего сердца. Просил Господа избавить меня от такого соседства. И вот на первой же большой станции капитан этот вскочил, торопливо оделся и на перрон выбежал. Я, каюсь, сам не надеялся на такой отклик Господа. Подумал, он за пивом побежал. Но поезд тронулся, вещи капитана остались на месте, а он не вернулся. И только на следующей станции полицейский в купе зашел за его вещами. Оказывается, капитан вышел на перрон, сделал несколько шагов, упал и сразу уснул. Хорошо хоть билет у него в кармане был, полиция по билету вещи его с поезда и сняла.

– Это какое-то совпадение, – отмахнулся старший лейтенант Красо́та. – Ты же сам, Коровин, сказал, что он наркоман. Кто знает, что с наркоманом случилось…

– Каждый волен думать так, как ему хочется, – стоял на своем отец Георгий. – Но я-то знаю, что произошло, и никаких сомнений по этому поводу не испытываю.

– А я испытываю. – Красо́та уступать не хотел. Тем более что рядом стояли солдаты и слушали разговор. При них оказаться побежденным в споре старший лейтенант не желал. – И товарищ подполковник наверняка тоже испытывает.

– А ты за меня не решай, – строго проговорил «подполковник Шумахер». – Я сам еще не знаю, в какую сторону мои сомнения направлены. Подойдет время, сам решу. Кроме того, как командир батальона, я обязан выполнить приказ – принять и во всем содействовать помощнику командира бригады по работе с верующими военнослужащими. Отец Георгий у нас теперь занимает должность помощника комбрига. Прошу всех это учесть, и тебя, старлей, тоже.

Старший лейтенант притих, поскольку как человек сугубо военный к приказам свыше всегда относился трепетно.

– А мою новую каптерку, батюшка, освящать будете? – откуда-то сбоку вынырнул каптер с ефрейторской лычкой на погоне.

– Только завтра, – пообещал иерей, – когда машина с церковным имуществом приедет…

Для нужд священника в каптерку поставили солдатскую кровать, так как свою каптер любовно перетащил в новый угол, принесли матрац, причем отыскали, что удивительно, без желтых разводов, и в дополнение ко всему, постельные принадлежности приготовили. Пока отец Георгий беседовал с офицерами, солдаты и постель ему застелили и, проявив инициативу, новый стеллаж для вещей священника к стене прибили, даже стол из ящиков соорудили. Вместо столешницы использовали четыре струганые доски. Стол был узковат, но для одного человека вполне годен. Завершила интерьер обыкновенная солдатская табуретка.

И гадость солдаты священнику никакую не подстроили, видимо, из уважения к сану. Единственно, что они себе позволили, положили под подушку гранату. Когда отец Георгий стал поправлять подушку, из-под нее выкатилась граната. Чека была сорвана, а отжимной рычаг, как только граната покатилась, выпрямился. Но отец Георгий сам служил в этой же роте, и на такие трюки не реагировал. Граната была черного цвета с белым крестом посредине и красным отжимном рычагом. То есть имела раскраску учебной, не взрывающейся гранаты. Неграмотный в военном деле человек мог бы испугаться и попытаться выскочить из комнаты, хотя, конечно, будь граната боевая, не успел бы, а грамотный только улыбнулся бы. Отец Георгий в военном деле был человеком грамотным. Гранату эту он положил на стол, чтобы тот, кто ее подложил и ждал сейчас из-за двери испуганного вопля, увидел ее и сам успокоился.

– Батюшка, на довольствие тебя поставили, – оглядывая комнату священника, сообщил капитан Столяров. Он уже, кажется, научился без стеснения произносить слово «батюшка» и вроде бы даже привыкать к этому стал. – Место тебе за офицерским столом выделим, я позову.

Но позвать на ужин капитан Столяров не успел. Никто не объяснял причину, и никто не поставил в известность священника, когда в казарме началась беготня. Он сам вышел из своей комнаты, чтобы узнать причину, о которой уже догадывался, поскольку имел опыт командировок на Северный Кавказ. Все оказалось точно так, как отец Георгий и предполагал. Два взвода уже получили оружие из оружейной «горки» и строились прямо в казарме.

Увидев вышедшего священника, капитан Столяров подошел к нему.

– Что, батюшка, полагается или не полагается солдат благословлять, когда они на боевое задание отправляются?

– Это особый момент, товарищ капитан, и рассматривать его следует, исходя из желания самих солдат и офицеров.

– Солдаты и офицеры желают.

Иерей осмотрел строй. Впечатление было такое, что все именно его ждали, желая получить благословение. Все, верующие и неверующие.

– Минутку, товарищ капитан…

Отец Георгий вернулся в свою комнату, надел епитрахиль[10], которую взял с собой, не оставив ее с общим багажом, а поверх нее енколпий[11], вышел в казарму. Он не знал здесь ни одного человека, кроме командира роты. Не знал, верующие они люди, воцерковленные или нет. Но они ждали слова священника, как напутствия перед ситуацией, где каждая пуля может оказаться той, что лишит тебя жизни. В такие моменты все начинают верить. И отец Георгий сказал просто:

– Несколько лет назад я был таким же, как вы, солдатом этой же самой роты. И точно так же, как вы сейчас, получал боевое задание. И точно так же, как вы, рисковал жизнью. Но я шел на задание, уверенный, что, кроме меня, мое дело никто сделать не сможет. И потому у меня никогда не было сомнения в том, что Господь Бог наш будет со мной. Пусть же Он и с вами будет в самые трудные и опасные для вас моменты. Пусть пулю от вас отведет и сохранит каждого из вас для жизни мирной. Что такое крестное знамение, вы знаете?

Строй молчал, ожидая дальнейших слов священника.

– Крестным знамением себя осеняя, вы говорите Господу, что доверяете ему свою жизнь и судьбу, и защищаете себя этим же знамением от злых сил, покушающихся на вас. Перекреститесь, даже если на вас нет сейчас нательного креста, даже если вы не крещеные. Перекреститесь вот так… – и иерей показал, как следует креститься. – Три сжатых пальца означают единство Бога Отца, Бога сына и Святаго Духа Бога. А два пальца, прижатые к ладони, олицетворяют собою сам факт сошествия на землю и вочеловечивания Сына Божьего. Господь наш был одновременно и Богом, и человеком. Не Богочеловеком, а и тем, и другим. Я же могу только одно сказать вам в напутствие: спаси и сохрани вас Господи… – Он снова перекрестился, словно молился за всех, уходящих на задание, и даже поклонился строю, крестообразно сложив руки на груди. – Благословляю вас на честное и достойное служение Родине и на помощь друг другу. Помните, что Господь всегда с вами…

Теперь отец Георгий перекрестил весь строй, но уже не так, как крестился сам, а, сложив пальцы совсем иначе, нарисовал в воздухе крест целиком[12]. И строй начал креститься. Все – и верующие, и неверующие. Только два человека, как полагается, сложили перед собой крестообразно ладони, принимая благословение. Это означало, что в строю было только двое воцерковленных солдат. Но в этот момент верить хотели все бойцы, и это явственно было написано в их глазах…

Вместо капитана Столярова за иереем Георгием пришел старший лейтенант Красо́та.

– Ужин, Коровин, – без стука приоткрыв дверь, сообщил он, общаясь со священником так, как общался с солдатами. Видимо, никак не мог перебороть своего эго и сказать «батюшка» или просто «отец Георгий».

Но сам священник не постеснялся напомнить старшему лейтенанту:

– Меня зовут отец Георгий. Не Коровин, а отец Георгий. Это общепринятое обращение.

– Пойдем, Георгий…

– Отец Георгий…

– Пойдем, пойдем, рота уже в столовой.

Отец Георгий понимал, что это не его лично старший лейтенант пытается как-то унизить, показать разницу между собой, офицером спецназа ГРУ, и бывшим солдатом, а ныне священником. Это гордость атеиста упиралась руками и ногами, не желая всерьез воспринимать никакую Веру. Окажись на месте отца Георгия другой священник, никогда в армии не служивший, Красо́те было бы так же трудно произнести слово «батюшка» или назвать священника «отцом». Точно так же бывает, когда невоцерковленные люди, даже верующие, как они сами считают, после литургии подходят сначала к иконе, потом к кресту, целуя их, не могут пересилить себя и поцеловать поручь[13] на руке священника, не понимая при этом, что целуют они не руку человека и не предмет его одежды, а Господу Богу своему отдают честь и поклонение, и молят этим о милосердии и заступничестве. Люди вообще имеют склонность часто рассматривать личность священника, как что-то конкретное, что может нравиться или не нравиться, что может вызывать или симпатию, или, наоборот, отталкивать людей от него. Но в действительности получается так, что отталкиваются люди не от священника, а сначала просто от церкви как от института, а потом и вообще от Веры. Но, если разобраться, когда человек садится в поезд, в самолет или в обычное городское такси, он не думает о личности пилота, машиниста или водителя. Ему нет до этого никакого дела. И пилот, и машинист, и водитель такси – это, по большому счету, только проводники, через которых осуществляется их поездка. Точно так же и личность священника. Священник – такой же проводник при общении человека с Богом. Правда, проводник особый, на которого самим Господом возложена благодать осуществления этой связи.

И именно потому, что люди часто предвзято относятся к священникам, реагируют и на их речь, и на их поведение, и даже на марку их машины, не говоря уже про отношения с прихожанами, те должны быть безупречны. По большому счету, все эти личностные отношения никак не должны отражаться на Вере, но если все же отражаются, то священнику следует быть особо к себе внимательным, особо оценивать каждое свое действо, каждое слово, каждый взгляд. А когда он внимателен к себе, к своему миру, тогда и люди будут это чувствовать. Они ведь не только на службу ходят, еще ходят и на исповедь, да и просто за житейским советом. И чем больше их будет приходить в храм, тем сильнее и действеннее будет молитва. Ведь сам Господь Иисус Христос сказал, что, где двое или трое соберутся во имя Его, там и Он среди них будет.

Когда два взвода роты отправлялись на выполнение боевого задания, все солдаты, и верующие и неверующие, уверовали, что Христос среди них и готов поддержать их, спасти и сохранить, и потому с легким сердцем рассаживались по машинам. А вот в старшем лейтенанте Красо́те главенствовала гордыня. А гордыня никого еще до добра не доводила. Именно гордыню называют грехом всех грехов. Отец Георгий хорошо помнил пример из семинарского курса о человеке, который гордился тем, что всегда держит пост, и тем самым вгонял себя в грех…

Старший лейтенант Красо́та ждал священника на крыльце.

– Забыл ты уже армейские привычки. В столовую собираешься, как женщина на свидание.

– Я только епитрахиль снял, и уже готов, – смиренно возразил иерей, не собираясь обострять отношения. Это никогда не приводит к хорошему, и, если можно избежать обострений, их следует избегать.

В столовой для офицеров отряда спецназа ГРУ накрывали отдельный стол, но рядом с солдатскими столами того же отряда. Офицеры уже сидели за ним, не было только командира роты капитана Столярова и двух командиров взводов, отправившихся со своими солдатами на задание.

Отец Георгий сразу встал с торца вытянутого стола и не спешил сесть. Взгляды офицеров устремились на него, и все поняли, что священник чего-то ждет. Сообразив, что именно нужно сделать, подполковник Шумаков быстро поднялся, встали и остальные. Отец Георгий начал читать молитву, чтобы Господь благословил пищу, которую послал людям. Старший лейтенант Красо́та сел на стул и сразу начал есть, не дожидаясь благословения. Отец Георгий словно бы не заметил этого, дочитал молитву до конца, перекрестил себя и стол, заметив, что остальные офицеры, в том числе и подполковник Шумаков, тоже перекрестились, кто всерьез, кто в шутку, кто поддерживая других. Красо́та же демонстративно не желал этого делать и посматривал на священника с торжествующей насмешкой. Отец Георгий понял, что старший лейтенант готовится сказать что-то едкое, и оказался прав.

– А что бывает, если человек начинает есть без благословения? – криво улыбаясь, спросил старлей.

– Вкушать пищу без благословения, это то же самое, что украсть ее у Бога. Все на земле Богу принадлежит, и он по своему усмотрению дает нам необходимое.

– Если человек украл, его наказывать надо, – парировал Красота.

– Конечно, – согласился отец Георгий.

– Ну так пусть он меня и накажет. Прямо здесь и сейчас – пусть накажет.

– А он уже наказал, товарищ старший лейтенант. Он отнял у вас разум… – спокойно произнес священник.

Красо́та подавился хлебом и закашлялся. Сидящий рядом крупный широкоплечий лейтенант, фамилию которого отец Георгий не знал, громадной ладонью постучал старшего лейтенанта по спине так, что тот чуть носом в свою тарелку не ткнулся.

Это тоже выглядело своего рода наказанием…

Глава пятая

Подполковник ЦРУ Эктор Камачо был когда-то, как он сам любил говорить, неплохим боксером. В свои студенческие годы и сразу после окончания университета он даже входил в состав национальной сборной США и готовился в ее составе к Олимпийским играм. Правда, тренеры предпочли отправить на Игры другого боксера, и тогда Эктор решил попробовать себя на профессиональном ринге. Сначала ему способствовал успех, и даже не просто успех на ринге, но успех финансовый. Промоутер быстро сообразил, как заработать на тезке и однофамильце двух известных пуэрто-риканских боксеров, отца и сына, которых звали точно так же – Эктор Камачо и Эктор Камачо Джуниор, то есть Камачо-младший. Отец был двукратным чемпионом мира. На этом и сыграл промоутер, выводя на ринг никому не известного новичка. Болельщики шли смотреть, как думали, на прославленного боксера или его сына, а оказывалось, что это совсем другой Эктор Камачо. Но деньги за билеты были уплачены, и новичок профессионального ринга неплохо заработал уже в первых боях. Однако долго так продолжаться не могло, тем более что звезд с неба Эктор не хватал, и бои его на профессиональном ринге, где и перчатки легче, и защитного шлема на голове нет, были довольно посредственными. Полностью перестроиться под профессиональный стиль Эктор Камачо не сумел. Промоутер не предлагал новых поединков, и требовалось искать себе работу. Именно тогда ему и предложили пойти учиться в школу ЦРУ в Кливленде. Камачо согласился, понимая, что с образованием социального психолога он едва ли найдет себе достойную работу, будучи гражданским лицом. А работа в ЦРУ с его профессиональными навыками может оказаться успешной. Тем более что Камачо владел, помимо английского, еще и испанским, и французским языками. Испанский был родным языком его отца, а французский – родным языком матери. Сам Эктор в университете дополнял знания того и другого хотя бы для чтения иностранной научной литературы по психологии.

В школе ЦРУ, выбирая курс, Эктор последовал совету одного из преподавателей и выбрал себе курс изучения региона кавказских стран, как перспективного направления, где можно ждать большого карьерного роста. Через полтора года обучения он попал на стажировку. Правда, приобретать практические знания и навыки, а заодно и совершенствовать грузинский язык, который он начал изучать, его направили не на Кавказ, а во Францию, где Эктор должен был наладить отношения с представителями большой грузинской диаспоры в Париже. Сразу попасть в Париж! Разве это не везение! Многие опытные сотрудники, даже старшие офицеры, только мечтают о такой командировке.