В поисках духа свободы. Часть 1. Центральная Америка
- -
- 100%
- +
Собор был заложен в 1227 году по повелению Фердинанда Святого на месте мечети. Эталоном для проекта были выбраны готические образцы северной Франции. Но строительство продолжалось более двухсот лет; за это время стили готики, Ренессанса и мудехара сплелись в нечто единое, что и стало основой целостного художественного стиля Кафедрального собора, соединившего в себе масштабность европейской культуры и живописность Ближнего Востока. Не знаю, является ли он самым большим собором в мире, но по роскоши и деталировке интерьера, уверен, превосходит все остальные.
Собор состоит из пяти нефов. Особое впечатление объёмности и многомерности создаёт интерьер, густо украшенный барельефами, скульптурами и фресками так, что кажется, будто художники старались каждый квадратный сантиметр внутреннего убранства заполнить какой-нибудь информацией. Центр собора занимает хор. Он огорожен от остального пространства высокой мраморной стеной в позднеготическом стиле. Всю внешнюю сторону ограды сплошь покрывают сцены из Ветхого Завета и жизни Христа. Заалтарный образ, возможно, самый лучший пример Испанского стиля: насыщенность фигур, нарядность и разнообразие красок приковывают взгляд и заставляют посмотреть на религиозность с несколько иной стороны. Резчики и скульпторы смогли воплотить здесь самые смелые мечты и приёмы, не имея возможности творить для светского общества так же масштабно, как и для духовного. Но выгравированные сцены несут не только религиозный подтекст. Здесь можно увидеть множество баталий, штурм и защиту городов, сцены из походной жизни. Особенно это прослеживается в рельефах скамей хора, выполненных Родриго де Алеманом. Правда, кроме ратных подвигов, среди зарисовок встречаются мифические животные, великаны и уж совсем фривольные сцены из античной жизни, словно это не церковные пределы, всегда так строго контролируемые канонами, а беседка для романтических встреч.
Над каменными стенами, словно парящие в облаках дворцы, вознеслись массивные органы с тысячами трубок, будто с орудийными стволами. После первого сильного впечатления начинаешь приглядываться к деталям – и только тогда замечаешь, что Кафедральный собор имеет вовсе не единый образ: уже после окончания строительства он дополнялся мелкими пристроями, такими, как капеллы. Каждая из них подобна отдельному музею. И только профессионалы могут разобраться в чудном наборе статуй, фресок, ризниц, картин и гробниц, заполнившем их объём. Ещё одной невероятной деталью, без которой собор, может, не был бы столь сказочным, являются витражи. Благодаря пурпуру и лиловым тонам, струящимся сквозь цветное стекло, феерия атмосферы обостряет ощущение причастности к чему-то великому.
Мы проходим через клуатр (внутренний двор) к колокольне. Её массивные стены держат вес гигантского колокола, но чтобы добраться до него, необходимо протискиваться по узкому лазу, практически прижимаясь к обеим стенам, на высоту пятиэтажного дома. Наверху исполин, длина одного язычка которого превышает человеческий рост. К сожалению, на куполе колокола появилась длинная трещина, и он уже не может возвещать о праздниках на весь город.
Сквозь запутанные ленты улиц мы добираемся до церкви Санто-Томе (Iglesia de Santo Tome). Вход в неё платный, но причина этому не в необычной религиозной службе или эталонной архитектуре, а в том, что здесь, в основании небольшой колокольни, находится самая известная работа Эль Греко – «Погребение графа Оргаса». Она была написана через двести пятьдесят лет после кончины Руиса де Толедо (жителя городка Оргас) и его погребения в церкви. Это было сделано по заказу священников за то, что граф вносил большие пожертвования – удивительно, что по прошествии такого времени они всё ещё вспоминали об этом. Чуть южнее расположен дом-музей художника, но этот небольшой особняк не имеет ничего общего с реальным двадцатичетырёхкомнатным домом, в котором жил Эль Греко: его настоящий дом не сохранился. Здесь размещены только его картины, а личных вещей нет. Само же здание было воссоздано на руинах дворца. В нём когда-то, ещё до Эль Греко, жил поэт и учёный Энрико Вильена, слывший в народе чернокнижником за свой незаурядный ум и любовь к химическим опытам. Боясь страшной магии, после его смерти король приказал сжечь огромную библиотеку редких книг, которую учёный собирал всю свою жизнь.
Эль Греко стал без малого символом города, соединившись с его духом средневековья и запечатлев в оригинальных образах его людей, архитектуру и пейзажи; он словно слился душой с этим вековым сатрапом. Став известным испанским художником, он всё же оставался уроженцем Крита, но его настоящее имя – Доменикос Теотокопулос – было слишком непривычным для испанцев, быстро заменивших его на прозвище, навечно прикрепившееся к нему. Его стиль был узнаваем и экстравагантен. Тёмные тона, вытянутые формы, острые линии – что-то от греческой иконописи и от импрессионизма прослеживается в его творчестве. Может быть, поэтому его работы словно протягивают творческий мост между средневековьем и нашей эпохой.
Ксения Михайловна Малицкая пишет: «Одарённый философским умом, широко образованный, остроумный, с своеобразными художественными нормами, Греко в Толедо нашёл тонких ценителей своего искусства. Приехав сюда, он уже не мог жить вне Толедо. Его художественная деятельность настолько обогатила город, что до сих пор в Толедо едут главным образом для того, чтобы посмотреть созданные Греко шедевры. Толедо, где минарет звучит в унисон с готическими колокольнями, где роскошь мавританской орнаментики преобразует ренессансные мотивы в сказочные фейерверки, где рядом с народными испанскими романсами нередко звучат заунывные восточные мотивы, гармонировало с внутренним обликом живописца Греко, в котором отголоски искусства Крита с его византинизмом, широта и смелость художественной манеры венецианцев и монументальность художественных образов Рима слились в своеобразное, поражающее своей цельностью и оригинальностью искусство».
Всю свою жизнь после приезда в Испанию Эль Греко прожил в Толедо, оставив в городе множество полотен. Среди них были не только работы религиозного характера, но и портреты жителей города. И в каждом из них так или иначе прослеживаются какие-то неземные черты, словно художник хотел приписать им вместе с человеческими качествами ангельское начало. Особую экспрессию многим из героев его картин придаёт жестикуляция, положение рук, словно жаждущее передать эмоции немых изображений.
Недалеко от дома, в котором жил Эль Греко, когда-то располагался мавританский дворец. Возможно, там до сих пор сохранились следы ямы, в которую скатывались головы сотен именитых горожан, приглашённых на пир Амрюком в «толедскую ночь» начала девятого века. Их всех вероломно обезглавили, позвав на пир в честь перемирия после того, как они поддержали неудавшееся восстание против арабов. Ошарашенная таким званым ужином, бывшая столица вестготов на несколько веков потеряла желание поднимать какие-либо бунты против Арабского халифата. Правда, после взятия города католиками и дальнейшей реконкисты испанцы тоже не остались в долгу. С присущей тому времени средневековой галантностью, одержав одну из побед, воины триумфально вошли в ворота города, неся на пиках головы своих врагов над живыми пленными. А потом королева Беренгела попросила их забальзамировать и отправить обратно жёнам убитых.
Отрубленные, отрезанные, оторванные головы в городе, кажется, повсеместно, стоит только приглядеться. Даже в аркатуре Ворот солнца, рядом с которыми мы оказались в самом начале, выгравирован медальон, изображающий двух девушек, держащих поднос с головой. По преданию, это голова градоначальника, решившего, что власть даёт ему право посягать на честь молоденьких жительниц города. Король, однако, был иного мнения, видимо, полагая, что таким правом обладает только помазанник божий, то есть он сам. Именно поэтому тело хозяина городской ратуши было навсегда разъединено с его головой – и это навеки запечатлено на городских вратах.
Дом Эль Греко располагался в Еврейском квартале, в котором сохранились две синагоги. Синагога дель Трансито (Sinagoga del Transito), ничем не примечательная снаружи, внутри изумляет великолепным деревянным потолком из резного кедра, украшенным лепниной. Стены густо испещрены изящными орнаментами. В их мотивах, наряду с кастильскими гербами, чётко прослеживается иудейская символика. Среди витиеватых рисунков встречаются и письмена, возможно, из Торы. Но богослужения тут уже давно не проводятся: теперь это музей. Вторая синагога, Санта Мария ла Бланка (Santa Maria la Blanca), с самого начала была не совсем синагогой. При постройке это была мечеть, которую затем выкупили зажиточные евреи, чтобы создать здесь свой главный храм; позже она горела, а во время еврейских погромов здесь успели обезглавить предостаточно иудеев. Лишь после этого её сделали христианским храмом, который вскоре вновь забросили. Потом здесь размещалась казарма, а после – склад. И только в позапрошлом веке её объявили памятником и отдали женской монашеской общине. Теперь здесь проводят выставки. Наиболее яркими деталями внутреннего убранства являются аркады в форме подков и капители колонн в мудехарском стиле.
Ремесленные мастерские, прильнувшие к узким проулкам, щетинятся сотнями клинков кинжалов, ножей и мачете. Толедо в западном мире был не менее известен в средние века, чем Дамаск на востоке, благодаря мастерству изготовления оружия, которым экипировались самые богатые дворы Европы. Сегодня толедская сталь – дорогой и достойный подарок, который некоторые посетители города рады увезти с собой на родину. Неимоверное разнообразие форм клинков, ажурных ручек, гравировки и инкрустации притягивает к себе так, словно это прилавки ювелирных магазинов. Жаль, что в наше время нельзя носить на поясе оружие. И если у дам статус всё так же, как и в средние века, определяется по серьгам и колье, то мужчинам сегодня остаются только часы и ботинки. Наш век технократии не терпит холодного металла – разве только тот, что приковывает нас к «насиженным местам».
Мир везде одинаков: все сидят на своих цепях. Чьи-то цепи длиннее, чьи-то короче, одни предпочитают из золота, а другие – из несбывшихся надежд. Но все мы, как по указке, волочём их с собой, изматываясь от веса пудовых звеньев и не осознавая, что эта ноша неподъёмна. Мы быстро устаём, сами не понимая, почему. Но не находим сил, чтобы вырваться из придуманных пут. Год от года мы только укорачиваем нашу цепь, изобретая всё новые и новые якоря, запутываясь в её узлах и накручивая на себя петли. Кто-то из нас привязан ей к своему дому, кто-то – к семье и друзьям, а я, например, привязан к своему одиночеству и обречён тащить эту цепь за собой до самой смерти. Экзюпери писал: «В нашем мире всё живое тяготеет к себе подобному, даже цветы, клонясь под ветром, смешиваются с другими цветами, лебедю знакомы все лебеди – и только люди замыкаются в одиночестве». Но если нет ни единого шанса избавиться от своей цепи, то пусть она будет ежесекундно натянута до предела, чтобы всегда знать, на что ты способен!
Благодаря реке Тахо, делающей крутой изгиб своего русла, у города с самого начала были чётко сформированы рамки развития и застройки территории. Поэтому даже через триста лет он имеет практически тот же вид, что и прежде: оформленную цельность и неповторимый архитектурный ансамбль, отчего антураж Толедо бесподобен и способен влюблять в себя гостей города. Природа будто с самого начала собиралась защищать его от всех невзгод и, словно заботливая мать, прятала за ущелья, речные пороги и скалы. Застройка хаотична и сумасбродна, узкие улицы петлями извиваются между крепостями, церквями и резиденциями, каменные стены вплотную обступают дома, но эта бессистемность, вписанная в природный ландшафт, и составляет единый облик Толедо – такой величественный, гордый и нерушимый.
Бальтасар Грасиан четыре века назад в «Сатириконе» так писал о Толедо: «Наковальня ума, школа изящной речи, пример благородных манер». И я, сидя на ступеньках узкой улицы и прислонившись головой к стене, кажется, слышал, как шелестят плащи и звенят шпаги кавалеров, спешно взбегающих по лестнице, как раздаётся звонкий смех благородных дам, как скрипят перья поэтов и историографов. И как дух этих людей до сих пор живёт на улицах древнего, но совсем ещё не старого города.
Глава 3.3
Валенсия. Город просвещённого будущего
Запрещено не трогать, не чувствовать, не думать.
Девиз Музея Науки им. Принца ФелипеНа что мы променяли то время, когда прятались от родителей за занавеской, лазили на деревья и соревновались в прыжках через костёр? Когда мы в последний раз катались на ледяных дорожках, стирая подошвы до гладкой поверхности, а потом из-за этого везде поскальзывались? И помним ли мы, как ходили морозным утром бить тонкий лёд на замёрзших лужах? Тогда у нас было всё: свои друзья, всегда готовые прийти на помощь, заступаясь за любого из своего двора; свои деньги из конфетных фантиков, на которые мы покупали песочные куличики; свои мечты – изобрести вечный двигатель или полететь в космос; своя первая любовь, которая жила в доме напротив. Наш мир был очень мал и ограничивался лишь нашим районом, но при этом он был огромен и непознаваем, в нём всегда было место открытиям и приключениям. Мы были легки на подъём: выходили во двор по первому зову и возвращались только к ночи. Мы были добродушны и с готовностью делились со всеми близкими своим немудрёным скарбом. Мы были просто живыми и не потакали чужим желаниям. Нас окружали такие же увлечённые сверстники: мы вместе воровали вишню, вместе стойко выносили порку и вместе мечтали, глядя на звёзды, о том времени, когда станем взрослыми. Мы могли часами смотреть на горящий огонь в костре, а не на его жалкое подобие в мангале. Для нас был истинным деликатесом не шашлык, а жареный хлеб на берёзовом пруте; в угли мы кидали не пластиковый мусор от застолья, а картошку, чтобы её запечь. Мы брызгали с балкона водой на прохожих и привязывали пустые кошельки к ниткам. Но наши шутки не были злыми или пошлыми: мы не издевались над людьми, а просто завлекали их в свою игру.
Мы не знали таких слов, как «тренд», «вай-фай», «нанотехнологии» или «инстаграм». Мы не хвастались телефонами – дома стоял обычный дисковый аппарат, приятно жужжавший при наборе номера на колёсике. Мы не сидели на улице с планшетами, погрузившись в них с головой, а играли все вместе в партизан, индейцев или пиратов. И всё в мире казалось простым: стоило нам закрыть ладошками глаза – и мы ощущали, что спрятались от всех врагов, стоило только помечтать – и мы оказывались в нашей собственной сказке. Мы приходили после школы домой, и нашей единственной обязанностью было сделать домашнее задание и помыть за собой посуду. Нам ещё не нужно было заботиться об одежде, еде, платежах, поздних звонках или болезни родителей. Даже самая большая проблема, казалось, решится, если немного поплакать и сильно-сильно кого-нибудь попросить.
Мы не понимали смысла таких взрослых слов, так «измена», «чревоугодие», «алчность» или «гордыня». Мы не желали быть великими, но хотели быть на кого-то похожими. Мы не желали наедаться до отвала, но хотели всё попробовать. Мы не желали быть жадными, но хотели, чтобы у нас было всё. Для нас даже зависть была всего лишь небольшой слабостью: мы хотели такие же новые джинсы, такой же синий велосипед, такой же игрушечный вертолёт. А самым большим преступлением было предательство друзей, но никто и помыслить всерьёз не мог, что это может кого-то из нас коснуться.
Мы запоминали названия птиц, грибов и деревьев, а не марки дорогих автомобилей или часов. Мы интересовались полётами на Луну, а не тем, какие капиталы у воротил из списка Forbs. Мы мечтали очутиться на Северном полюсе, а не на Мальдивах. Нам не нужны были дачи, квартиры, яхты или дорогие отели, мы не знали разницы между бизнес-классом и первым, «Louis Vuitton» и «Gucci», «Dom Perignon» и «Pol Roger». Мы не мерились друг с другом счетами в банках или дороговизной автомобилей. В разговоре с собеседником мы не обращали внимания на его часы или обувь. Писком моды для нас были полосатые кроссовки и кварцевая «Электроника» или «Монтана». И вечная фраза «один за всех и все за одного» была не пустым звуком и клише из кинофильма, а главным принципом жизни.
Для нас не было преград, не было неразрешимых ситуаций, мы дышали полной грудью и знали, что всё ещё впереди. Мы были молоды и, может быть, чуточку наивны, но наш энтузиазм преодолевал любые препятствия. Что же стало с теми нами, готовыми, не боясь, идти к своей настоящей мечте, которая не измерялась длинным рублём, обладавшими лишь чистой одеждой на следующий день и единственным талоном на обед в столовой? Но багаж наших идей и начинаний был неизмеримо больше любого клада, зарытого флибустьерами среди тропических джунглей, и ни один скептик тогда не мог отговорить нас от какого-либо безумства. Что стало с теми балеринами, полярниками, актрисами, лётчиками, ветеринарами и писателями, которыми мы хотели стать? Что стало со всеми нами? Быть может, мы просто повзрослели, а может, они всё ещё живут где-то внутри нас…
Площадь Правительства (Placa de Ajuntament) вспыхнула перед нами фейерверком пальм и каскадом нарядных зданий. Светлый камень и изогнутость линий уже не напоминали ни мадридский королевский стиль, ни толедский мудехар. Здесь было что-то неуловимое от Флоренции, Ниццы и других городов Ривьеры, воспитанных на итальянском ренессансе и барокко. Красные скамьи тонули в алых цветах. Шероховатый асфальт был сплошь изрисован дорожной разметкой, будто детскими мелками. Точёные витражи зданий прятали за своей «тонировкой» рестораны и банковские офисы. Какая-то особенная нарядность и праздничность ощущалась здесь. Я приехал на средиземноморское побережье Испании, чтобы ещё раз почувствовать себя ребёнком и проехать от города Открытий, Валенсии, к городу Свободы, Барселоне, по высокому берегу Иберии.
В приподнятом настроении мы зашли в местную орчатерию. Этот вид заведений встречается только в Валенсийском автономном сообществе. Орчата здесь считается национальным напитком и потому продаётся как в кафе, так и с лотков на улице. По внешнему виду она напоминает стакан топлёного молока, а по вкусу – миндальный напиток. На самом деле в ней нет ни того, ни другого. Она изготавливается из клубней травы чуфа, воды и сахара и подаётся охлаждённой.
Осушив по стакану напитка, мы углубились в самую отдалённую часть центральной площади и вышли через улицу Марии Кристины (Avinguda de Maria Cristina) к небольшому проулку Сан Фернана (Carrer de Sant Fernan). Здесь наш взгляд привлекли миловидные столики с белыми бумажными скатертями и свечками в зеленоватых стеклянных подсвечниках. И стоило нам лишь немного замешкаться, как синьора, улыбаясь, уже пригласила нас на «Меню дня». Мы не успели заметить, как на столе появилась корзина с хрустящим багетом, тарелка с гаспачо и тушёное мясо с дольками картофеля и овощным соте. А украшением основных блюд стали бокал сухого вина и маленькое пирожное. Чуть вдалеке виднелось старое здание Центрального рынка; люди неспешно проходили по улице, и было невозможно определить, от цветочных ли горшков за металлическими балкончиками четырёхэтажных зданий, или от деревьев шёл тонкий аромат, возбуждавший в нас аппетит к местным гастрономическим изыскам.
Еда была лёгкой и вкусной, мы приятно провели полчаса, но пора было двигаться дальше. Оставив на столе двадцатку, мы поднялись и отправились в путь. Однако вслед за нами выбежала официантка с просьбой оплатить обед, очевидно, не поверив в нашу честность. Ситуация быстро разрешилась, но мы в очередной раз ощутили, что не похожи на благопристойных граждан сонной Европы.
Где-то в глубине осталась Площадь Королевы (Plaza de la Reina) с Кафедральным собором. Он известен тем, что в его стенах хранится чаша Святого Грааля, в которую, по преданию, была собрана кровь из ран распятого Иисуса Христа. Это единственный Грааль, признанный Ватиканом. Мы же, обогнув Центральный рынок, оказавшийся огромным зданием, инкрустированным глазурованной плиткой, со шпилеобразными арками, свернули к югу – в сторону железнодорожного вокзала. Слева от центрального входа в здание четырьмя уровнями замкнулось кольцо арены для корриды. Когда-то она принимала бои с быками, собиравшие множество поклонников. Пощекотать свои нервы сюда прежде приезжали многочисленные зрители. Поклонники формировали целую культуру, посвящённую схватке человека и животного, и последователей в Испании было, возможно, больше, чем сейчас любителей футбола.
Тореро грациозно танцевали с десятицентнерным быком, протыкая его мускулистую шею шпагой, и за своё мастерство, отвагу и мужество становились самыми известными людьми в стране. Но прошли уже десятилетия, как коррида перестала быть национальной гордостью государства, сохранив свои традиции только в нескольких странах Латинской Америки, а на бывших аренах теперь показывают шоу. Прошли времена Хосе Гомеса Ортега и Хуана Бельмонте, когда матадоры были в зените славы, а люди, полагаю, калечились на аренах не реже, чем убивали быков. Теперь же быки становятся известны как часть цирковой труппы: их знают по кличкам, и они, словно звёзды шоу-бизнеса, колесят по дорогам страны, давая представления в разных городах Испании. Сострадание взяло верх над насилием.
Мне сложно дать объективную оценку боям быков. Возможно, это проявление культуры, возможно – чрезмерной жестокости. Свою первую и единственную корриду я видел в восемь лет. Тогда на песчаный круг друг за другом выходили нарядные помощники, пикадоры, бандерильеро. Но самым красивым был лоснящийся от здоровья и энергии бык. Он бодро гонялся за размахивающими капотами людьми, убегавшими от него за красную деревянную ограду. Розовые и жёлтые всполохи плащей носились по всему кругу, всё больше раздразнивая зверя. Затем выходили лошади – с них наездники с пиками тиранили шкуру быка. Неравная схватка разворачивалась на моих глазах, когда рога чёрного дьявола пытались проткнуть подбрюшье кобыл, а те, полностью ослеплённые тёмными шорами, не могли понять, что с ними происходит. Они подскакивали вверх от невиданной силы быка, но держались на ногах до тех пор, пока бык, сумев развернуть лошадь от стены арены, не опрокидывал её навзничь вместе с ездоком. Сейчас кобыл защищают специальной попоной, но раньше, говорят, смертность среди них была колоссальной.
И даже справившись с ездоками, бык не получал покоя. После них на арену выходили бандильеро. Они, окружая исполина, подобно рою пчёл, раз за разом втыкали в его загривок цветные крюки, которые затем, словно сноп лент, колыхались на его шее, но были отнюдь не праздничными украшениями, а скорее траурными лентами, возвещавшими скорый приход на арену тореадора. Последний бой оставлял мало шансов быку: ослеплённый ненавистью и жаждой мести, он уже не мог противопоставить свою силу и быстроту реакции холодному расчёту и гибкости тореро. Очень редкие экземпляры этого племени уходили на заслуженный покой, большинство же колыхалось безмолвными тушами на крюках мясных цехов, устроенных под трибунами. Я видел освежёванные тела тех героев, которым не повезло в схватке с человеком, – их красное мясо с белоснежными прожилками ещё будто кипело необузданной силой животных, навсегда покинувших этот мир и переместившихся под покровительство Аписа или Мневиса в святилище города Атарбехис.
Нет более таких схваток и нет тех людей, кто самоотверженно отдавал свою жизнь на волю случая. Человек будто помирился с природой, в реальности же не оставив ей шансов ответить ему на равных. Я смотрел на каменный круг Пласы де Торос (Plaza de Toros), представляя, что и он так же, как когда-то Колизей, становится просто историей, которую через сто лет будут вспоминать как жестокое и ничем не обоснованное издевательство над животными, а не как элемент культурной жизни людей.
Пройдя вдоль металлического частокола железнодорожного вокзала, мы вышли к проспекту Королевства Валенсии (Av. Del Regne de Valencia). Среди нагромождения каменных махин он показался нам удивительной зелёной лентой, будто вбирающей живительные соки из города и резво стремящейся к старому руслу реки Турия. Бортики стриженых кустов, султаны пальм, дощатые скамейки импонировали провинциальным уютом и спокойствием. Вдоль пешеходных дорожек на прямоугольных пятачках земли располагались песочницы для выгула собак, трёхглазые светофоры подмигивали редким автомобилям, шуршащим шинами по асфальту. Незаметно для самих себя мы вышли к Каррер дель Алькальде Рейг (Carrer del l’Alcalde Reig); здания ушли в тень – и перед нами открылась пустота…
Посадочные огни космической станции плотно обступили улицы, оттеснив их от парковой зоны. На освободившейся обширной территории уже стояли огромные шаттлы инопланетных цивилизаций. Скелетообразные остовы, светящиеся раковины фантастических моллюсков, шарообразные коконы, будто из фильмов про внеземную жизнь, заполнили лоно парка в Городе Наук и Искусств. Ночное освещение делало их ещё менее реальными, и сложно было поверить, что они абсолютно земного происхождения.