Маттиола

Они цветут в полнолуние

Я проснулся.

Первым пришло ощущение – липкого, затягивающего плена. Не одеяло, а какая-то плотная плёнка сковала тело, не давая пошевелиться. Я попытался приподнять веки, и они разлепились с трудом, будто смоченные сахарным сиропом. Сознание плыло, было тяжело, пусто и странно безмятежно, как после долгой болезни, когда ты ещё не совсем вернулся в себя.

Потом почувствовал запах.

Медный, резкий, сладковато-прогорклый. Знакомый до тошноты запах крови. Не капли из порезанного пальца, а много. Очень много.

Лёгкая отрешённость сменилась нарастающей волной паники. Попытался сесть, и моё тело взвыло от протеста. Каждая мышца, каждый сустав ныли и гудели, будто я только что пробежал марафон с грузом за плечами. Нечеловеческая усталость, глубокая, костная.

Я опустил взгляд.

Руки. Мои руки были в крови. Засохшая бурая корка покрывала кожу от кончиков пальцев до локтей, забивалась под ногти. На простынях, скомканных и сползших на пол, красовались ржавые разводы и отпечатки. На моей белой футболке цвел уродливый багровый цветок.

– Что?.. – попытался я издать звук, но из горла вырвался лишь хриплый, беззвучный выдох.

Я свесил ноги с кровати, и ступни утонули во что-то влажное и холодное на ковре. Я не стал смотреть. Мозг отказывался складывать картинку воедино, цепляясь за обрывки вчерашних воспоминаний: ужин, телевизор, спокойный вечер. Обычный вечер.

Мне нужно было умыться. Смыть это. Смыть – и всё вернётся на круги своя.

Пошатываясь, я поднялся и побрёл в сторону прихожей, где было зеркало. Ноги подкашивались, в висках стучало. Шёл, не глядя по сторонам, боясь увидеть что-то, что разрушит хрупкий иллюзорный мир, в котором я ещё пытался укрыться.

Дошёл до зеркала и поднял голову.

В отражении на меня смотрел незнакомец. Бледный, осунувшийся, с всклокоченными волосами и пустыми, потухшими глазами. И на его шее, от уха до ключицы, расцветал причудливый узор. Не синяк, не сыпь. Яркие, кроваво-красные пятна, похожие на лепестки, только что сорванного цветка. Они будто светились изнутри, медленно, лениво отступая, растворяясь в коже на моих глазах. Я машинально потёр одно из них – кожа была чистой. Они исчезали.

И тут мой взгляд упал ниже, на тумбу у зеркала.

На ней лежал кухонный нож. Большой, с широким лезвием. Весь в тех же бурых разводах.

Лёд тронулся. Лёд в моей груди, в моей голове. Треснула скорлупа отрицания.

– Маша.

Её имени было достаточно, чтобы обрушить всю плотину. Я рванулся обратно, в спальню, сердце заколотилось так, что перехватило дыхание.

И увидел её.

Она лежала на полу, у кровати, в своей любимой голубой ночнушке. Теперь ночнушка была не голубой. Её волосы, такие мягкие и пахнущие яблоком, были слипшимися, тёмными. Глаза были закрыты, будто она спала, но неестественная бледность и тишина, исходившая от неё, кричали громче любого звука.

Я рухнул на колени рядом, протянул руку, дотронулся до её щеки.

Холод.

Кожа была холодной и восковой.

– Маш… Машенька… прости… – я бормотал что-то бессвязное, тряся её за плечо, пытаясь разбудить, зная, что это бесполезно. Знание это было огромным, тяжёлым камнем, который давил на грудь, не давая дышать. Это сделал я.

Это были мои руки.

Мои.

Животный, первобытный ужас поднялся из самого нутра, сдавил горло. Меня вырвало прямо на пол, рядом с ней. Спазмы сотрясали тело, смешиваясь с рыданиями.

И тут я услышал.

Тихий, прерывивый плач. Из соседней комнаты.

Лиза. Наша дочь. Наша трёхлетняя Лиза.

Что она видела?

Слышала?

Боже, она же одна там, в темноте.

Я попытался встать, но ноги не слушались. Пополз. Выбрался из спальни, оставляя за собой кровавый след, дополз до её комнаты. Дверь была приоткрыта.

Она сидела на кроватке, прижав к себе старого плюшевого мишку, и тихо, безнадёжно хныкала, её маленькие плечики вздрагивали. Увидев меня, она испуганно притихла, её огромные глаза, полные слёз, смотрели на меня с ужасом.

Не с любовью, не с радостью.

Со страхом.

– Папа… испачкался… – прошептала она.

И в этот момент что-то во мне сломалось окончательно. Острая боль, вина и ужас пронзили меня, а затем так же резко отступили, оставив после себя лишь густое, всепоглощающее онемение. Пустоту. Я не чувствовал ничего. Ни боли, ни страха, ни горя. Только вату в голове и ледяной ком в груди.

Я поднялся, подошёл к ней, взял на руки. Она не сопротивлялась, просто замерла, вся напрягшись. Отнёс её в гостиную, усадил на диван, завернул в плед. Действовал как автомат.

Потом вернулся в спальню. Подошёл к Маше. Посмотрел на неё. Ничего не чувствуя.

Я не помнил, что произошло. Не помнил ничего из той ночи. Но я знал. Знал, что это был я.

И это знание было страшнее любого монстра из-под кровати. Оно было мной.

И оно останется со мной навсегда.

Шрамы которые не заживают

Десять лет – это целая жизнь. Но в нашем случае это просто отсрочка между одним кошмаром и другим.

Утро начиналось с одного и того же ритуала. Я просыпался от знакомого стука в висках, еще до того, как будильник успевал издать свой первый звук. Шесть тридцать. Вздох, глубокий, будто готовящий меня к новому дню, к необходимости снова притворяться человеком. Я поворачивался и смотрел на стену напротив кровати. Не на фотографию, которую давно убрал в коробку, а на календарь.

Он был нашим семейным алтарем, местом поклонения страху. Большие, угрожающие цифры, а внизу – аккуратные, почти каллиграфические пометки. Два числа в этом месяце, обведенные не просто красным, а алым, ядовитым цветом, кричащим о опасности.

Полнолуние.

До следующей Ночи Маттиол оставалось три дня.

На кухне пахло кофе и тишиной. Я стоял у плиты, переворачивая яичницу, и чувствовал ее взгляд у себя за спиной. Лиза сидела за столом, уткнувшись в телефон. Ее поза – сгорбленная, закрытая – была таким же привычным элементом утра, как и закипающий чайник.

– Сок взяла? – спросил я, ставя перед ней тарелку.

Она молча кивнула, не отрываясь от экрана. Ее волосы, такие же, как у Маши, цвета спелой пшеницы, были собраны в небрежный хвост. В шестнадцать она была живым отражением своей матери – те же четкие линии бровей, тот же разрез глаз. Но в этих глазах никогда не было маминой теплоты. Там жила вечная настороженность, тень, отбрасываемая мной.

– После школы – сразу домой, – сказал я, садясь напротив. Голос прозвучал слишком жестко, поучающе. Я тут же попытался смягчить удар. —Ладно? Договорились? В четверг у них обострение, ты знаешь.

– Я знаю, – отрезала она, наконец подняв на меня взгляд. В ее глазах читалось знакомое раздражение, смешанное с усталостью. – Ты повторяешь это каждый раз. Я не идиотка.

– Я не это имел в виду.

– А что ты имел в виду? – Она отодвинула тарелку, яичница осталась почти нетронутой. – Что я могу сама не найти дорогу домой? Или что ты боишься отпускать меня одну? Со мной. Или с собой?

Воздух на кухне сгустился, стал тяжелым. Она всегда умела бить точно в цель. Я потянулся за своей кружкой, стараясь, чтобы рука не дрожала.

– Я просто беспокоюсь о тебе.

– Десять лет беспокоишься, – прошептала она, и в ее голосе прозвучала не детская обида, а глубокая, взрослая горечь. – Интересно, ты так же беспокоился о маме в ту ночь?

Удар пришелся прямо в солнечное сплетение. Я замер, чувствуя, как по телу разливается ледяной жар. Она снова это сделала. Бросила эту фразу, как заточенный нож, и отошла в сторону, наблюдая, как я истекаю кровью. Она ненавидела меня. Я был в этом уверен. Ненавидела за то, что отнял у нее мать, за то, что заставил ее жить в этой вечной тюрьме предосторожностей. Но вместе с этой ненавистью существовала и привязанность – странная, болезненная, как сросшаяся кость. Я был всем, что у нее осталось. Единственной константой в ее разрушенном мире. И она не могла от этого избавиться, как не могла и простить.

Она встала, отнесла тарелку к раковине.

– Мне пора. У нас тест по алгебре.

– Лиза… – начал я, но слова застряли в горле.

Что я мог сказать?

Прости?

Это слово было настолько обесценено, что давно уже ничего не значило.

Она вышла из кухни, не оглянувшись. Я остался сидеть за столом, слушая, как она надевает куртку в прихожей, как щелкает замок.

Тишина, наступившая после ее ухода, была оглушительной.

Собираясь на работу, я выглянул в окно. Наш район был обычным спальным районом, но за последние десять лет он изменился. Окна в домах напротив были закрыты ставнями – не деревянными, для красоты, а тяжелыми, металлическими, с надежными засовами. На некоторых уже сейчас, за три дня, они были плотно прикрыты. Люди готовились. Запасались.

По дороге на работу город напоминал муравейник перед грозой. Возле супермаркета выстроилась очередь, люди загружали в тележки консервы, воду, пачки батареек. Они не толкались и не кричали, все происходило в гнетущем, почти похоронном молчании. Разговоры, если они и были, велись шепотом, вполголоса. Взгляды людей скользили по окружающим, быстрые, оценивающие.

Кто?

Кто станет одним из них в эту ночь?

Может, сосед?

Коллега? Муж? Жена?

Я прошел вдоль очереди, ловя на себе эти взгляды. Они не знали, что смотрят на одного из первых. На того, с кого все началось. Для них я был просто Алексеем, тихим архитектором, который живет с дочерью-подростком. Они не видели шрамов, которые я ношу под одеждой, и тех, что остались на моей душе.

Я сел в машину, закрыл глаза и прислонил лоб к прохладному рулю. До ночи Маттиол оставалось три дня. Семьдесят два часа. И с каждым часом тень полнолуния, висящая над городом, над моим домом, над моей дочерью, становилась все чернее и чернее. Она нависала над нами, напоминая, что прошлое никогда не умирает. Оно только ждет своего часа, чтобы снова расцвести.

Подозрения

Воздух в офисе был густым и неподвижным, как в погребе перед грозой. Кондиционер гудел, но не охлаждал, а лишь гонял по кругу напряжение, витавшее в каждом углу открытого пространства. Обычные разговоры у кулера для воды сменились приглушенными перешептываниями, а звонки телефонов звучали как-то виновато, будто нарушая установленный режим тишины.

Я пытался сосредоточиться на чертеже, разложенном на столе, но линии плавали перед глазами и сливаясь в бессмысленный узор. Карандаш в моих пальцах был влажным и скользким. Каждые несколько минут взгляд самопроизвольно тянулся к большому настенному календарю в конце зала. Четверг, пятница… и два кроваво-красных круга, окаймляющих субботу и воскресенье.

– Помнишь про Семенова? – тихий, прерывистый голос донесся из-за соседней перегородки. Это был Дмитрий, наш системный администратор. – Того, с четвертого этажа.

– Ну? – отозвался кто-то, молодой голос, стажер Артем.

– В прошлую Ночь его нашли. В собственной гостиной. Дверь была заперта изнутри, ставни опущены. Все по правилам.

Я замер и карандаш застыл над бумагой.

– И? Он же… он не был одним из них? У него не было пятен, да?

– Никаких пятен, – голос Дмитрия понизился до шепота, полного леденящего ужаса. – А горло… горло было перерезано. И на стене, кровью… они говорят, был нарисован какой-то знак. Лепесток, или что-то такое.

По моей спине пробежал ледяной пот. Семенов. Спокойный бухгалтер, с которым мы иногда пересекались в лифте. Он следовал всем правилам. Заперся. И это его не спасло.

– Боже… – выдохнул Артем. – Значит, они… они как-то находят? Ломают двери?

– Двери были целы, – отрезал Дмитрий. – Это не они сломали. Это кто-то другой. Может… может, они чувствуют. Чувствуют, где прячутся. Или… – он сделал паузу, – они охотятся не просто так. Не на всех подряд. У них есть цель.

Теория, дикая и нелепая, повисла в воздухе, и от этого стало еще страшнее. Не слепая ярость, а целенаправленная охота. Значит, запираться бесполезно. Значит, безопасность – иллюзия.

Меня внезапно бросило в жар. Я встал и побрел к кофемашине, чтобы хоть как-то занять себя, спрятать дрожь в руках. В голове стучало: «Целенаправленно. Они охотятся целенаправленно». Какой была цель, когда я стал Маттиолой десять лет назад? Моя жена? Лиза?

Возле кофемашины стоял Виктор Петрович, мой начальник. Он разговаривал с кем-то по телефону, его лицо было бледным и осунувшимся.

– Да, Люда, я понимаю, – говорил он, сжимая в кулаке свой телефон. – Купила консервов? И воды. Хорошо. Я постараюсь уйти пораньше. Ничего, все будет… все будет нормально.

Он положил трубку и тяжело вздохнул, проводя рукой по лицу. И в этот момент его рукав пиджака отъехал вверх, обнажив запястье.

Я застыл с пустой кружкой в руке, не в силах отвести взгляд.

На смуглой коже его запястья, чуть выше часов, виднелись несколько бледных, розоватых пятен. Они были неяркими, почти сливающимися с кожей, как заживающая сыпь. Но я узнал эту форму. Эти неровные, словно растекшиеся края. Это были не следы аллергии и не царапины. Это были те же самые пятна, что я видел десять лет назад на своем теле в зеркале, только бледнее, еле заметные. Те, что сходят утром. Следы Маттиолы.

Кровь отхлынула от моего лица с такой силой, что в глазах потемнело. Кружка выскользнула из ослабевших пальцев и с грохотом разбилась о пол, разбрызгивая осколки и капли холодного кофе.

Все взгляды в офисе устремились на меня.

– Алексей? – Виктор Петрович обернулся, его лицо выражало искреннее беспокойство. Он шагнул ко мне, протянул руку, чтобы поддержать. Та самая рука.

Я инстинктивно отпрянул, как от огня. Мое сердце колотилось где-то в горле, перекрывая дыхание.

– Я… я все уберу, – прохрипел я, отступая к своему рабочему месту. – Просто… плохо себя почувствовал.

– Может, тебе домой? – его голос звучал участливо, но теперь я слышал в нем лишь притворство. Он был одним из них. Он знал, что будет в эту ночь. Он скрывал это. А через два дня он придет на работу, бледный и уставший, будет жаловаться на бессонницу, и никто не догадается, что эта усталость – от ночи, проведенной в охоте.

– Нет! – мой ответ прозвучал слишком резко, почти истерично. Я видел, как Дмитрий и Артем переглянулись. – Нет, я… я просто присяду.

Я почти бегом вернулся к своему столу и рухнул на стул, стараясь дышать глубже. Но паника, черная и липкая, уже заполняла меня.

Я оглядел открытое пространство офиса. Анна из отдела кадров, нервно теребящая цепочку на шее. Ее взгляд был бегающим, испуганным. А может, это взгляд охотника, высматривающего добычу? Михаил, наш курьер, который всегда был немного странным. А может, он просто ждал своего часа? Каждый человек внезапно стал потенциальной угрозой. Каждый взгляд казался оценивающим. Каждая улыбка – маской, скрывающей безумие.

Они были повсюду. Они жили среди нас. И самое страшное было в том, что я был одним из них. Я смотрел на свои руки, лежащие на столе. Чистые. Но я знал, что скрывается под кожей. Та же самая болезнь, то же самое проклятие. И теперь я знал, что Виктор Петрович – мой брат по несчастью. Или по охоте.

Впервые за долгие годы я почувствовал не просто страх. Я почувствовал себя дичью, окруженной невидимыми хищниками. И самым ужасным было осознание, что в следующую Ночь я, возможно, снова стану одним из охотников. И моя дочь, моя Лиза, будет для меня всего лишь целью.

Подготовка

Вечер пятницы пов

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.