- -
- 100%
- +
Внезапно в тишине раздался тихий, едва уловимый звук — будто кто-то провёл ногтем по стеклу. Анита замерла, прислушиваясь. Звук повторился, на этот раз чуть громче, и доносился он не из дома, а снаружи, со двора. Она подошла к окну, осторожно выглянула. У калитки стояла Марина. Её рыжие волосы в лунном свете казались почти чёрными, а лицо было бледным, напряжённым. Она подняла руку и снова тихо царапнула по стеклу, давая понять, что видит Аниту. Потом жестом показала: «Выходи». Анита колебалась всего мгновение. Потом накинула ветровку, сунула в карман брелок и тихо, стараясь не скрипнуть половицей, вышла на крыльцо. — Ты видела, куда пошла Марфа? — прошептала Марина, едва Анита приблизилась. — Я ждала у забора. Видела, как она пошла к реке. Не к бане. Анита кивнула, чувствуя, как внутри всё сжимается в тугой узел. — Я знаю, — так же шёпотом ответила она. — Но она велела мне остаться. Марина покачала головой, и в её глазах мелькнуло что-то похожее на отчаяние. — Она всегда велит оставаться тем, кого хочет сберечь. Но сейчас сберечь можно только вместе. Пойдём.
Они шли по тёмной улице, стараясь держаться в тени заборов, чтобы не привлекать внимания. Воздух был густым, влажным, и каждый вдох отдавался в груди тяжестью, будто в лёгкие наливалась вода. Над рекой висел тот самый туман — не обычный, утренний, а плотный, неестественно ровный, будто его кто-то специально стелил по земле. Он двигался медленно, целенаправленно, обволакивая деревья, кусты, старые заборы, стирая границы между лесом и полем, между реальностью и чем-то иным.
Когда они подошли к берегу, вода казалась чёрной и неподвижной, как застывшая смола. Туман коснулся поверхности реки и растворился в ней, будто вода поглощала его, становясь ещё темнее. И вдруг из этой темноты раздался голос. Тихий, едва уловимый, он звучал не из какого-то определённого места, а отовсюду сразу, проникая под кожу, в кости, в самую суть. — Ты пришла, — прошептал голос, и в нём не было ни угрозы, ни злобы — только бесконечная усталость и ожидание. — Наконец-то. Я так долго ждал. Из тумана медленно выступила фигура. Высокий юноша в длинном плаще, лицо скрыто тенью, но глаза светятся тусклым серебристым светом. Он остановился на границе воды и берега, не переступая невидимой черты. Рядом с ним, чуть позади, стояла Марфа. Её лицо было спокойным, но в глазах читалась решимость человека, который готов заплатить любую цену, чтобы защитить то, что ему дорого. — Не подходи, — голос Марфы прозвучал твёрдо, без тени сомнения. — Ты знаешь правила. Границу не пересекают без согласия обеих сторон. Юноша чуть наклонил голову, и тень на его лице сдвинулась, приоткрыв на мгновение резкую линию скулы, будто высеченную из камня. — Правила меняются, когда граница истончается, — ответил он тихо, и слова его ложились на воздух, как холодные капли дождя. — А она истончается с каждым днём. Скоро не останется ни правил, ни границ. Только одна реальность — та, что будет после.
Анита почувствовала, как холод поднимается от ступней к затылку, сковывая мышцы, заставляя сердце биться так быстро, что перед глазами поплыли тёмные пятна. Она хотела закричать, убежать, спрятаться под одеяло и притвориться, что ничего этого нет. Но след на пальце пульсировал, напоминая, что притворяться бесполезно. Она уже в игре. И правила этой игры ей только предстояло узнать. — Чего ты хочешь? — голос Аниты прозвучал неожиданно громко в этой густой, пропитанной тайной тишине. Юноша посмотрел на неё, и в его серебристых глазах мелькнуло что-то похожее на удивление — будто он не ожидал, что она заговорит. — Того, что всегда хотели те, кто ходит между мирами, — ответил он. — Прохода. Возможности выйти из тени и стать частью света. Но для этого нужен ключ. И ключ — это ты. Анита покачала головой, чувствуя, как земля уходит из-под ног. — Я не ключ. Я просто девушка, которую родители привезли в деревню на лето. Я ничего не знаю. Ничего не умею. Юноша сделал шаг вперёд, но Марфа резко подняла руку, останавливая его. — Стой, — повторила она твёрдо. — Ты не получишь её. Не сегодня. Не так. Он замер, и на мгновение в его взгляде мелькнуло что-то человеческое — усталость, боль, отчаяние. — Тогда скажи, что мне делать, — произнёс он тихо, почти шёпотом. — Я не хочу войны. Я не хочу разрушать. Но я не могу больше оставаться в тени. Марфа опустила руку, и её плечи чуть опустились, словно с них свалилась тяжесть, которую она несла годами. — Есть другой путь, — сказала она, глядя ему прямо в глаза. — Путь, который не разрушит границу, но позволит тебе быть услышанным. Но для этого нужно согласие обеих сторон. И нужно время. Юноша помолчал, будто взвешивая её слова. Потом медленно кивнул. — Время, — повторил он. — У меня его почти не осталось. Но я попробую. Он сделал шаг назад, растворяясь в тумане, и через мгновение от него не осталось ничего, кроме лёгкого серебристого отблеска, который растаял в темноте.
Туман начал рассеиваться, и над рекой снова повисла обычная ночная тишина — не пустая, а наполненная шёпотом ветра, плеском воды и далёким криком ночной птицы. Анита посмотрела на Марфу, на Марину, ища в их глазах подтверждение, что она не сошла с ума. Их лица были сосредоточенными, готовыми к чему-то неизбежному. — Что теперь? — спросила Анита, голос её дрожал, но в нём уже не было паники — только усталость и решимость. Марфа подошла к ней, положила тяжёлую, узловатую руку ей на плечо. — Теперь мы готовимся, — ответила она спокойно. — К тому, что неизбежно. И учимся быть сильнее, чем страх. Марина шагнула ближе, обняла Аниту за плечи, прижимая к себе, будто хотела передать ей своё тепло, свою смелость, свою веру в то, что они справятся. — Мы справимся, — прошептала она. — Вместе.
Анита закрыла глаза, вдыхая запах мокрой травы, дыма и рыжих волос Марины. И вдруг поняла: её восемнадцатый день рождения, который должен был стать днём начала новой, взрослой жизни, стал днём, когда она наконец-то перестала быть просто девочкой из города, приехавшей в деревню на каникулы. Она стала частью чего-то большего — частью этой земли, этой реки, этой древней, тяжёлой тайны, которую её семья хранила годами. И теперь эта тайна требовала от неё не страха, а мужества.
Они вернулись домой, когда первые лучи солнца начали пробиваться сквозь тучи, окрашивая небо в бледно-розовые тона. Дом встретил их тишиной и запахом остывшего чая. Родители всё ещё спали, и эта тишина казалась хрупкой, как тонкий лёд, готовый треснуть от любого резкого движения.
Анита поднялась в свою комнату, села на кровать, сжимая в руке медный брелок. След на пальце всё ещё пульсировал, но теперь в этом пульсе не было угрозы — скорее, обещание, что она справится. Что бы ни ждало её впереди, она встретит это лицом к лицу. За окном рассвет медленно разгонял тьму, и деревня, ещё недавно казавшаяся ей чужим, враждебным местом, теперь выглядела почти родной. Здесь было страшно, здесь было тяжело, здесь приходилось смотреть в лицо своим самым глубоким страхам. Но именно здесь она наконец-то почувствовала себя живой.
Глава 6. Мост в полночь (Марфа)
Полночь ударила по ушам глухим боем часов, отсчитывающих время до Апокалипсиса. Я не спала. Ждала. Знала, что придут. Они всегда приходят, когда молодая кровь проливает свою суть в нашу землю, делая ее соленой и привлекательной для падальщиков.
Первый зов был осторожным. Шепот ветра в трубе, сквозняк, играющий старыми обоями. «Марфа… вдова плачет… дитя застряло между ребер…» Я сжала серебряный крестик в кулаке так, что металл впился в ладонь.
Правило первое, высеченное на подкорке моими предками: мертвые не знают имен живых соседей. Тем более таких, как я. Первый зов — наживка, заброшенная в темноту моего разума. Молчу. Считаю удары сердца. Раз. Два. Три. Второй зов пришел минут через десять. Уже ближе, со стороны реки. Вибрация прошла по стеклам окон. «Старая… помоги… пуповина обмоталась вокруг горла… глотает язык…»
Голос был моим. Голосом моей покойной сестры Анны, умершей от родов тридцать лет назад. Кровь от крови. Искусная подделка анатомического театра. Почти идеальная копия тембра, дрожания связок, всхлипов. Я почувствовала, как сердце совершает болезненный кувырок — старая рана всё ещё ныла фантомной болью. Но правило второе гласит: настоящий человек трижды усомнится, прежде чем звать на помощь сквозь рыдания. Второй раз — это крючок, загнанный под самую кость. Я вколола ногти в ладонь до мяса, сдерживая порыв схватить фонарь и бежать к воде. Молчу. Третий зов заставил меня встать. Он не просил. Он констатировал факт бытия. «Марфа!«Это был крик. Мужской. Хриплый, сорванный. Полный такой безнадежной ярости собственника, потерявшего вещь, что бревенчатые стены дрогнули. Голос моего мужа, сгоревшего заживо в лесу от удара молнии двадцать лет назад. Если бы я была моложе, глупее, если бы во мне было меньше свинца прожитых лет, я бы побежала сломя голову, босиком по крапиве. Но я знаю цену этой любви. Любовь мертвых к живым — это всегда голод каннибала. Им нужна наша сила, наше тепло, чтобы удержаться на плаву в ледяной реке забвения. Я вышла во двор. Туман выползал из-под земли белыми щупальцами, он пожирал ступени крыльца, скрывая реальность. Видимость — три шага вперед, остальное — молоко.
Охранный круг из четверговой соли, просыпанной у порога месяц назад, остался нетронутым. Ни одна песчинка не сдвинулась. Хорошо. Первая линия обороны держит. Я пошла к мосту. Каменные плиты влажно блестели в мертвенном свете луны, похожие на чешуйчатую спину гигантского зверя. На середине арки стоял силуэт. Высокий. Без лица. Просто пятно абсолютной, поглощающей свет тьмы, вырезанное из ночи грубыми ножницами. И сверток в руках. Маленький, копошащийся. Звук плача младенца резанул по нервам острой бритвой. Настоящий. Живой. Так кричат дети, когда им больно или страшно перед смертью. Они знали мое слабое место. Всю жизнь я принимала роды. Спасала тех, кого можно было спасти, и отпускала тех, кому нельзя.
— Кто держит ребенка? — мой голос не дрогнул. Сухой, как осенний лист, готовый рассыпаться в пыль. Силуэт качнулся. Плач перешел в визг, ультразвуковой, невыносимый для человеческого уха.
— Дай мне грудь, бабка. Сосцы твои пусты, но молоко горькое от желчи. Укротит огонь в животе сироты. Запах. Вот что выдало его окончательно, сняв последние сомнения. Сквозь туман, сквозь запах речной прохлады пробился сладковатый аромат тлена. Древнего распада. Так пахнут могилы, в которых нарушен покой, так пахнет земля после эксгумации.
— Ты назвался дважды, — сказала я, доставая из кармана телогрейки мешочек с крупной солью. Пальцы не дрожали.
— Третий раз не настал до конца. По закону границы — уходи. Ты нарушаешь протокол. Я сыпанула соль широким полукругом перед собой. Белые кристаллы вспыхнули в лунном свете серебром. Силуэт взвыл. Визг младенца оборвался на пронзительной ноте, сменившись звуком лопающегося стекла — так звучит разрываемая ткань реальности. Фигура дернулась вперед, пытаясь перешагнуть соль, но наткнулась на невидимую стену. Воздух зазвенел от напряжения. Тьма начала сворачиваться, втягиваться сама в себя, издавая звук спускаемого воздуха из огромного баллона.
— Мы еще возьмем свое, ведьма. Кровь твоя слаба водицей. Девчонка откроет двери шире, она жадная до чудес, — прошипело существо, растворяясь краями в тумане.
— Попробуйте, — процедила я, начиная читать молитву. Не ради спасения души — веры во мне осталось мало, один сухой остаток долга. Читала как программист вводит код отмены команды форматирования диска. Чтобы стереть эту мерзость из оперативной памяти мира хотя бы на сегодня. Петух запел внезапно, разрывая остатки морока истошным, жизнерадостным криком. Восток серел, наливаясь тяжелой кровью зари. Силуэт исчез. На камнях моста остались лишь капли влаги, похожие на ртуть, собирающуюся в шарики. Я вернулась в дом. Анита спала, разметавшись по подушке, сбросив одеяло. Рот приоткрыт, на тонкой шее часто бьется синяя жилка. Моя кровь. Последняя в роду, способная держать штурвал этого проклятого корабля, пока остальные прячутся в каютах. Я поправила на ней одеяло, укрывая плечи.
— Запомни этот урок, девочка, — прошептала я в темноту, зная, что она спит слишком чутко, слышит кожей. — Никогда не бери то, что протягивают из тумана. Даже если руки золотые, а глаза плачут настоящими слезами. Особенно если плачут. Слезы демонов — самая едкая кислота.
Анита проснулась от того, что в комнате было слишком тихо. Не та уютная тишина, когда дом дышит и шепчет старыми балками, а мёртвая, будто кто-то взял и выключил все звуки разом — даже тиканье часов замерло на полуслове. Она приподнялась на локте, щурясь от серого света, который сочился сквозь занавески, и вдруг поняла: запах. В воздухе витал тяжёлый, сухой аромат — соль, полынь и что-то ещё, горькое, как пепел.
Она села, обхватив колени, и только сейчас заметила, что одеяло аккуратно подоткнуто, а подушка чуть сдвинута — будто кто-то заботливо укрывал её, пока она спала. Марфа. Анита вспомнила обрывки сна: мост, туман, пронзительный плач ребёнка, голос, похожий на голос давно умершей сестры бабушки… Но это был не просто сон. Это было вторжение, попытка пролезть под кожу, найти слабину. И Марфа стояла на страже.
Внизу слышались голоса. Негромкие, напряжённые. Анита спустилась по лестнице, стараясь не скрипеть ступенями, и остановилась в дверях кухни. Мама стояла у окна, сжимая в руках чашку так, будто пыталась выдавить из неё последние капли смысла. Её лицо было бледным, под глазами залегли тёмные тени, а пальцы мелко подрагивали. Отец сидел за столом, уткнувшись в телефон, но Анита видела, как напряжены его плечи, как он вздрагивает от каждого шороха. Они чувствовали. Даже не зная ничего, они кожей ощущали, что воздух здесь стал гуще, что он больше не годится для дыхания городских людей. — Мы уезжаем, — сказала Елена, не оборачиваясь. Голос её звучал непривычно ровно, как у человека, который повторяет заученную фразу, чтобы не сорваться на крик. — Сегодня. Прямо сейчас. Машина уже прогрета.
Анита хотела возразить, сказать, что нельзя вот так срываться, что Марфа… что мост… что синие огни всё ещё где-то там, за туманом, ждут своего часа. Но слова застряли в горле. Потому что она вдруг поняла: родители не просто хотят уехать. Им нужно уехать, чтобы сохранить себя. Для них эта деревня была не домом, не тайной, не испытанием — она была угрозой, медленно сжимающимся кольцом, которое вот-вот сомкнётся. — Мам, — тихо позвала Анита, подходя ближе. — Ты не можешь просто сбежать. Не сейчас. Здесь что-то происходит. И если ты уедешь, ты оставишь меня одну разбираться с этим. Елена резко обернулась, и в её глазах мелькнуло что-то похожее на отчаяние. — Ты не одна, — прошептала она, и голос её дрогнул. — Ты с бабушкой. А мы… мы не можем здесь оставаться. Я не могу. И в этом «не могу» было столько боли, столько невысказанного страха, что у Аниты сжалось сердце. Она вдруг увидела мать не как строгую, раздражённую городскую женщину, а как маленькую девочку, которая когда-то бегала по этим же улицам, слышала те же шёпоты и научилась прятаться от них за высокими стенами рациональности. — Тогда я останусь, — сказала Анита твёрдо, сама удивляясь своей решимости. — Я не уеду. Не сейчас.
Олег поднял голову, в его взгляде читалась смесь облегчения и ужаса. Он хотел сказать что-то, но только молча кивнул, будто принимая её выбор, даже если не понимал его. Мать закрыла лицо руками, плечи её задрожали, но она не заплакала. Вместо этого она глубоко вздохнула, расправила плечи и снова стала той самой собранной, практичной женщиной, которая знает, как решать проблемы. — Хорошо, — произнесла она, глядя прямо на Аниту. — Но обещай мне одну вещь. Если станет слишком страшно… если ты почувствуешь, что не справляешься… ты позвонишь. Или напишешь. Или просто крикни. И мы вернёмся. Мы заберём тебя. Анита кивнула, хотя знала, что телефон здесь не ловит, а крик может услышать не тот, кто должен. Но она пообещала. Потому что это было важно для матери.
Когда машина уехала, подняв облако пыли, которое медленно осело на траву и цветы, дом будто выдохнул. Тишина стала другой — не мёртвой, а живой, наполненной ожиданием. Анита вышла во двор, остановилась у калитки, глядя на дорогу, которая теперь казалась просто узкой лентой, уходящей в никуда.
Рядом бесшумно появилась Марина. Её рыжие волосы были собраны в небрежный хвост, а в глазах читалась та самая решимость, которая появлялась у неё, когда она знала, что впереди будет непросто. — Слышала, — сказала она, кивнув на удаляющуюся пыль. — Они уехали. Анита молча кивнула. — И ты осталась, — продолжила Марина, не спрашивая, а констатируя факт. — Потому что знаешь: если уедешь сейчас, эта штука пойдёт за тобой. Она не отпустит. Анита посмотрела на подругу, и в этот момент поняла, насколько ей повезло, что рядом есть кто-то, кто не будет уговаривать её «просто забыть», кто примет её страх и встанет рядом, даже если сам боится. — Да, — тихо ответила она. — Я осталась. Марина протянула руку, и Анита вложила в неё свою. Их пальцы переплелись, и это простое движение вдруг стало чем-то большим — обещанием, клятвой, щитом. — Тогда идём, — сказала Марина, кивнув в сторону реки. — Марфа уже там. Я видела её тень у моста.
Они шли молча, слушая, как шуршит трава под ногами, как кричат птицы, как ветер шепчет что-то на непонятном языке. Когда они подошли к мосту, Марфа стояла на середине арки, глядя вниз, на тёмную воду, которая текла медленно, будто несла на себе груз веков. — Пришла, — не оборачиваясь, произнесла бабушка. Голос её был спокойным, но в нём слышалась усталость, тяжёлая, как мокрый плащ. Анита остановилась рядом, глядя на воду, на отражение неба, на тонкую полоску света, которая пробивалась сквозь тучи. — Прости, что не послушалась, — тихо сказала она. — Что пошла за тобой ночью. Марфа наконец повернулась. В её глазах не было упрёка — только глубокая, выстраданная печаль. — Не извиняйся, — ответила она, кладя руку на плечо внучки. — Страх делает нас осторожными, но любовь делает нас смелыми. Ты пошла, потому что боялась за меня. Это не глупость. Это сила.
Анита почувствовала, как к горлу подступает комок. Она хотела сказать что-то важное, что-то, что объяснило бы всё: и её страх, и её решимость, и то, почему она не могла уехать. Но слова не находились. Вместо этого она просто прижалась к бабушке, вдыхая знакомый запах полыни, соли и старой ткани. — Теперь слушай, — сказала Марфа, отстраняясь, но не убирая руки. — То, что пришло ночью, не уйдёт просто так. Оно вернётся. И в следующий раз будет хитрее, злее. Оно будет стучаться не в дверь, а в сердце. Будет обещать то, чего ты больше всего хочешь. Будет говорить голосами тех, кого ты любишь. И самое страшное — оно будет говорить правду. Но правду, вывернутую наизнанку, как перчатку. Анита снова сжала в кармане медный брелок. — Что мне делать? — спросила она, глядя бабушке прямо в глаза. Марфа вздохнула, и этот вздох был похож на шелест сухих листьев, падающих с ветвей старого дерева. — Быть собой, — ответила она просто. — Помнить, кто ты. Помнить, что твоя кровь — это не только страх, но и сила. И когда оно снова придёт, ты скажешь: «Я знаю тебя. Я вижу тебя. И я не отдам то, что мне дорого».
Марина подошла ближе, встала рядом, плечом к плечу с Анитой. — А мы будем рядом, — сказала она твёрдо. — Мы не дадим ему забрать тебя.
Анита посмотрела на них обеих — на бабушку с её мудрыми мыслями, и на Марину, с её дерзкой смелостью, которая казалась единственным светом в этой надвигающейся тьме. И понимала, что все-таки она и правда не одна. И, возможно, именно это было самым важным.
Солнце медленно поднималось над горизонтом, окрашивая небо в розовые и золотые тона. Туман над рекой таял, превращаясь в лёгкую дымку, которая растворялась в воздухе, оставляя после себя только запах влажной земли и свежести. Но Анита знала: это затишье было временным. Граница истончалась, и то, что ждало по ту сторону, готовилось сделать свой ход. И когда этот момент наступит, она будет готова. Не потому что не боялась, а потому что знала: рядом есть те, кто поможет ей устоять.
Глава 7. Ветхий домик у дороги
Лес забирал звук, пожирая его своей густой, влажной пастью. Шум двигателя «Тойоты», еще полчаса назад казавшийся спасительным гулом цивилизации, здесь превратился в жалкий скулеж раненого зверя, бьющегося в капкане. Листва смыкалась над грунтовкой так плотно, что превращала яркий октябрьский полдень в вечные зеленоватые сумерки, где тени имели плотность киселя. Отец чертыхался над открытым капотом — сизый дым вонял плавящимся пластиком и озоном короткого замыкания. Мать сидела внутри, прямая как натянутая струна, обхватив себя руками крест-накрест; ее идеальный бежевый тренч выглядел нелепым флагом капитуляции посреди этого первобытного мрака. Анита вышла из машины не потому, что хотела помочь с двигателем. Ее вытолкнуло наружу нечто древнее, живущее под корой деревьев — тот самый низкочастотный гул, который она впервые ощутила на мосту в Цирюево. Воздух был стерильным, лишенным городских миазмов, но он давил на барабанные перепонки низким резонансом, от которого ныли зубы. Лес наблюдал. Каждое дерево было глазом бельмастой ведьмы, каждая тень — расширенным зрачком хищника перед прыжком. Она пошла по едва заметной тропинке, змеящейся между корней-трупов, выпирающих из земли, словно ребра погребенного гиганта. Под ногами пружинил ковер из прелой хвои и мха, поглощающий звуки шагов, делающий ее движение абсолютно бесшумным. Она шла минут десять, прежде чем деревья расступились резко, будто их раздвинула невидимая рука хирурга, вскрывая грудную клетку пейзажа. Дом возник посреди поляны внезапно, как фурункул на чистой коже или забытый склеп на месте детской площадки. Это была даже не избушка лесника — скорее заброшенный алтарь давно забытого кровавого культа. Сруб почернел от времени до цвета запекшейся крови, провалившаяся крыша ощерилась ребрами стропил, а окна были забиты грубыми горбылями крест-накрест, словно хозяева пытались удержать кого-то внутри, а не защитить себя снаружи. Но сад вокруг него жил своей собственной, пугающей жизнью. Это был оазис нездоровой, гипертрофированной зелени посреди увядающего октября. Цветы размером с голову ребенка пульсировали оттенками синего — от бледной лазури утопленника до глубокого индиго бездны. Они светились собственным холодным светом, впитывая остатки дневного сияния и перерабатывая его во что-то чужеродное. Запах ударил в нос: смесь озона после удара молнии, сладкого гниения перезрелых фруктов и того самого тонкого аромата абсолютной пустоты, древнего камня и грозового фронта. Дверь скрипнула без участия ветра. На пороге стоял он, неизвестный парень. Это была статуя, высеченная из гранита отчаяния. Его плечи были широкими, заполнив собой весь дверной проем, рубаха потемнела от влаги, прилипнув к мышцам груди, а ворона на левом плече перестала быть птицей — она превратилась в часть его силуэта, в горгулью, выклевавшую ему кусок ключицы ради симметрии. Лазурные глаза не смотрели насмешливо или оценивающе. В них плескалась тяжелая, мутная вода бесконечной усталости существа, уставшего сторожить ад.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.