Враг мой – друг мой

1. ВОСПОМИНАНИЯ НА МИННОМ ПОЛЕ

Шли быстро, чтобы наверстать потерянное на разговор время и успеть засветло перейти минное поле, которым, по настоянию, кстати, самого Умара, окружил свое тайное убежище Байсаров. Автомобильный асфальтированный перевал обошли стороной и только по им одним ведомым тропам вышли к перевалу пешему. Здесь было светлее, да и на другой стороне хребта долго еще будет светло. Но им спускаться надобности пока не было, дальше путь лежал уже поверху.

Сложная и извилистая, меняющая направление тропа обеспечивала хорошее укрытие убежищу джамаата. Потому Умар и был уверен, что полковник Раскатов не сможет найти их «медвежий угол». Ведь эмир сразу повел всех прямо в противоположную сторону, и Раскатову неизвестно было, что так пошли только потому, что другого пути нет. Потом нужно было в обратную сторону повернуть. И знали об этом только те, кому это знать было нужно.

Выходить к тропе через перевал можно было бы и напрямую с автомобильной дороги – это короче в три раза, но там такой сложный путь, что времени на него затратишь в два раза больше. Пришлось бы и через скалы карабкаться, и через густющие кусты продираться, оставляя на ветвях клочья одежды, и в буреломе ноги ломать. Можно было и третьим путем до места добраться: сразу в долину спуститься и долго идти, меняя направления, по ручью. Но этот путь слишком длинен. Придется тогда еще одну невысокую гору огибать. Да и сам там будешь всем взорам открыт. Поэтому третьей тропой лучше не пользоваться.

Теперь Астамир уже не старался идти рядом с отцом, но сам Умар на сына время от времени бросал косой взгляд и видел, что тот необычайно задумчив и даже трижды спотыкался о вылезающие из-под земли корни. Это хорошо, что Астамир задумался, значит, отец своими словами поселил в душе у сына сомнения. Вовремя брошенное в благодатную почву зерно может дать добрые всходы. Главное, чтобы почва была подходящая. Каждое растение свою почву любит, как каждый человек свою землю, как каждый человек свой идеал красоты. И все видят мир по-разному...

Еще будучи командиром десантной роты, Умар разговаривал однажды со своим солдатом, татарином по национальности. Сидели у костра в разбитом артиллерией и вертолетными «НУРСами» афганском кишлаке и разговаривали. Солдат, вспоминая что-то с мечтательно затуманенным взглядом, рассказывал:

– Меня дома такая девушка ждет... Лицо красивое... Круглое, как луна...

Разговор проходил в присутствии других солдат, здесь же, у костра, устроившихся на ночь. Это сравнение, помнится, вызвало тогда общий смех. Никто не хотел принимать такую красоту за красоту и не боялся обидеть, как им казалось, простоватого татарина. Хотя глубокого, затаенного смысла в сравнении было гораздо больше, чем во всех «методичках» по проведению политзанятий в советской армии. Того смысла, что между строк и слов существует и не для каждого бывает открыт. Нужно было только о главном задуматься. А главное в том состоит, что каждый человек видит окружающий его мир по-своему. И каждый народ тоже. Что одному кажется красивым и благородным, для другого выглядит уродством и подлостью. И чтобы жить среди людей, не вступая с ними в конфликты, необходимо понимать, что у других есть право смотреть на вещи иначе. Тогда, в начале восемьдесят второго года, в самый разгар афганской войны, вслух высказывать эти мысли было не просто греховно, но и опасно. Можно было бы и с должности полететь. Но сам Умар еще тогда понял, почему афганская война никогда не сможет закончиться победой... Потому что афганцы иначе на жизнь смотрели, чем «шурави»...

Сейчас что-то похожее и в Чечне происходило, но не совсем... Афганцы никогда не были частью России и не жили в российских городах, как свои, как соотечественники... А чеченцев по России разбросано больше, пожалуй, чем в самой Чечне осталось... И все конфликты между народами происходили потому, что ни русские, ни чеченцы не желали смотреть на жизнь и события с точки зрения другого и не пытались найти самое ценное – золотую середину.

Когда все только начиналось, когда идея независимости в воздухе витала и не говорил о ней только немой, отставной майор воздушно-десантных войск Умар Атагиев поверил в нее безоговорочно. Тем более что главное он услышал не от кого-нибудь, а от самого Джохара Дудаева, своего дальнего родственника и хорошего знакомого еще по афганской войне. Тогда в Афгане Дудаев еще не был генералом и с ним можно было проще общаться. А потом, вернувшись в Чечню, он сам нашел отставного майора Атагиева. Может быть, кто-то из общих родственников подсказал, как бедствует семья Умара, как борется за выживание. И Джохар предложил работу, такую, с которой Умар не просто мог справиться, но которую и делал с радостью. Он учил военной науке полевых командиров...

Джохар, каким его знал Умар, был добрым и наивным человеком. Он сам верил в то, о чем говорил, в отличие от всех, кто его окружал. Он даже за власть свою президентскую никогда не держался и не дорожил ею. Но все окружение Джохара хотело только власти. Ну, и еще того, что власть дает – денег. Вообще-то стремление к власти – это, как хорошо знал Умар, отличительная черта его соотечественников. Не всех, но большинства. А остальные в глубине души тоже к власти стремятся, но сил для ее захвата не хватает. А власть в Чечне можно только захватывать. Добровольно никто от нее не откажется. Может быть, только мудрый, но мудрые люди рождаются редко, мудрыми людей только жизнь делает...

Сначала Умар Атагиев приблизился было к Джохару Дудаеву, хотя сам из гордости не навязывался. Но длилось это недолго. Вскоре его просто не подпускали к родственнику, наделенному правами президента. Конечно, президент – это самый большой человек в республике. И нет у него времени, чтобы с родственниками общаться. Потом Умар понял, что дело не в этом. Просто слишком много людей рвалось в окружение Джохара, и они старательно отталкивали при этом друг друга. Оттолкнули и его, не желавшего на своем праве настаивать... Он, впрочем, и не сильно сопротивлялся...

Знал ли Дудаев все то, что начало твориться в республике? Знал ли он, как люди, получившие власть, стали рвать и тянуть под себя все, что можно было и нельзя? Он хорошо знал своих соотечественников... Наверное, должен был знать... Но не хватало сил, чтобы справиться... Все силы, все время война отнимала...

Тогда же и для Умара Атагиева тяжелые времена настали. Сначала сам долго болел – контузия позвоночника в Афгане. Потом чуть-чуть оправился – новый удар. И в самое больное место... Федералы обстреливали село из артиллерийских орудий. Умар с Астамиром на позициях были, отбивались от таких же десантников, которыми Умар когда-то командовал. И тяжелый артиллерийский снаряд попал в дом, где тогда находилась жена с тремя дочерьми. От дома одна воронка осталась... Хоронить было, по сути дела, некого...

Астамир спотыкался, потому что думал не о дороге, а о том, что отец сказал. Конечно, он пока еще только осмысливал сказанное и искал причину, которая привела отца к подобным мыслям. Но ему самостоятельно найти эту причину сложно. Он не был в тех ситуациях, в которых побывал отец, хотя и тогда уже, совсем еще мальчишка, постоянно находился рядом. Но отец своими сомнениями не делился... А сам уже тогда сомневался...

Он мог бросить все после смерти Дудаева. Он до этого еще видел, какие дела начинают твориться вокруг, но уход казался Умару предательством по отношению к родственнику и президенту. И он остался в республике, хотя очень хотелось собрать семью и уехать к старшим сыновьям – те давно звали, обещали купить домик где-нибудь под Москвой, чтобы семья жила в тишине и спокойствии.

И решился на это только после смерти генерала. Собираться начал. Уехал домой. Но там пришлось оружие в руки взять, потому что федералы наседали. Нужно было сначала отбиться, а потом уезжать. Не бросают своих в такой момент. Он не бросил и не уехал... Он с младшим сыном остался в живых, потому что вел бой, потому что и в него, и в сына стреляли десантники, пусть уже не советские, но российские, что не меняло сути. И он остался в живых, хотя его пытались убить... И Астамир остался... А те, кто не отстреливался, жена и дочери, погибли... Тогда уже отъезд смысл потерял... Боль подступала неимоверная... Не осталось от самых близких людей даже фотографий, все в доме сгорело, все было уничтожено... Но ему и не нужны были фотографии... Умар и без них помнил каждую черточку лица своих близких, каждую складку кожи, каждую морщинку, и почему-то все они вспоминались ему улыбающимися. Они и в жизни были такими. И жена, и дочери... Он так часто вспоминал их улыбающиеся лица, что боль никак не желала оставлять его и требовала только одного – отмщения... Наверное, то же самое испытывал и Астамир... Астамир был еще молод, ему седеть было рано, а сам Умар стал седым моментально. За какой-то день – ни одного черного волоска на голове не осталось... Как не осталось в душе ничего, кроме боли...

Говорили, что такую боль вылечить может только время, но время тянулось так медленно... Порой вообще казалось, что время просто на месте стоит, потому что Умар хорошо понимал разницу между временем и стрелками на часах... И понимал, что для всех время по-разному идет...

– Может, лучше сразу в обход пойдем? – предложил Астамир.

– У тебя новая нога выросла, которую тебе хочется заставить поработать? – спросил отец.

– Мы все равно засветло не успеем... А в темноте там идти – самоубийство...

– Попробуем пройти... Не впервой... С такой-то луной, да бояться...

И в это время откуда-то сзади донеслась стрельба. Эта стрельба была непохожа на звуки боя. В бою очереди звучат короткие и рваные, но каждая очередь акцентированная, словно точку завершающей пулей ставит. Это даже тогда читается, когда очереди в одну сливаются. Сейчас же очередей было не так и много, и они тоже сливались в одну, но не так, как в бою. Так только вслепую стреляют, когда противника не видят и все же надеются его достать. Или когда стреляют от испуга...

– Послушай-ка... – попросил отец. – На дороге?

Астамир молчал секунд десять. Слушал...

– На дороге... Ниже третьего поворота...

Сыну можно было верить, в таких вопросах он ни разу не ошибался и не подводил.

– Быстро же началось... – Умар, судя по тону, кажется, даже непонятное удовольствие испытывал. – Сейчас эти дураки без патронов окажутся и опять придут к Байсарову патроны просить...

– На складах купят... У нас мало осталось...

– На складах платить надо, а Мовсар на газ меняет. Кто дает баллон газа – получи три рожка... Я говорил, что двух хватит, а он все равно по три дает... Наши земляки считать деньги умеют... Если им каждый патрон покупать, дети с голоду перемрут... А газ в баллонах им в рамках какой-то благотворительной миссии возят...

– Я видел, когда в селе был, как привозили... Только там баллоны на баллоны меняли...

– Потому они у нас пустые баллоны и забирают...

Дважды филином ухнули подствольные гранатометы.

– Вот... Значит, и гранаты не все расстреляли... – заметил Атагиев-старший. – А Мовсар гранаты им выдавал с условием, что все расстреляют на дороге...

– Что ж там все-таки происходит? Федералы? – так и не понял еще Астамир.

– Федералы... – согласился отец.

– Машины нашли? Быстро же хватились... Наверное, какой-то случайный транспорт...

– Нет, сын... Это один федерал... Мой старший лейтенант Раскатов...

– Он вернулся?

– Он и не уходил... – равнодушно пожав плечами, сказал отец. – Он, скорее всего, в кусты сел, голову травой обтер, чтобы кровь не мешала, дождался, когда мы подальше в лес углубимся, и пошел...

– Куда? – не понял Астамир.

– Работать... Он же полковник спецназа ГРУ... Для него сейчас самая работа начинается... Его профиль... Военный разведчик и диверсант... Ищет, находит и убивает...

– И что он делает? Что может одиночка сделать... Его сразу убьют...

– Я сам думал, что он делать будет? Он мог на дорогу выйти и ждать машину, чтобы до батальона доехать... На дорогу посмотрел и понял, что здесь машины не дождаться... Видно, что редко машины ходят... Пешком шестьдесят километров топать – только к утру доберется... Время потеряет... А с его подготовкой этого себе позволять нельзя...

– И что? – не унимался сын, не сомневающийся в том, что отец правду говорит и там, за их спиной, все точно так и происходит.

– Он видел, как наши парни по «мобилам» разговаривали... Там, у машин, на месте расстрела... Я тоже видел... Значит, он решил добыть «мобилу». Я ему его трубку не отдал... – Умар вытащил из кармана телефон Раскатова и протянул сыну. – Возьми, сгодится... А он себе новую уже добыл... И автомат, наверное, тоже... Несерьезно с пукалкой по горам бегать... Устроил на дороге засаду, добыл трубку и автомат...

– Я бы услышал, если бы из пистолета стреляли... – сказал Астамир.

– Зачем ему стрелять... Он умный и опытный... Он голыми руками орудовать может... Положил несколько человек, вооружился, нашел «мобилу» и ушел... И чем-нибудь внимание остальных в сторону отвел... Вот они сейчас туда и стреляют...

– Не в него?

– Нет, конечно... Он слишком умный, чтобы этим дуракам подставляться... Он сейчас сидит где-нибудь на стволе дерева, с кем-то созванивается и подмогу вызывает... Слетятся «летучие мыши»...[6] Нас накроют... И все на этом кончится... Я говорил Мовсару, что не стоит связываться с продажными «кладовщиками»... Это не доведет до добра...

– Зачем же ты отпустил его, отец... – не мог сын не высказать укор.

– А чтобы прекратить все это... – ответил Умар неожиданно сердито. – Надоело все... А ты разве не отпустил бы старого знакомца, которого уже спасал?

– Если бы он меня спас, я бы ответил тем же... Но если и в прошлый раз ты его...

– Э-э-эх... Ты, Астамир, еще не понимаешь, что спасенный тобой человек тебе роднее становится, чем тот, кто тебя спас... – усмехнулся отец. – Доведется, даст Аллах, и ты испытаешь это на себе... И никогда с «кладовщиками» не связывайся, они все продажные воры...

Через десяток шагов Умар услышал, как Астамир набирает на телефоне номер.

– Кому?

– В Москву... С братом поговорить хочу...

– Не надо сейчас...

Опять пошли быстро, но теперь Астамир часто оглядывался, словно ожидая, что Раскатов по их следу пойдет и теперь, вооруженный автоматом, их просто расстреляет. Даже отец не выдержал:

– Что ты оглядываешься без конца!

– Слушаю... Мне интересно, что там на дороге делается...

– А что там может быть... Там уже все кончено... Сбросили часть груза, взяли на плечи убитых и понесли в село... Потом за грузом вернутся... И груз убитых тоже заберут... Себе... В селе еще и передерутся в кровь, снова делить начнут...

Астамир настроением отца был явно недоволен, но не показал, что ему обидно. Пошел молча и больше не оглядывался.

Уже совсем стемнело даже на перевале. До места осталось совсем недалеко, но предстояло минное поле преодолеть. Хорошо, что луна стояла полная и яркая. И идти уже следовало не среди густого ельника, а среди не слишком чащевых кустов.

– За спиной пристраивайся... – приказал Атагиев-старший. Голос был серьезен и сам по себе, одним только тоном говорил, что в такой обстановке отец неподчинения не потерпит, как не потерпит и болтовни. – Иди след в след... Начало я хорошо помню. А дальше – не на глаза, а на нюх полагаться будем... Был бы с нами Руслан...

Руслан знал здесь каждую мину и всегда сам водил джамаат в одну и в другую сторону. И всегда по разным местам, чтобы тропу не проложили. Но Руслан и сейчас джамаат повел и остаться с Атагиевыми никак не мог...

Даже при том, что Умар хорошо помнил проход через минное поле, он проявлял повышенную осторожность. Для начала срезал тонкий, но прочный, не гнущийся под своей тяжестью прут и привязал к нему рукоятку ножа, соорудив себе импровизированный щуп. И щуп сразу опробовал. Посмотрел от себя на полметра вбок и под острым углом проколол землю острием. Нож наткнулся на корпус мины.

– Есть... Хорошо поставлено... С этой стороны «МОН-100» выставляли, изнутри «МОН-50»[7]. Ставили так, чтобы друг от друга не сдетонировали... А то в начале первой войны, бывало, ставили... Потом бросит кто-нибудь гранату со стороны, и все минное поле взрывается, хоть строевым шагом и с песней проходи... Только без оркестра...

Астамир не удержался и спросил:

– А почему без оркестра?

Отец резко обернулся:

– А потому что от взрыва целого минного поля у всех музыкантов барабанные перепонки полопаются... Слышать не будут, что играют... Какофония получится... Не болтай...

Астамир знал, что отец не любит разговоров в такие моменты. Сам он будет говорить, и будет говорить, может быть, очень много. Он так себе нервы успокаивает и больше с собой разговаривает, чем с кем-то другим. Это ему не мешает. Но любое слово со стороны отвлекает внимание, и всегда можно ступить не туда, куда ступать можно. И на этом любые разговоры закончатся навсегда.

Умар шел медленно, иногда останавливался и разглядывал одному ему известные ориентиры. Ночью все выглядят иначе, это и Астамир знал. А путь через минное поле не может отмечаться на земле. Он отмечается по деревьям среднего возраста, которые от старости не упадут и не начнут расти, склонясь в другую сторону, как может случиться с молодыми. Дважды еще Умар протягивал руку и щупом проверял почву под ногами. Так добрались до каменистой проплешины. Здесь Умар на небольшой валун сел и рукавом лоб вытер. И только теперь Астамир увидел, что отец за эти двадцать метров вспотел.

– Прошли половину. Дальше идти будет сложнее, но положимся на Аллаха... Он нас не оставит без заботы... Отдохни...

– Я не устал, – сказал Астамир, но все же сел на соседний камень.

Отец уже много раз пытался показать сыну этот путь. Но Астамир никак запомнить ориентиры не мог и всегда ошибался. Хорошо, что ошибался он под контролем отца, который успевал вовремя окрикнуть и остановить. А вообще из всего джамаата только Умар и минер Руслан знают этот путь так, что могут и сами пройти, и джамаат провести. Даже сам Мовсар Байсаров не рискует ходить здесь без верного проводника.

– Как же там они дальше-то стоят... – сказал Умар. – Днем бы я вспомнил и разобрался сразу... Вот, нелегкая доля...

– Может, до утра... – тихо предложил сын, и Умар от этих тихих слов вздрогнул.

– А теперь скажи это же по-русски... – попросил он.

– Зачем? – не понял Астамир.

– Надо... Скажи...

– Может, до утра... – он повторил простые слова по-русски. Пусть и с акцентом, но по-русски.

– Похоже как... Надо же... – тоже по-русски ответил отец.

– На что похоже?

– Двадцать шесть лет прошло, а фраза – вот же как! – повторяется как раз тогда, когда он здесь, рядом...

– Ты о чем?

– Двадцать шесть лет назад я со взводом возвращался с операции... Ночью, уже перед рассветом... Когда совсем темно... Когда звезд не видно... Пустая была операция... Ставили засаду, никого не дождались... Трое суток просидели, все без толку... Уже до своих недалеко было... Километров пять до стационарных постов... И на звуки боя вышли... Ленивый такой бой... Просто перестрелка, можно сказать... как от нечего делать... В самом начале ущелья... Вышли, я в бинокль из-за скал посмотрел, темнота ведь, а голубые береты увидел... Там троих наших «духи» к скалам прижали и ждут, когда сдадутся... Потом оказалось, двое суток уже держали... И без воды, и без еды... И патроны кончались... Мы-то, конечно, влезли сразу, резко, «духов», кого не покрошили, тех согнали, парней вытащили... Только это не наши оказались... Спецназ ГРУ... Они нашу форму носили...

– Почему? – не понял Астамир.

– Потому что тогда не было официально такого рода войск, как спецназ ГРУ... В Советском Союзе все в секрете держалось... От своих же... Американцы знали, все другие знали... А мы знать не должны были... Так-то... А спецназ ГРУ существовал к тому времени уже тридцать лет... Все, что они там, в Афгане, делали, на наш счет записывали, десантуру прославляли... А они там много чего делали... Воевать они умеют... Вот... вытащили мы их... Старший лейтенант раненый у них был... Старший лейтенант Раскатов... И два солдата – тоже раненые... В разведку ходили, на «духов» нарвались... Раненые уйти не могут, и «духи» кругом... И только мы их вытащили, как к «духам» подкрепление подошло... С новой силой на нас поперли... Я оставил два отделения в прикрытие, с остальными попеременно потащили раненых... Напрямик... Не по дороге, где обычно ходили... Это так кажется, пять километров – недалеко... А когда человека на горбу тащишь, ой какими эти пять километров кажутся... За пятьдесят потянут... Тащим, а я все оглядываюсь... Наших поджимают... Мы отходим, они тоже отходят... А «духи» наглеют... Уже слишком близко к нашим постам подходят... Я понять не могу, почему... Только потом узнал... Они нас к минному полю прижимали... Тут кто-то с поста выскочил... Кричит что-то, рукой показывает... Пост-то рядом... А я из-за стрельбы сразу и услышать не могу... Потом только разобрал слово – «мины»... Как раз песчаная полоса среди глинистой земли... И что делать? С наших постов из пулеметов над нашими головами постреливают, но и у «духов» – тоже над головами, так их не отгонишь... И сколько мы лежать там можем?.. Тогда я штык к автомату примкнул, и автомат – вместо щупа... И пошел... Штыком в песок... Темнота... Ни луны, ни звезд... И только щуп чувствуешь... И потому знаешь, куда шагать... За мной в десяти шагах раненых тащат... До середины добрался, остановился... Кончилось терпение... Кричать захотелось... Старшего лейтенанта Раскатова ко мне подносят... Он и говорит то же, что ты сказал... А я говорю, что нас к утру всех здесь перестреляют... «Духов» больше, чем чертей в аду... Числом задавят... Я вздохнул и пошел... И прошел-таки, путь протоптал... Сорок метров... сорок минут шел... Там песок глубокий, следы видно хорошо... Это когда мины ставят, песок заметают... А так – видно... Прошел я и упал... Думал, не встану, никогда не встану, трясло всего, как в лихорадке... Но встать надо было... И встал... Раненых перенесли, сразу «огонь» открыли, чтобы дать другим пройти... Но они не пешим ходом... Они ползком и на четвереньках... Там уже легче стрелять стало, расстояние небольшое, и мы прикрыли, и пулеметчики с базы постарались... Отпугнули «духов»...

– Это с тех пор ты со старшим лейтенантом...

– С тех пор... За нами «Шмеля»[8] на базу выслали... У нас у самих семеро раненых после этого боя, я и Раскатова приказал грузить... Он еще в нашем лазарете сутки лежал, я навещать ходил, потом за ним свои прилетели...

– И что? – спросил Астамир.

– А ничего... – Умар взял в руки щуп. – Пошли...

Последний, самый трудный участок они шли очень долго. Но миновали его благополучно. Теперь до лагеря оставалось только полтора километра вниз по склону. Там прямо из склона чистый ключ бил и образовывал ручей. Чуть в стороне еще три ключа вырывались, и потом все четыре в один первый вливались. И ручей стекал к большому нижнему ручью, в трех местах образуя небольшие, по метру с небольшим в ширину водопады...

Когда ручей донес до чутких ушей Астамира свою мелодию, со стороны послышался и другой звук. Очень даже характерный и узнаваемый. Звук приближался быстро.

– Вертолет... – сказал Астамир.

– Быстро же старший лейтенант Раскатов соображает... Быстро работает, даже я от него такого не ожидал... – заметил Умар. – Думал, возраст ему помешает, штабная работа... А он... Не только трубку найти смог и сообщить, он еще и вертолет каким-то образом лететь ночью заставил... Они у нас не любят по ночам летать... Это в Афгане постоянно летали... А мой старлей сюда афганские замашки привносит... Ох, доберется он до нас... Доберется...

– Где же они высадятся? – сам себя спросил Астамир.

– Это уже к тебе вопрос, – заметил отец. – Слушай внимательно... Вертолет звуки кругом разносит, это не «динозавр» на дороге... Не ошибись...

– Летят в сторону перевала...