Ловец заблудших душ

Глава восьмая

Полнолуние выдалось странное. Закат долго кидал багряные всполохи над морем, словно им управлял древний Перкунас[9], держащий в кулаке связку дротиков-молний. А потом ночь пала на мир, оставляя людей с их новыми богами, запрещающими неистовствовать в радости и горе. Золотисто-рыжая луна выплыла из-за леса и повисла ярмарочным блином, вызывая у окрестных собак приступы взлаивающего воя.

– Ох, не к добру! – всполошилась Ирма. – Неужто опять костлявая за новой жертвой придёт?

Она заметила, что сын в последние дни был погружён в свои мысли и оттого рассеян. Попытки выведать о разговоре с Лалией ничего не дали. Сын упорно отмалчивался, напомнив Ирме о столь же упёртом характере её покойного мужа. Тот, бывало, в ответ на её беспокойные расспросы уходил на двор, где принимался вырезать из маленьких чурочек забавных существ: то ли очеловеченных зверюшек, то ли людей, оборотившихся в жизнерадостную нечисть.

– От такой луны, – вредным голосом продолжила она, – у НОРМАЛЬНЫХ людей страх за свою судьбу возникает, хочется обратиться к Высшему с молитвами, дабы он даровал спасение.

– Значит, я по другой дороге хожу, – отозвался Янис. – Не ищу спасения потому, что живу по совести. Свечками иль жертвами не задабриваю, а трачу монеты, честно заработанные, на снасти да на дом. Вот и тебе подарочек привёз из города – шаль с кистями. Примерь-ка, матушка!

– Ох, такую красоту да на плечи молодухе, а не мне, старой брюкве! – сказала Ирма, завернувшись в цветастую ткань. – Поистратился, а я в сундук положу – для смертного.

– Вот ещё! – насупился Янис. – Носи, пока жива. Что за дурость, хорошие вещи откладывать для гроба! Под землёй покойники друг к другу в гости не ходят, нарядами не хвалятся, хороводы не водят.

– Насмешил! – улыбнулась мать. – Коли так, завтра же оденусь понаряднее, шаль твою повяжу и навещу Илгу. Подумать только, с детства друг друга знаем, а в последние годы видимся на бегу. Возьму горшочек со сливками. Они у меня отме-е-е-е-е-е-нные!

Она ещё долго не могла уснуть, но, наконец, угомонилась и засопела. Янис, словно тень, выбрался за дверь, вывел со двора Тутуя, копыта которого заранее обмотал тряпками, и отправился в лес, не зная, что его ожидает: шабаш, где ведьмы пляшут голышом, наводят порчу чёрными свечами из пёсьего жира, сношаются с колдунами и бесами, пьют кровь невинных, или… Об этом «или» стучало сердце, подсказывая правду, далёкую от людских измышлений.

Возле небольшого костра, пахнущего можжевельником, сидела Лалия, закутанная в широкий тёмно-зелёный плащ. Увидев Яниса, она откинула с льняных волос капюшон и приветливо улыбнулась.

– А где? – рыбак вопросительно повёл рукой.

– Крутобёдрые ведьмы и их обтрёпанные мётлы? – расхохоталась женщина. – Азартные демоны и пьяные древние божества? Пиво во славу «сорока мучеников» и копчёная селёдка? Зачем нам эта толпа, если встреча назначена не с ними? Садись пока, не труди ноги – им ещё предстоит этой ночью за двоих потоптаться.

Она щёлкнула пальцами, и огонь вырос, ярко осветив поляну. В кроне ивы пискнула проснувшаяся птица, слетела на плечо Л алии, взволнованно задавая вопрос: «Чей? Чей? Чей?!»

– Всё-то тебе скажи! – ведунья пересадила птаху на пенёк. – Ничей он, свой собственный.

Она протянула Янису пузырёк с коричневой жидкостью:

– Пей, милый! Одним быстрым глотком, чтобы не сомневаться.

Рыбак проглотил зелье и поморщился от терпкого вкуса:

– Листа брусничного, что ль, натолкла?

– Нет, – легкомысленно отмахнулась Лалия. – Это отвар спорыньи. Не слишком крепкий, чтобы ты умом не тронулся, но и не чересчур слабый, чтобы смог со мной в Пограничье перейти. Сперва у тебя голова закружится, и весь мир за ней следом. Потом увидишь себя со стороны – тело и душа станут наособицу. Почуешь в себе Силу нездешнюю, которая призовёт тех, кто родится спустя века, кто открывает Врата токмо ради игры, затеянной любовниками. А когда новый рассвет коснётся моря, взвоешь ты диким зверем от тоски, свойственной лишь человеку; вопьёшься пальцами в землю, пытаясь затолкать в неё беспричинное отчаяние; умрёшь на этой поляне, чтобы не думать о том, что тебе досталось.

– Ты хочешь принести меня в жертву? – на удивление спокойным голосом спросил Янис.

– Я хочу научить тебя ЛЮБИТЬ, – тихо сказала Лалия. – Нет ничего слаще для ведьмы, чем встретить вновь того, чья волна пахнет дикой мятой, напоминая о звёздах, проросших сквозь песок побережья.

Земля вздрогнула и завертелась, как колесо, в котором, стрекоча, бежит ручная белка. Ведунья взяла Яниса за руку и велела закрыть глаза. Исчез лес и беспокойная птичка, верный Тутуй и пламя костра. Золотисто-зелёные полосы, похожие на водоросли, заскользили среди теней, заставляя забыть о рыбацкой доле, о хлопочущей матери, о монетах, припрятанных на чёрный день, о планах на удачную женитьбу, о ссоре с приятелем – обо всём, что было единственной жизнью Яниса.

– Милый… – донёсся голос ведуньи, и она, сияя молочно-белой кожей, вышла ему навстречу. Её тело, лишённое угловатости юности, притягивало взгляд зрелой женственностью. Полные груди не напоминали татарские бурдюки, из которых слили весь кумыс, а влекли к себе позабытым – с младенчества – желанием сомкнуть губы на сосках, подтолкнув их языком, чтобы соединить себя, крохотного, с собою же, взрослым мужчиной, способным пробудить в женщине беспокойное и такое лакомое ощущение. Янис погрузил руки в свет, исходящий от Лалии, и повёл ими сверху вниз, повторяя плавность изгибов. Огромная луна заполонила пространство, вспыхнула, как десять солнц, и взорвалась. Пустота – чёрная и ледяная – опрокинулась на двух обнажённых людей.

«Вот и всё! – успел подумать Янис. – Смерть!»

– Нет, – отозвалась Лалия. – Рождение. Жизнь.

Густую темноту отодвинули, словно штору на окне, и рыбак увидел берег моря, сосны, синие валуны и луну, накрасившую себе щёки кармином. Мир казался немного шатким и призрачным, будто на него смотрели свозь воду.

– Где мы? – прошептал Янис.

– Это граница между явью и потусторонним, между прошлым и грядущим, между бесконечным волшебством и конечным знанием, – улыбнулась ведунья.

Она ступила на песок и запела:

Впереди высветился контур двери, и двое людей, шлёпая босыми ногами по мелководью, вступили в золотистое облако: зеленоглазая женщина с короткими светлыми волосами и высокий мужчина, удивлённо разглядывающий пару, взявшуюся невесть откуда.

– Литта, – спросил он, обернувшись к спутнице. – Кто это?

– Это мы, жившие несколько веков назад, умершие в своё время, а нынче пришедшие, чтобы почувствовать ветер Границы с двух сторон одновременно.

Зеленоглазая сложила узкие ладони лодочкой, и между ними возник оранжевый шар, в глубине которого метались чёрные и красные пятна. Она подбросила его вверх, и шар завис в воздухе, потрескивая, словно шаровая молния. Лалия поманила его к себе, словно голодного зверька, и живой огонь поплыл к ней, ускоряясь с каждым мгновением. Он коснулся её лба, заполнился ярко-синими разводами и исчез. Лалия и Литта вспыхнули, словно сосновые ветки, до которых добрался верховой пожар, осыпались чёрным пеплом и были развеяны на тысячи пылинок.

– Господи! – упал на колени Янис. – Зачем ты соединил мою душу с ведьмой? Чтобы убить её на моих глазах и заставить мучиться до конца дней? Не об этом ли отчаянии предупреждала Лалия?

Море вздохнуло, будто отпускало кого-то с сожалением, и на мелководье возникла фигура женщины. Она была похожа на обеих ведьм сразу и в то же время не являлась ими. Вода упруго змеилась вокруг её коленей, оставляя на них пену и запах мяты.

– Вот это выверт! – сказал Алекс, гадающий, что же ещё выкинет разудалая суть Фелитты.

Обнажённая женщина выбралась на берег, тихонько ойкнула, наступив на край раскрытой ракушки, потёрла ступню и решительно уселась на прохладный песок, чтобы поманить к себе мужчин, застывших, как соляные столбы из ветхозаветных историй.

– Мужчина приходит к морю, чтобы доказать ему значимость своего существования, – чуть хрипловатым голосом сказала «Афродита». – Море же приходит к женщине, чтобы вместе петь о Жизни.

Алекс опустился на колени рядом с ней и провёл пальцами по её лицу, замечая, как меняются черты. Женщина улыбнулась и облизнула языком губы – раз, другой, приглашая распробовать их мягкость. Янис ужом подполз к ней и прижался к её бедру. Ведьма опрокинулась всем телом и заложила руки за голову, отчего её груди округлились и напряглись. Алекс раздвинул ей ноги и провёл напряжённым фаллосом по её промежности. Головка запульсировала, наполняясь кровью. Он нажал сильнее на её половые губы, раскрывая их. Клитор набух и остро реагировал на прикосновение головки. Алекс нащупал точку, называемую «Вратами рая», и стал растирать её большим пальцем, чтобы влага выступила из влагалища. И тогда он ввёл фаллос и, повинуясь ритмам, задаваемым луной, стал двигаться, погружаясь глубоко в песню моря. Янис накрыл ладонью грудь «Афродиты», массируя сосок, вытягивая его кончиками пальцев и одновременно целуя припухшие губы и длинную шею. Волна оргазма прокатилась по телу ведьмы, наполняя Алекса энергией – обжигающей, красной, возбуждающей, дикой. Он отодвинулся, чтобы не взорваться от пережитого. Женщина легла на бок, и молодой рыбак вошёл в неё, подобно лодке, готовой к щедрым уловам. Луна плясала над ними, громоздя их желания, словно валуны после схода ледников.

– Янис, возвращайся! – голос Лалии разорвал золотистое марево, вернув сына Ирмы на лесную поляну.

– Ты жива! – он схватил ведунью за руку. – А как же чёрный прах? И та… женщина?

– Это была я, вобравшая все лики времени, все чувства неприкрытые, все знания древние, всех женщин, которые ХОТЯТ и МОГУТ ЛЮБИТЬ.

Действие спорыньи завершалось, и Янис завыл от тоски, выламывающей из него опыт богов, чтобы оставить лишь щепотку пепла от рассуждений человека.

– Потерпи, – смягчал боль голос Лалии. – Скоро…

Литта и Алекс сидели на здоровенном валуне, похожем на небольшую крепость.

– Не знал, однако, что ты мастерица устраивать оргии, – усмехнулся он. – Сто очков дала вперёд последователям «красных и чёрных шапок»!

– Да куда этим искусствоведам до настоящей Магии – страстной, не обезличенной обрядами и подгонкой ведьмовской сути женщины под мужские поиски пути, – отозвалась зеленоглазая. – Они забивают Двери, а мы их с удовольствием распахиваем, чтобы показать жизнь по обе стороны.

– Пойдём домой, а? – лукаво спросил Алекс.

– А то! – хихикнула Литта, проводя ладошкой по плотной ткани его джинсов, которая не могла скрыть характерное вздутие внизу живота.

Глава девятая

Лимонно-жёлтая бабочка выпорхнула из шёлкового платка, покружилась над залом и устремилась на запах, сводящий её с ума. Ажурные крылья распахнулись над коричневой мушкой, приклеенной с намёком на левой груди венценосной дамы.

– Да ты шалунишка, милсударь! – засмеялась Елизавета, стараясь не двигаться, чтобы не вспугнуть очаровательное создание. – Подарить лето среди зимы не каждому мужчине под силу.

– Шарман! Вундербар! Прелестно! – загомонили придворные, сами похожие на экзотических бабочек яркостью платья и количеством пудры на париках.

– Ви есть кёнигин, э-э-э-э-э, кралева поэтов, зольдатен унд политикер! – поклонился австрийский посланник фон Борх. – Ви соблазняйт ляйхьт, э-э-э-э-э, легко, как дизе шмэтерлинк.

– В ваших устах, барон, это высший комплимент, – улыбнулась Елизавета. – Правда, за моей легкомысленностью скрывается знатно обученная армия.

Бестужев проворно выхватил кружевной платок из-за манжеты, чтобы скрыть за покашливанием усмешку.

– Ай да государыня! – одобрил он.

– Бабочка хороша, – подал голос Иван Разумовский. – Но где мой перстень с жёлтым камушком? Или господин фокусник приделал ему не только крылья, но и ноги?

– Я думал, ваше сиятельство, – ответил маг, – что страсть к женщине выше корысти. По-видимому, в этом обществе считают иначе!

Скользящей, танцующей походкой он подошёл к Елизавете, щёлкнул пальцами, и бабочка исчезла.

– Ваш перстень – в табакерке у господина канцлера, – подсказал Альберт ван Хоттен. – Проверьте!

Озадаченный Бестужев вытащил из кармана изящную коробочку слоновой кости, раскрыл её, и все ахнули – драгоценный камень подмигивал из тёртого табака.

– Надеюсь, что я вне подозрений, – ухмыльнулся канцлер. – А то граф решит ещё, что я на пару с кудесником его колечко попёр!

– Эх, граф, граф, неужто тебе мало перстеньков в жизни перепадало, что ты меня радости нынче лишил? – отвернулась Елизавета от Разумовского.

Первый сеанс магии был завершён.

– Альби, тебе так нравится дёргать русского медведя за хвост? – сказала Клео, положив руку ему на плечо. – Не боишься, что за твои намёки он отправит нас на Белое море – стирать подштанники святой братии?

Даже в пышном платье она больше походила на мальчишку-подростка, чем на взрослую женщину. Узкобёдрая, с почти неразличимой талией и тонкой шеей, Клео не привлекала мужского внимания, оставаясь в тени великого чародея, развлекающего высший свет. Их принимали во многих странах, восхищались игрой невозможного, старались вызнать заранее о недовольстве судьбы и откупались от грядущего золотом, знаниями и связями. Альберт подобрал Клео в одном из притонов Парижа, где девчонку дразнили Гастоном и подсовывали застоявшимся матросам, залившим глаза дешёвой подделкой рома. На удивление всем тощая, как выброшенный на помойку котёнок, юная проститутка оказалась живучей и жадной до жизни. Она драла острыми ногтями спины похотливых мужиков, кусала за языки, зажимала их члены кольцом натренированных мышц, вынуждая самцов отказываться от соития с плоскогрудым дерзким бесёнком. Маг искал в трущобах следы чернокнижника Арвина, в очередной раз ускользнувшего от полиции, когда ему под ноги выбросили дёргающийся грязный мешок, из которого неслись отборные ругательства. Взлохмаченная рыжая голова высунулась из отверстия, проделанного острым ножом, и ломкий голос спросил:

– Чего глазеешь, выкидыш старой сводни?! Если проделал дыру в мешке, так режь дальше. Неужто думаешь, мне в удовольствие в нём сидеть?

Альберт вытащил крикливое существо, пристально посмотрел в голубые азартные глаза и увёл с собой, забыв о чёрных мессах, на которые так падки придворные французского короля. С тех пор прошло три года, в течение которых сложилась эта странная связь, не подкреплённая половыми сношениями, но закалённая в горниле магических занятий и настоящей дружбы между Учителем и Учеником. Клео легко впадала в транс, и под воздействием гипноза творила чудеса, от которых бросало в дрожь кардиналов и полководцев, хитроумных финансистов и роскошных королевских любовниц, астрологов и фальшивомонетчиков. Далёкая и холодная Россия привлекла их не только возможностью увеличить своё состояние, но и противоречивой сутью – припудренной, подкрашенной, слегка подогнанной под рамки чванливой Европы и остающейся при этом дикой, спонтанной и нелогичной. В таких условиях вполне можно было стать новым пророком или… государственным преступником. Импровизация служила залогом познания жизни, у которой не было любимчиков и изгоев, ибо любой мог с лёгкостью перешагнуть тонкую грань, отделяющую богатея от нищего, здорового от поражённого чумой, свободного от узника, счастливого от безутешного.

– Нас пригласили к Каховским, – сказал Альберт за завтраком. – Главу семьи заботит нежелание супруги обзавестись потомством.

– Надеюсь, ты не внушишь ей, что нужно стать копией свиньи, рожающей детёнышей от залезшего на неё хряка? – хмыкнула Клео, намазывая мёд на ломтик ржаного хлеба.

– Неужто я похож на падре, вещающего с церковной кафедры о трёх ОБЯЗАННОСТЯХ для женщины: кирхен, киндер, кухен? – ответил маг, склонив голову к плечу. – Ты же знаешь, что я помогаю людям не соглашаться с тем, что им претит. И в случае с мадам Каховской я сперва поговорю с её душой. А дальнейшее решение придёт само – устраниться или же вмешаться в ход истории.

– За это я тебя и люблю, – наливая ему крепкий кофе, сказала Клео. – Ты никогда не завязываешь на шее другого человека атласную ленту, чтобы прикрепить орден, или верёвку, чтобы вздёрнуть на осине.

Елена Каховская оказалась миловидной особой двадцати трёх лет. Бледно-голубые глаза ускользали от взгляда, перебегая с предмета на предмет.

«Беспокойные очи – издёрганная душа», – подумал ван Хоттен и предложил её мужу оставить их наедине, дабы тонкими разговорами подобрать ключ к её тайнам.

Каховский, бурча что-то о супружеской чести, отбыл в кабинет, где занялся мемуарами, скомпонованными из всем известных хроник, житейских историй и дневников денщика, умершего год назад от старых ран. Иноземный маг предложил хозяйке самой выбрать комнату, где чужие уши не станут ходить дозором по границе откровений, устроился напротив неё и бархатным голосом промолвил:

– Сударыня, я не соглядатай, которого нанял ваш муж. Ничто из того, что поймёт мой разум, не будет передано ему или иному лицу. Я хочу помочь вам обрести покой, но не забвение, радость, но не утоление глупых прихотей. Особенно если эти прихоти исходят от… нелюбимого человека. Итак, расслабьтесь, положите руки на колени и смотрите на этот красивый медальон. Мне он достался от женщины, которая была для меня всем, – от моей матери.

Золотой медальон закачался на ажурной цепочке, а завораживающий голос продолжал обволакивать, заставляя Каховскую закрыть мечущиеся глаза и отдать сознание во власть ван Хоттена.

– Вам хорошо и уютно. Где вы сейчас находитесь?

– Я в поместье моих родителей, – ответила женщина. – Горничная Таисия принесла мне новое летнее платье из розового муслина с цветочками. Ах, до чего же оно нарядное! Сегодня у нас будут гости – троюродный брат отца с сыном. Говорят, что младший невероятно хорош собой: черноволосый, кареглазый, стройный, как пирамидальный тополь. Матушка уже с утра загоняла дворню, хочет принять Павла Викентьевича и Евгения с должным уважением. А я предоставлена сама себе! Может, почитать французский роман? Или побродить по саду? Вишня в этом году уродилась столь обильная, что даже скворцы ею обожрались и брезгуют.

– Вы наклоняете ветку и обираете вишню прямо губами. Вам вкусно, сок скапливается во рту и брызгает красным на подбородок.

– Да, – засмеялась Елена. – Горничная суетится вокруг меня, чтобы я не замарала ягодой светлое платье. Ну, как же, указание барыни! А мне скучно ожидать…

– Вечер. Карета подъехала к крыльцу. Что вы ощущаете?

– Не знаю. Какое-то томление. Хочется убежать и спрятаться и в то же время взять его за руку.

– Евгения?

– Да. Мне кажется, что я люблю его.

– Прошёл год. Где вы теперь?

– Церковь. Свечи горят перед иконами. Я плачу и прикрываю лицо тафтой, чтобы никто не видел покрасневших глаз. Священник бормочет молитвы, а я слышу, как набат грохочет в моём сердце – бум, бум, бум! Боже мой, как больно! Больно хоронить того, кто любил тебя больше самого себя!

Слёзы потекли по её бледному лицу.

– Что случилось?

– Он погиб. Как сказали, шальная пуля. В его полку офицеры по пьяни развлекались стрельбой. Так глупо умереть – не на войне, не на дуэли, даже не на охоте, а по вине своего же товарища.

– Что было дальше?

– Через полгода меня выдали замуж за Алексея Каховского. Он уважаемый человек и желает мне блага, но мне… тошно быть рядом с ним. А когда он требует выполнения супружеского долга, я лежу, как бревно. Или как могильный камень. Ничего не чувствую, смотрю в потолок, жду, пока муж утолит свою страсть и слезет.

– Вы хотите стать матерью?

– Очень. Но, видимо, я прогневала Бога своим равнодушием к Алексею, и он наказывает меня бесплодием.

– А если бы на месте Каховского был Евгений? Какой тогда вы были бы с ним? Тоже каменной?

– Нет, нет, нет. Его прикосновения смущали меня, хотя и были невинными, но я хотела большего. И получила бы! За что Бог забрал его на небеса, за что?

– Вы слышите мой голос. Раз, два, три – просыпайтесь!

Елена открыла глаза и уставилась на мага.

– Сударыня, я помогу вам, – улыбнулся Альберт. – Послезавтра перед сном проследите, чтобы двери не были закрыты на засов. И постарайтесь эти дни удерживать в себе ощущения, от которых хочется быть ЖЕНЩИНОЙ, а не столбом, которым размечают дорогу. Я слышал, что русские придумали какую-то коломенскую версту.

– Да, сударь. Она длиннее обычной версты.

– Надо же. Прощайте. И до встречи.

«Я не Иисус Христос, – думал он, возвращаясь в гостиницу. – Но чудо для Каховской сотворить способен. Не зря я так обожаю женщин!»

Глава десятая

Обнажённая женщина, оживающая на картине, прорастала зелёными побегами, растягивала время, словно осеннюю воду, взламывала желанием бесстыжесть небес, пропахших яблоками и корицей, влюбляла в себя смерчи, добивающие молотом Тора последнего из великаньего племени, разбрасывала по миру детей – кукушатами, лососями, солнечными пятнами и кентаврами. Фелитта творила соитие Стихий, брачную ночь хинного дерева и смуглой женской кожи, кисти и холста, кедрового стланика и расщелины, садовой скамьи и кленового листа. Алекс терпеливо ждал, пока совершится очередное чудо по созданию чьей-то будущности и он усадит свою кудесницу на колени. И, возможно, не только на них. Литта прислонила картину к четырёхуровневой этажерке, вымыла кисти и засунула в синюю вазочку на подоконнике. Почему-то она никогда не оставляла творимую картину на мольберте, приземляя её паркетным полом.