Проводник

И вдруг заметил — в распахнутой дверце «воронка» сидела Ира. Она плакала.

— Я попрошу вас проехать с нами, — сказал милиционер, распахивая заднюю дверь и жестом приглашая внутрь.

— Но… — начал я.

— Прошу, — повторил он без угрозы, но с той холодной уверенностью, от которой спорить не хочется.

Я шагнул к машине. Милиционер обернулся к остальным:

— И вас, граждане, попрошу не покидать город. Если понадобитесь — вызовем.

— Но что происходит? Почему? — спросил я уже в машине, чувствуя, как внутри нарастает холод.

Ответ прозвучал просто и страшно:

— Виктор Тимошин был найден мёртвым сегодня утром.

Милиционер произнёс это почти буднично, не повышая голоса. А затем дверь с глухим, почти равнодушным звуком захлопнулась.

7

После этих слов, ноги у меня подкосились, и я осел на сиденье, чувствуя, как по телу пробегает дрожь. Воздух в машине казался спёртым, тяжёлым, пахло бензином, потом, железом и табаком.

Двигатель загудел. Я посмотрел на Иру.

Она сидела напротив, сжимая платок в руках. Глаза опухшие, слёзы катились по щекам — она, кажется, даже не замечала их. Во взгляде было что-то беспомощное, потерянное, будто весь мир вдруг стал чужим и враждебным.

— Как это получилось?.. — тихо, почти беззвучно прошептала она.

— Разговорчики там! — рявкнул один из милиционеров из-за решётки.

Ира вздрогнула, тихо всхлипнула и снова опустила голову. Потом закрыла лицо ладонями, и от этого простого движения её тихие всхлипы сорвались на резкий, отчаянный плач.

Я достал носовой платок и передал ей, потом протянул руку и коснулся её пальцев. Они были холодные, как лёд. Я взял её за руку и осторожно сжал ладонь, пытаясь передать хоть каплю тепла, успокоить дрожь, что исходила от неё.

— Всё будет хорошо, — сказал я еле слышно, почти одними губами. — Всё будет хорошо…

Но сам совершенно не был в этом уверен.

Пока мы ехали, я не отпускал руку Иры. Она уже успокоилась, но всё ещё молчала, лишь изредка негромко всхлипывая и вытирая платком слёзы. За окном мелькали серые дома, редкие прохожие, фонари, ещё горевшие в утреннем тумане. Всё выглядело нереально, словно мир за стеклом был лишь декорацией. Дорога была недолгой, но казалось, время тянется бесконечно.

Минут через десять я уже сидел в отдельной комнате. Большой тяжёлый стол, потёртая краска на стенах, запах дешёвого чая и старого линолеума. На окнах — железные решётки, за стеклом висело серое небо.

Передо мной лежали лист бумаги и ручка, а молодой сержант с усталым лицом медленно пил чай, глядя в окно — будто всё происходящее его не касалось.

Тишина длилась мучительно долго. Минут пять, наверное, но казалось — целая жизнь.

— Простите, — не выдержал я. — Что мне нужно делать? Меня будут допрашивать? Я… я могу всё рассказать, мне нечего скрывать.

Сержант никак не отреагировал. Только пригубил чай и медленно поставил стакан обратно.

Тишина вернулась. Я почувствовал, как начинаю нервно теребить край бумаги. Сердце бешено колотилось, мысли хаотично метались.

А что с Ирой? Сидит ли она сейчас в такой же комнате? Спрашивают ли её? Или она тоже ждёт в этом беззвучном кошмаре?

Мысли сбивались. В груди нарастала тяжесть, я никак не мог выдохнуть.

Виктор мёртв… Эти слова крутились в голове, будто кто-то шептал их на ухо. Как? Почему? Кто решил, что виноваты мы? Неужели всё это связано с той статьёй, с той женщиной из истории? Глупости. Совпадение. Просто совпадение. Но отчего-то всё внутри противилось этому слову.

Я сжал кулаки так сильно, что побелели костяшки. Казалось, если не держать себя — закричу.

Прошло ещё несколько минут — растянутых, вязких, как густой сон. И вдруг дверь резко распахнулась.

На пороге появился один из милиционеров, тот, что вёз нас сюда.

— Ковалёв! — коротко бросил он. — Этого выпускай.

Сержант, не проронив ни слова, махнул рукой — можно идти. Я встал, не сразу понимая, что происходит. Хотел спросить, за что нас сюда привезли и почему теперь так просто отпускают… но слова застряли в горле.

В коридоре я увидел Иру. Она шла ко мне, без конвоя, немного бледная, но спокойная, почти отрешённая.

— Что они у тебя спрашивали? — я бросился к ней. — Хоть что-то объяснили? Почему мы здесь?

— Нет, — покачала она головой. — Я сидела одна, мне принесли чай. Потом пришёл тот мордатый, извинился и сказал, что я могу идти. Сказал, что это ошибка.

— Странно… — я нахмурился. — Мне вообще ничего не сказали. Только отпустили. Но… что с Виктором? Как это… получилось?

— Сердечный приступ, — раздался ровный голос за спиной.

Мы обернулись. В нескольких шагах стоял невысокий человек в штатском. Свет из окна падал сбоку, и тень от его фигуры легла на стену — длинная, вытянутая, почти нереальная.

— Старший следователь Петровский, — произнёс он спокойно. — У вашего друга, по предварительным данным, случился сердечный приступ. После результатов вскрытия будет больше информации. Задерживать вас причин нет. Простите за неудобства — но мы обязаны были проверить все версии. Тем более, вас видели у его квартиры.

Я молчал, не в силах осознать услышанное.

— Но… как же так? — наконец выдавил я. — Виктор никогда не жаловался!

— Бывает, — ответил Петровский. — Иногда человек и сам не знает, что с ним творится. Сердце — вещь капризная, непредсказуемая.

— Ещё раз извините за задержку, — добавил он и, кивнув, открыл соседнюю дверь и скрылся в кабинете.

Мы остались стоять посреди коридора, не зная, что сказать. Казалось, всё, что могло бы быть сказано, рассыпалось в пыль. Вот тебе и утро, которое начиналось так обыкновенно. Где-то за стеной щёлкнула дверь, послышался звон ключей, шаги. Всё это казалось далёким, словно происходило не с нами.

Мы медленно вышли из управления.

— Мы только вчера его видели, — тихо произнесла Ира. — Только вчера… таким живым, радостным. А сегодня… его нет. Понимаешь, нет! Ему же всего двадцать было! Разве так бывает?! — голос её сорвался, и она снова заплакала.

Я не знал, что ответить. Мир словно распался на части — холодный свет, чужие лица, гулкие шаги по плитке. Всё потеряло смысл.

Я не разбирался в медицине. Никогда. Все эти разговоры про сердце, сосуды, давление — звучали для меня как что-то далёкое, почти отвлечённое. И потому я не знал, что сказать.

Что вообще можно сказать, когда твой близкий знакомый умирает внезапно, без предупреждения?

— Он ведь совсем не был похож на больного, — произнёс я тихо, словно оправдываясь перед самим собой. — Ну да, немного лишнего веса… и всё.

Я осёкся. Понял — я почти ничего о нём не знал. Да, он был с нами каждый день: в архиве, на парах, на перерывах. Шутил, смеялся, ел свои бесконечные шоколадки… Но был ли он другом?

Скорее просто товарищем по учёбе. Я не знал, где он жил до этого, кем были его родители, что он любил, что его тревожило. Мы все считали, что знаем Виктора — а оказывается, ничего, кроме его улыбки и вечной тяги к сладкому.

Может, у него и правда было больное сердце? Но почему он никогда не говорил? Или просто не знал сам?

Я почувствовал, как в горле застрял ком. Слова больше не шли.

Рядом тихо всхлипнула Ира. Я осторожно взял её за руку — неуверенно, без подтекста.

Она не отдёрнула ладонь. Только крепче сжала мою, будто подтверждая: я понимаю.

⁂

Когда мы добрались до архива, здание встретило нас тишиной и пустотой. Дверь оказалась заперта. В коридоре было прохладно, откуда-то тянуло пылью и чем-то старым — запахом бумаги, чернил, металла.

Поднявшись наверх, мы нашли заведующую.

— Ой, ребята, как же так, ужас-то какой! — всплеснула она руками, едва нас увидела. — Такой молодой, только вчера здесь был, и вот…

Голос её дрожал, в нём смешались искреннее сострадание и неуверенность.

— Олежка уже ушёл, — добавила она. — Так расстроен, так расстроен был, бедняжка. Вы, если хотите, тоже идите. Отдохните.

Но я попросил ключ от архива. Не потому что собирался работать — просто хотелось уйти куда-то, где можно посидеть в тишине, без чужих голосов и жалости.

Ира поняла это без слов и пошла со мной.

Архив был таким же, как мы его оставили прошлой ночью. Та же тусклая лампа под потолком, тот же запах старых книг и пыли, те же стопки журналов и пожелтевших газет. Казалось, время здесь застыло.

Я закрыл дверь, щёлкнул замком и опустился на стопку старых подшивок. Ира стояла у стены, обхватив себя за локти. Её взгляд блуждал по полкам, но я чувствовал — она думает о том же.

Прошло меньше минуты, но тишина тянулась как вечность. Лишь под потолком монотонно гудела лампа.

— Послушай, — начал я наконец, и голос прозвучал глухо, издалека. — Это, может, прозвучит дико… Но ты не думаешь, что смерть Виктора как-то связана с той статьёй?

Иру словно ударило током. Она резко посмотрела на меня. В глазах промелькнул испуг — не просто тревога, а что-то первобытное, глубокое.

— Нет, я не сошёл с ума, — добавил я. — Я понимаю, звучит глупо. Как старые страшилки из пионерлагерей. Но… если вдруг всё, что там написано, было правдой? Если эта история не выдумка, а нечто большее? Я хочу знать, откуда она взялась. Кто написал, кто рассказал… почему её вырезали из газеты.

Пока я говорил, голос предательски дрожал. Даже мне самому это казалось нелепым — проще было поверить, что Виктор умер от приступа. Но в глубине души что-то шептало: это не просто совпадение.

Ира молчала несколько секунд, глядя куда-то вниз, словно взвешивая сказанное. Потом подняла голову и сказала неожиданно твёрдо:

— Я бы тоже хотела узнать правду. Только как? Где искать? Статья-то осталась у Виктора. Как мы её теперь заберём? Придём и скажем родителям: «У вашего сына была вырезка из газеты, можно нам её посмотреть?» Они нас пошлют — и будут правы. Сейчас им не до нас.

Я кивнул.

— Да, думаю, стоит немного подождать. Пусть пройдёт время. Потом, может, получится поговорить. А сейчас…

Я замолчал, подыскивая слова.

— Сейчас нас и правда могут послать. Культурно. Или не очень. Думаю, завтра нужно пойти к нему, проститься и выразить соболезнования родным. А там будем смотреть по обстоятельствам. Постараемся действовать аккуратно, чтобы не задеть их чувства… и, если получится, незаметно забрать ту вырезку.

— Тогда давай пока посмотрим здесь, — сказала Ира. — Может, в подшивках остались другие номера той же газеты. Или что-то похожее.

Она подошла к полке, провела пальцами по корешкам. Сухая пыль взметнулась в воздух, закружилась в солнечном луче, пробивавшемся из окна.

Я смотрел на этот танец пылинок и думал: а вдруг и правда в этих старых страницах скрыт ответ? Что, если сама газета — как дверь, которую мы случайно приоткрыли, и теперь из-за неё начинает сочиться что-то тёмное, древнее, живое?..

Ира повернулась ко мне. Взгляд у неё был решительный, даже чуть упрямый.

— Значит, начнём искать, — сказала она.

Я кивнул. И впервые за всё утро почувствовал — не просто тревогу, а ощущение, что с этого момента всё действительно начинает меняться.

8

Остаток дня мы провели в безуспешных поисках хоть какой-то информации, связанной с загадочной газетной вырезкой.

Мы перерыли всё — десятки подшивок, сотни пожелтевших страниц. В воздухе стояла плотная, липкая пыль, оседавшая на руках, на лицах, на ресницах. К вечеру даже глаза у Иры покраснели, и она всё чаще моргала, будто старалась стряхнуть усталость.

— Ну и что теперь будем делать? — спросила она, откинувшись на спинку старого деревянного стула. В голосе звучала не просто усталость — в нём слышалось разочарование, будто все усилия оказались напрасными.

— Спокойно, действуем по плану! — ответил я с наигранной бодростью, но голос предательски дрогнул.

Я тоже чувствовал усталость, смешанную с раздражением и внутренним холодом. Всё это казалось бессмысленным, хотя… чего-то я всё же ждал. Может быть, знака.

— Статья ведь у Виктора дома — надеюсь, она там. Если получится, заберём, — добавил я.

— Да… — протянула Ира неуверенно, потирая глаза. — Со статьёй на руках, возможно, удастся разузнать больше. Может, даже найти кого-то, кто помнит о ней.

Мы уже собирались уходить, когда меня вдруг осенило.

Я резко обернулся, схватил журнал учёта, лежавший на подоконнике — тот самый, куда Алфавит заносил всё, — и начал судорожно листать.

— Что ты ищешь? — недоумённо спросила Ира, вскинув брови.

— Сейчас… подожди… — пробормотал я, просматривая записи. — Как же я раньше об этом не догадался!

На последней странице нашёл нужную графу, пробежался по строчкам, быстро переписал несколько фамилий в блокнот. Подойдя к стопке газет, стал перебирать их одну за другой.

— Ты можешь мне сказать, что происходит, или решил играть в шпиона? — Ира уже почти кричала. Видно было, что усталость и напряжение сказались на её терпении.

— Всё просто, — пояснил я, поднимая голову. — Наша вырезка из газеты сорок седьмого года, верно? Это газеты этого года, — я показал стопку, которую держал. — И я собираюсь переписать имена сотрудников редакции. Всех, кто тогда работал над выпуском.

Ира на мгновение замерла, потом кивнула.

— Господи… и правда. А ведь это так очевидно! Наверное, голова уже совсем не варит от пыли. Значит, если найдём кого-то из тех, кто тогда работал, сможем узнать правду.

— Теоретически, да. Только теперь их ещё нужно найти. — Я показал ей страницу блокнота, где было около десятка записей — фамилия, имя, отчество, должность. — Вот список. Завтра мы пойдём к Виктору… проститься. И попробуем забрать статью.

— И постараемся найти людей, связанных с ней, — сказала Ира.

— Да… хотя, — вздохнул я, — прошло уже больше сорока лет.

Ира ничего не ответила. Мы оба понимали: шансов найти сотрудников оставалось крайне мало. Но всё же — это хоть какая-то возможность.

— Ладно, — сказал я, устало закрывая журнал. — Пусть этот день наконец закончится.

⁂

Мы вышли на улицу, и солнце, низко скользя над горизонтом, бросало длинные тени на асфальт. Воздух был влажный, пахнущий листьями и пылью — словно сам вечер устал, как и мы.

Мы шли медленно, каждый молчал, погружённый в свои мысли.

В голове крутилась тяжёлая мысль: Виктора больше нет. Как правильно вести себя перед его родителями? Как выразить соболезнования, не сказав лишнего? И как объяснить, что нам нужно забрать документ — придётся порыться в его вещах… Мне стало тяжело дышать — понимание того, что предстоит, давило сильнее любой усталости.

— Во сколько завтра? — нарушила молчание Ира.

— Извини, что? — я повернулся к ней, не сразу поняв вопрос.

— Во сколько пойдём проститься с Виктором?

— Думаю, часов в двенадцать… Встретимся у перекрёстка, между нашими домами, — предложил я.

— Хорошо. — Она кивнула, прикусив светлый локон — я уже знал, это у неё привычка, когда волнуется.

— А что с Алфавитом? — добавила она после паузы.

— Позвоню ему утром. Думаю, он пойдёт с нами. В таких делах его рассудительность не помешает.

— Тогда договорились. В двенадцать, — сказала Ира и, помахав на прощание, быстро пошла к своему дому.

Я остался один.

Смеркалось. Зажглись первые фонари. На площадке неподалёку ещё играли дети — их смех и визг разрезали вечер, словно отгоняя что-то скрывающееся в первых тенях.

Когда я проходил мимо одного из подъездов, услышал разговор двух ребят — мальчика и девочки лет девяти-десяти. Они сидели на скамейке и спорили с ожесточением, не замечая никого вокруг.

— Да я тебе говорю, она существует! — убеждала худенькая тёмноволосая девочка. — Рыжая ведьма!

— Девчачьи выдумки, — фыркнул светловолосый мальчик с аккуратной стрижкой, поправляя круглые очки.

— Вот и нет! — девочка насупилась и наклонилась к нему ближе. — Она забирает детей, которые возвращаются домой одни. Если идёшь в тёмный подъезд без родителей, она появляется из темноты и следует за тобой. А когда ты уже почти выходишь на свет — хватает и забирает!

— Куда забирает? В избушку на курьих ножках? — хмыкнул мальчик.

— Никто не знает. Дети просто исчезают, — ответила девочка с серьёзностью, не свойственной её возрасту. — На месте, где ведьма забрала ребёнка, всегда находят рыжие волосы. Потому её так и называют — Рыжая ведьма.

— А кто вообще видел, что ведьма — это ведьма? — недоверчиво спросил мальчик, деловито поправив очки.

— Ну значит, кто-то видел, что это ведьма! — девочка скрестила руки на груди и нахмурилась.

— А кто её мог видеть, если она нападает только на одиноких детей, и все они пропали? — мальчик сжал губы, недоверие звучало в каждом слове.

— Ну… кто-то видел! — девочка замялась, но не сдавалась. — Один мальчик рассказывал, что другой мальчик из соседнего двора видел, как она напала на девочку. Только он теперь не выходит гулять — боится.

В её голосе звучало и презрение, и что-то похожее на страх. Я стоял неподалёку, делая вид, что ищу ключи. Но слушал. Каждое слово странно отзывалось где-то внутри.

Сверху хлопнула форточка, и женский голос окликнул:

— Маша, домой!

— Ну всё, мне пора, — сказала девочка, вскакивая. — И будь осторожен! Я вот фонарик ношу с собой — если вдруг в подъезде света нет!

— Спасибо, хорошо, я постараюсь не оказаться на месте жертвы, — ответил мальчик с изрядной, не по годам, долей сарказма и в очередной раз поправил очки, всем видом показывая сомнение.

Девочка недовольно фыркнула и убежала в подъезд.

9

На следующий день я отправился проститься с Виктором один.

Ира позвонила рано утром — в голосе слышались искреннее сожаление и усталость. Родители просили поехать с ними на дачу: отец уезжал в долгую командировку, и перед отъездом нужно было закончить дела по хозяйству. Она извинялась, будто оправдывалась, но я понимал — отказаться она не могла.

Алфавит не отвечал на звонки. Ни утром, ни позже. Я несколько раз набирал его номер, слушая короткие гудки, но он так и не снял трубку. Где он, когда так нужен? Его спокойствие и способность рассуждать холодно и логично сейчас были бы так нужны.

Я почувствовал разочарование — и лёгкий, неосознанный страх. Но отступать было нельзя.

Я долго собирался, прикидывая, как лучше начать разговор с родителями Виктора. Что сказать? Как выразить соболезнования людям, чьего сына я видел живым совсем недавно? Любые слова казались неуместными, чужими.

Наконец я вышел из дома и отправился к знакомому подъезду.

Путь до квартиры показался длиннее, чем обычно. Дома стояли серыми стенами, в окнах отражалось бледное, безжизненное небо.

Остановившись перед знакомой дверью, обклеенной яркими обёртками от шоколада, я почувствовал, как к горлу подкатил ком. Когда-то эта дверь казалась весёлой, почти детской, а теперь — нелепой, чужой.

Я нажал на кнопку звонка.

Где-то в глубине квартиры раздался приглушённый звон. Подождав немного, я нажал снова — дольше, сильнее. Прошла минута. Потом ещё одна.

Было тихо, так тихо, что было слышно только, как кровь стучит в висках.

Неужели я опоздал? Может, все уже уехали на кладбище?

Наконец за дверью послышался тихий шорох — будто кто-то медленно двигался, волоча тапочки. Шаги были неспешные, осторожные.

Сердце дрогнуло: я осознал, что совсем не готов. Мысли спутались, все слова вылетели из головы. Как вести себя перед этими людьми, потерявшими сына? Что сказать, как смотреть им в глаза?

Замок лязгнул, дверь медленно открылась.

На пороге стоял невысокий старик, сгорбленный, седой, с тусклыми, покрасневшими глазами. Он вопросительно посмотрел на меня.

— Здравствуйте, — тихо произнёс я. — Я хотел проститься с Виктором. Мы с ним учились и работали… вернее, проходили практику… этим летом.

Глаза старика оживились, он кивнул и молча отступил в сторону, приглашая войти.

Я снял обувь и переступил порог.

В квартире было прохладно и удивительно тихо. Даже старые настенные часы, обычно тикающие в углу, молчали. Ни голоса, ни шагов. Кроме старика, в квартире никого не было.

— Вот, возьмите, молодой человек, — старик протянул мне домашние тапочки. Голос звучал спокойно, почти равнодушно, но глаза оставались красными, воспалёнными. Похоже, он не спал всю ночь.

— Спасибо… — выдавил я.

Через приоткрытую дверь в гостиную я заметил мебель, накрытую вышитыми салфетками, и большой ковёр на стене. Мягкий диван, шкаф с посудой, телевизор в углу — всё выглядело обжито, но мёртво, будто время здесь остановилось. Комната была пуста. Гроба в ней не было.

Старик заметил мой взгляд и кивнул на другую дверь:

— Вот комната Вити. Подождите немного здесь, я принесу вам чай.

— Не стоит, я ненадолго, — попытался я возразить, но он уже шёл на кухню.

Из-за приоткрытой двери послышался звон посуды и тихий шум воды.

Я стоял перед дверью в комнату Виктора, не зная, куда деть руки. Пожилой человек, скорее всего дедушка, хлопочет, ставит чайник — будто это обычный день, будто Виктор жив и просто вышел из дома…

Я чувствовал себя лишним, будто вторгся в чью-то скорбь. И в то же время меня тянуло туда — в комнату Виктора. В воздухе стоял едва уловимый запах — что-то между пылью, бумагой и лёгкой ноткой ванили. Тот самый, что тянулся за ним шлейфом на парах. Теперь же он казался чужим, застывшим — словно тень прежнего тепла.

Я мысленно готовился к тому, что увижу тело Виктора в гробу — холодное, безжизненное, неподвижное.

Меня с детства учили, что смерть — естественный финал. Но привыкнуть к ней невозможно. Особенно когда мёртв не старик, не кто-то далёкий, а человек, с которым ты на днях разговаривал, шутил, пил кофе и делился шоколадкой.

Я — будущий журналист. Мне положено быть хладнокровным, готовым ко всему, даже к репортажам из моргов. Но если бы можно было выбрать, я бы писал про что угодно — только не про смерть.

Я вдруг вспомнил случай из детства, от которого до сих пор по спине пробегает холодная дрожь.

⁂

Мне было лет семь или восемь, и я играл во дворе с другими мальчишками. Был тёплый летний вечер. Мы бегали, смеялись, дразнили друг друга. Одним из главных развлечений ребятишек тогда было лазить по стройкам.

Однажды ребята постарше позвали нас на одну из них. Отказаться было невозможно: родительский ремень уже не казался страшным. Страшнее был позор — не пойдёшь, значит трус. Засмеют, назовут девчонкой, будут показывать пальцем и дразнить неделями.

Мы помчались туда с криками, взбудораженные, будто в поход за сокровищами. Забор вокруг стройки стоял, но больше для виду — ржавая сетка, которую легко перелезть.

Старшие уверяли, что сторож пьян и спит в своей будке. Так обычно и было. Но в тот вечер всё оказалось иначе.

Когда мы подбежали, стройка встретила нас непривычной тишиной. В воздухе висела тяжёлая, почти осязаемая тревога. Взрослые стояли скученно, кто-то нервно курил, кто-то молча с опущенными руками, бледные лица словно вытянулись от напряжения. Все выстроились полукругом, мрачные, как тени. Невысокий мужчина с перекошенным лицом размахивал руками, крича на рабочих — голос срывался, слова звучали грязно и зло, будто сам воздух дрожал от его ярости.

Я впервые тогда услышал столько брани от одного человека.

Рядом стоял милиционер в синей униформе, что-то записывал в блокнот. Его вид — точь-в-точь как у тех, кто потом пришёл сообщить о смерти Виктора. В стороне мигала «скорая помощь». Синие отблески мигалки бились о бетон, стекло и лица — делая их зловещими, мертвенно-серыми.

Мы замерли, не понимая, что происходит.

Потом мужчина, отчитывавший рабочих, заметил нас и заорал:

— Что стоите?! Пошли вон, сопляки!

Несколько рабочих пошли к нам, закрывая собой что-то на земле.