К истокам русской духовности. Этюды

– пошел ты!..

– Нет, ты ответь.

– Воду пью.

Андрей посмотрел на сына и опять невольно захохотал.

– Воду она пьет!.. Ну не дура?..

– Скважина! Счас сковородник возьму.

Андрей сова посерьезнел.

– Микробов ты пьешь, голубушка, микробов. С водой-то. Миллиончика два тяпнешь – и порядок. На закуску! – Отец и сын не могли удержаться от смеха. Зоя пошла в куть за сковородником.

– Гляди суда! – закричал Андрей. Подбежал с кружкой к микроскопу, долго настраивал прибор, капнул на зеркальный кружок капельку воды, приложился к трубе и, наверно, минуты две, еле дыша, смотрел. Сын стоял за ним – смерть как хотелось тоже глянуть.

– Пап!..

– Вот они, собаки!.. – прошептал Андрей Ерин. С каким-то жутким восторгом прошептал: – Разгуливают».

В этом рассказе прекрасно представлена позиция, прямо противоположная, так сказать, космической ориентации. В землю надо глядеть, глубже, рассматривать ее под микроскопом, – там жизнь, а не на небе. И, тем более, не в космосе. Для того, чтобы не быть обвиненным в произвольном толковании этого рассказа, приведем слова Василия Шукшина, в которых он дает такое определение жизни («Из рабочих записей»): «Жизнь представляется мне бесконечной студенистой массой – теплое желе, пронизанное миллиардами кровеносных переплетений, нервных прожилок… Беспрестанно вздрагивающее, пульсирующее, колыхающееся… Если погрузиться всему в эту животворную массу, – немедленно начнешь – с ней вместе – вздрагивать, пульсировать, вспучиваться и переворачиваться. И умрешь там». Нет, ни один шукшинский герой не был и не мог быть с «космическим сознанием» неким индусом-самнеазином, отряхнувшим, как пыль с одежды, все земные привязанности… Подчеркнем здесь, что примат земного в думах и переживаниях героев Василия Макаровича Шукшина имеет отношение не только к эзотерико-мистичекой духовной ориентации, но и к христианской религиозной. Образ божественной Девы у Василия Макаровича, является не иначе, как земная божья мать («На кладбище»). «Женщина с земными глазами» («Я пришел дать вам волю»). Мы определяем в целом мироощущение героев В. М. Шукшина как языческое, восходящее своими представлениями к верованиям наших предков – древних руссов, до принятия христианства на Руси. Как государственная религия это мировоззрение господствовало во время правления князя Святослава, сына княгини Ольги, насильно крестившей Русь19. Это требует дальнейшего развития и изучения. Но Шукшин один из первых литераторов и русских философов (то, что он был русским философом, думаем, не требует доказательства) «докопался» до Руси-изначальной, представив в мироощущениях и поступках своих героев (прежде всего через своего главного героя Степана Разина) сложенное и эстетически цельное мировоззрение, противное христианству (антихристианское20). Раздвоенность духовная главного героя Василия Шукшина – это отражение внутреннего несовпадения мироощущения человека и его мировоззрения: языческого природолюбия и греко-византийского анахронизма. Раньше был великий раскол, вслед за реформами Никона, старообрядчество и подвиг Аввакума Петрова. Удивительно, но новая Церковь объявила инакомыслием, как никонианство, так и старообрядчество. Третья вера (утвержденная Собором 1666 – 1667 гг.) – это уже не религия. Это политика. Мы даем себе отчет, что затрагиваем чрезвычайно сложную тему, нуждающуюся в корректном осмыслении и разработке. Но назвать ее здесь необходимо. Ибо до нее «додумались» шукшинские мятежные герои.

Реформатор церкви и государства Никон, провозгласивший «священство выше царства», попытался предельно формализовать христианство, как космополитизм и, в задуманном варианте, тоталитаризм с авторитарным принципом правления (душами верующих). Раскольники, объявившие себя староверами (вот уж не одно поколение их «плюется» при имени Никона), восстали, конечно, прежде всего не против буквы никонианства, а против его духа, за сохранение плоти и крови своей веры… И, что удивительно, никто из враждующих сторон православных и не догадывался (ни приверженцы Никона, ни раскольники), что борются с одних и тех же духовных позиций и во имя одного и того же! И против одного и того же: против христианской идеологии во имя той народной духовности, которая остается за буквой кириллицы и за верой в Христа – спасителя. Но, подробнее об этом ниже. Здесь еще раз отметим, что гонимы были и те, и другие в равной степени. И что Шукшину-Разину патриарх Никон был просто необходим.

Не много строк отведено Василием Макаровичем Шукшиным образу земной божьей матери. Не будем пересказывать, только отметим, что этот образ психологически совпадает с образом старушки, которую повстречал герой рассказа «На кладбище». Эта старушка приходит на могилу к своему рано умершему сыну. Нелегко ей живется на белом свете, никому-то она не нужна и всем, видно, мешает. Вот только на кладбище она, как у себя дома. А земная божья мать говорит солдату следующие слова (общий план «кладбища», «солдата», «земной божьей матери» и «старушки, оплакивающей сына» несет сильную смысловую и аффективно-ассоциативную нагрузку): «А об вас, говорит, плачу, об молодом поколении. Я есть земная божья мать и плачу об вашей непутевой жизни. Мне жалко вас. Вот иди и скажи так, как я тебе сказала». Божья мать прикасается к спине солдата своей ладонью и оставляет на его гимнастерке свой образ. Нет, это не дочь избранного народа иудейка дева Мария, и не католическая мадонна, воспетая великими итальянцами.

Рассказ В. М. Шукшина «На кладбище» написан в 1973 г. Сейчас мы знаем, сколько наших молоденьких солдатиков погибло в Афганистане, Чечне, погибает на Украине… (когда писался рассказ, Афганистан был провозглашен республикой и все еще только начиналось), сколько молодых ребят стало тяжелыми инвалидами… Сейчас мы стали свидетелями более ужасных потерь – гибели наших сыновей на своей земле в чудовищной межнациональной резне, предвидение Василия Шукшина? А может быть, знание жесткой логики событий, какой подчиняются любые движения в обществе, построенном на лжи? Здесь мы подошли вплотную к очень серьезной теме.

Воин… В Истории образ его прежде всего ассоциируется со Спартой и древним Римом, с войском Александра Невского и Суворова. Но – Спарта… Достаточно было двух проигранных сражений египтянам, чтобы Спарта, как государство Лакедемон, перестала существовать. А Рим? Расцвет в I веке до н. э., когда в социально-политической жизни все большую роль начинали играть армия и ее вожди (Сулла, Марий, Помпей). Великий Цезарь был прежде всего воин. Разложение государства началось с перерождения армии. Первый император Август был и последним воином древнего римского образца. При Траяне империя достигла максимальных границ, но он уже не участвовал в единоличных поединках, как его предшественники, и начисто был лишен воинской доблести и славы… Нерон – жестокий, истеричный, самовлюбленный. женоподобный и развратный – олицетворял собой полнейшую деградацию воина-римлянина… Нельзя ли отнести эту «черную диалектику» вырождения и к образу «советского» (Афганистан) и постсоветского (Чечня) человека? Они также претерпели свое «развитие» от героя первых пятилеток, защитников Отечества во время Великой Отечественной войны, до «советского человека» эпохи развитого социализма? «У нас в 70-х годах… все как-то сразу обезумели и бросились в наживу, эксплуатируя труд людей и богатства страны самым хищническим образом, самыми разорительными приемами». Это написал, правда, М. Горький в «Истории русской литературы» о прошлом веке. Но для Руси, видимо, так: не то, чтобы зло повторялось в одном и том же облике; просто оно существует для нас вне времени, застопорилось.

Хищнически раздирается страна – деградирует ее воин. Разве «дедовщина» – проявление русского национального характера?..

Земная божья мать прикасается к спине солдата, оставляя на гимнастерке свой образ… Сейчас, после событий в НКАО, Фергане, Оше, Чечне, во время событий на Украине, этот пассаж Василия Шукшина рассматривается, как пророчество – жди, русский солдатик удара в спину! Земная божья мать предупреждает об этом…

Почти всякая дума Василия Макаровича заканчивается зрительным образом, почти каждый его герой оживает и воплощается. Вот и жила на белом свете шукшинская земная божья мать – крестьянка деревни Садовая Безорерского района Вологодской области, возникшая в фильме «Калина красная». Шукшин, неожиданно встретивший ее, по воспоминаниям тех, кто с ним работал на съемках фильма, был радостно потрясен. Судьба Офимьи Ефимовны Быстровой в главном повторяла судьбу матери Егора Прокудина Куделихи. А. Данилов в очерке «Недопетая песня» так вспоминает: «Офимью Ефимовну снимали в ее избе. Камера включалась в тот момент, когда увлеченная воспоминаниями женщина не обращала на нас никакого внимания. Она охотно, с подробностями поведала свою жизнь, без актерского «нажима», без желания разжалобить. Тихое робкое горе одинокой старой женщины, родившей сына и брошенной им, достоинство настоящей матери, смело запечатленное кинокамерой, наносит последний удар по разворошенной душе героя фильма. И многие миллионы зрителей, глядя на экран, поверили, что прожженный рецидивист после такой встречи разрыдался, катался по земле: «Тварь я последняя, тварь подколодная…». Эта сцена – важнейший поворотный момент киноповести» («Труд», 1989 г., 15 июля).

…А дальнейшая судьба Офимьи Ефимовны Быстровой, превратившейся за один день в знаменитость мирового масштаба? Умерла в своей избушке в голоде, холоде и одиночестве, и труп ее был обнаружен лишь спустя много дней! Не это ли и удел нашей земной божьей матери? Русской богоматери, породившей не сверхчеловека – космополита-глобалиста, а – русичей, первородков? Глубокого философского осмысления требует жизненная история Быстровой-Куделихи… Создав этот образ и разыскав его земной прототип, Василий Макарович Шукшин тем самым обогатил кладезь ценностей человеческой культуры за счет… совершенно новой трагической жизненной ситуации. Шекспир, Сервантес, Толстой, Достоевский, Шолохов, теперь этот ряд продолжил Шукшин.

А теперь вроде бы о другом.

Ведун, вещун – реальные лица в русской истории, они намного старше, мудрее и трагичнее, чем юродивые, блаженные и калики-землеходцы, вечные странники на своей земле. Вещий Олег… А. С. Пушкин. Песнь о вещем Олеге… Загадка в определении Олега «вещим»! Почему Олег не предвидел своей смерти «от коня своего»?..

По-видимому, есть в духовности народной русича такой способ проживания-перпеживания своего будущего, как ведовство. Не чужд он был и народному мудрецу Василию Шукшину. Вот он пишет в «Снах матери», в опубликованном посмертно киносценарии «Вот моя деревня» почти одни и те же свои размышления на этот счет: «Еще другие видели сны – причудливые, вещие… И очень уж какие-то… точные, что ли. пророческие. То ли правда, такие снились, то ли потом додумались и поверилось. Говорят – правда». (В связи со снами, в том числе «вещими», советуем прочитать М. Черносвитова, Е. Черносвитов. «Торрент-сутра СНА». Ридеро. 2016). Пророчество – это одна из сторон народной духовности, не замутненной ни религией, ни идеологией. Всякого рода «восточная», так называемая эзотерическая, медитационная и т. п. мистика, агрессивно дополняющая наше православное сознание, отцами церкви отнюдь не объявляется ни ересью, ни суеверием! Действительно, Бхагават-Гита дополняет успешно Евангелие!21. Что такое предчувствование наших матерей и бабушек? Это – если прошлое, пережитое предками, никогда не умирает, не исчезает, а вновь и вновь возвращается, тогда сердце или сама душа вещует. Оно-то и перекидывает мостки из мелочей настоящего дня, из которых сплошь соткано обманчивое чувство обманчивой реальности, в туманное будущее, в порыв. Говоря современным языком, это «виртуальная реальность» нашей души! Мы бы сказали жестко: русский человек вообще и силен своим прошлым, и живет им, и обращается к нему за моральной поддержкой, когда совсем невмоготу. Обращаемся же мы, авторы этой книги, к Шукшину и Есенину? Уверены, что и миллионы наших соотечественников также! Нас не смущает, что сейчас, с точки зрения социального психолога, людей интересует, как ни парадоксально это звучит, больше не будущее, а прошлое! Сколько споров и дебатов разного уровня в СМИ и социальных сетях! Кстати, этим нас покупают ни за грош! Вот, к примеру: «Совершенно неожиданно поднял целую волну негодования и возмущения в обществе художник и врач Андрей Бильжо, когда написал свой текст о том, что Зоя Космодемьянская была, во-первых, нездорова психически, она содержалась на учете в клинике Кащенко, что покоробило очень многих. И второе, главное, то, чего ему не могут простить, и то, по поводу чего сейчас ломают массу копий, он сказал, что-то ее состояние, в котором ее вели на казнь в этот страшный трагический момент, в психиатрии называется состоянием мутизма, она сомкнула челюсти, она не могла говорить, и ровно поэтому она хранила молчание. Это заявление вызвало шквал эмоций хотя бы по той причине, что до сих пор наверняка неизвестно, была ли больна психическим заболеванием Зоя Космодемьянская» (Елена Рыковцева). А, что творится, как беснуются, «правдолюбцы», вокруг образов Чапаева, «28 панфиловцев»? Да, никого не оставляют дезинформаторы в этой, необъявленной нам войне! Так, для того, чтобы дезориентировать человека не с космологической парадигмой в голове, а русского по языку и духу, нужно, во-первых, постоянно фальсифицировать его прошлое (в том числе, его лично, его семьи и его страны), а во-вторых, направить и повести к «светлому будущему», в сторону от «третьих петухов»! Не заповеди предков, а проповеди всевозможных «духовных отцов». Сделать психологически зависимым не от своего прошлого, а от «ничейного» будущего («…чей библейский «рай» – да ничей! чей марксистский «коммунизм» – да ничей! Русский человек равно обманут – и Христом, и Марксом!“ Василий Ивановчи Белов, выступление в „Новой каприйской школе“. Сентябрь-октябрь, 1990 год). Вот и получается сейчас, в России ХХI-го тысячелетия, куда так хотел прорваться Василий Шукшин – еще одна тема. Обозначим ее так: „Не обговоренное Василием Макаровичем Шукшины «будущая Россия», в которую он так хотел прорваться! И спрашиваем себя: действительно ли Шукшин – провидец? Мы уверены, что «да»! А тех, кто сомневается, отправляем почитать «До третьих петухов»!

Здесь же подчеркнем, что почти все герои Василия Макаровича, в точном смысле этого слова – провидцы. Так, например, один его герой предсказал то, что затем произошло с самим Василием Шукшиным. Пренеприятная история! Сначала она произошла с Ванькой Тепляшиным (из одноименного рассказа), а затем с Василием Шушиным (о чем поведал он нам в «Кляузе»). Перечитайте «Кляузу»!

Рассказ «Забуксовал» написан в 1973 года… А Русь-тройка продолжает везти Чичикова. Незадолго до своей смерти Шукшин сказал: «Настанет скоро время, придет пора нам расшифровываться». Не сейчас ли эта шукшинская пора настала? Разве это не колоссальной силы пророчество?! Да, настанет пора, когда рассказы Василия Макаровича раскроются и с этой стороны, как зашифрованные сообщения провидца своей Родины… Следовательно, вне всякого сомнения, как повествовательно и образно изложенные каноны народной русской философии.

Разве не естественно, что любимые герои В. М. Шукшина живут и действуют там, где родились, – на Алтае? Извечные человеческие конфликты с собой, бытием и Богом вновь и вновь возникают и решаются на этом участке России. Был и долго, 25 июля каждого года, «Праздник шукшинских чтений»! Съезжались на него со всего Света!.. Василий Макарович Шукшин обогатил нашу духовность. Но, только ли нашу, русскую? Но главное – не это. Главное, что он заземлил Русский Дух, и дал почувствовать, как Русью пахнет! Иван Лапиков, один из тех, кто общался с Василием Шукшиным накануне смерти, говорил в день его 50-летия: «Известность, слава всегда заслоняют для нас в художнике человека – ведь судим мы больше о его произведениях, творчестве, а о нем самом говорим в последнюю очередь, пока не наступит пора сказать самое сокровенное. Вероятно, это происходит потому, что при жизни говорить художнику о нем самом бестактно. Да, пожалуй, и нелепо. О значении своем, конечно, художник знает задолго до первых восторженных критических заметок, до аплодисментов и широкого признания. Помните, есенинское (вот так вот – когда глубоко о Шукшине, непременно вспомнится Есенин – Е.С., М. Ч.) – «я о своем таланте много знаю…?»

Кинематограф впервые нас познакомил и сблизил с Шукшиным, но и тогда он виделся большим художником всем, кто его знал, человеком с характером непримиримым, порывистым, настойчивым, честным… Но, память людская избирательна, что-то запоминается, а что-то нет, да и сами мы волей-неволей стремимся «дотянуться» до полюбившегося человека, о котором рассказываем, стараемся жизнью своей дотянуться».

В этих словах Ивана Лапикова, мудрого человека, а не просто великого советского актера, хорошо отображена духовная связь художника-творца и его народа («людская память»), и то, что настоящий художник, выбравший свой путь, знает о своем предназначении. И, это – все тоже ведовство? Или… колдовство на русский Лад. А то, что рядом с Шукшиным в словах Ивана Лапикова возникает Есенин, – закономерно: в духовности народной эти имена стоят рядом (кстати, Василий Шукшин о себе тоже говорил: «Я знал, что буду знаменитым!»).

Логика темы духовности как народности в мироощущениях шукшинских героев нас вновь возвращает к образу Глеба Капустина. Что же сотворила жизнь с этим крепким мужиком и по-своему (а это понятно по отношению к нему земляков) незаурядной личности? Да то же самое, что и с его деревней! Попробуем еще раз разобраться в таком выверте, не отступая от творчества В. М. Шукшина. С его помощью.

В 1973 году вышел на экраны фильм «Печки-лавочки». Название уже указывает – фильм о деревне. Но не о современной, модельной деревне, а о той, где «печки» и «лавочки» еще реальные атрибуты. Вот лейтмотив фильма – русская народная песня (а для Шукшина песня – это, смеем утверждать, способ существования души человека, ведь и нужда «песенку поет»):

«Чтой-то звон,Да чтой-то звонС нашей колокольни?Не про нас ли,друг Ванюша.все поют-гутарят?»

Эта песня, сделанная Шукшиным и композитором Чекаловым. выразительно звучит в увертюре, ее поет семья главного героя фильма, и она возникает в самые кульминационные моменты «Печек-лавочек». Эта народная песня за простотой слов скрывает огромное смысловое содержание. Она, на наш взгляд (как и песня «Калина красная» в одноименном фильме) является не только фоном, создающим необходимый эмоциональный настрой. Она исполняет функцию, какую в древнегреческой трагедии нес Хор. В Веданте, как известно, эта функция – иными словами, аура, которая сопровождает всякое проявление ЖИЗНИ (да, здесь необходимы подобные аналогии!), есть гул жизни, ее нерв, ее животворная ткань…

…«Печки-лавочки». Фильм о селе. Русской деревне начала семидесятых. В силу географического положения – отдаленная область бескрайней Сибири – сохранившей многие черты подлинного крестьянского уклада (у-к-Лада, или так: у-клада?). Особенно в отношениях между людьми, людьми и природой (от застолья и проводов, до сенокоса и пахоты). И все же в этом фильме больше всего говорят. Говорят на протяжении всего фильма. Разные люди, не только деревенские Ваня и его жена Нюра, но и вор-рецидивист, городской хам-попутчик по купе (в коротких и ядовитых репликах, претендующий, однако, на интеллигентность; кстати, в «очках и шляпе») и профессор-филолог, собиратель народных слов и сказаний. Спорят, но больше расспрашивают Ивана, алтайского крестьянина, о деревенской жизни. Если внимательно прислушаться, как говорит Иван и что он говорит, то непременно возникнет образ Глеб Капустина. Ведь и Ивану приходится «выступать» перед столичными учеными и не только «кандидатами», но и профессорами. Выступает шукшинский Иван с лекцией (да!) о… корове-селедке (кличка такая была у нее) … И, как нам тут понимать Василия Макаровича, когда он корреспонденту «Унита» говорит следующие слова, объясняющие феномен Глеба Капустина – «Оттого, что „я живу несколько хуже“, оттого, что глебы капустины – социально обделенные типы и город перед ними в этом виноват»? Да, не социально обделенные, как наша современная «элита», а, обделенные духовно! К сельскому же жителю Щукшин относит следующие слова, имеющие прямое касание с образом Ивана Расторгуева: «Если ты остался в деревне и не думаешь тайком, что тебя обошла судьба, – это прекрасно. Она не обошла, она придет, ее вырабатывают. Гоняться за ней бессмысленно – она, как красивая птица: отлетит немного, сядет. Побежишь за ней, она опять отлетит и сядет. И близко так – опять хочется побежать. Она опять отлетит и сядет в двух шагах. Поди сообрази, что она уводит тебя от гнезда!» Может это Шукшин сказал и о нас, кто сейчас, во втором десятилетии ХХI века в России, чувствует себя обделенным? Сам-то Василий Макарович был тогда городским жителем. Так уж он правильно видит современное село и его проблемы, когда дает оценку Глебу Капустину или советы Ивану Расторгуеву, пусть устами профессора-филолога? Из нашего времени это виднее! В чем-то безусловно прав корреспондент «Унита», который говорит Шукшину следующее (о «Калине красной», что имеет отношение и к «Печкам-лавочкам»): «…для меня, иностранца, это изображение России такой, какая она есть. И в этом фильме, и в „Печках-лавочках“. Я хотел бы понять, почему вы открываете двери этого крестьянского мира… кое-кто усмотрел в „Калине красной“ нечто такое мистическое… эта деревня – единственно светлое пятно… поймите меня правильно, не мистицизм религиозного характера, а именно, что деревня, природа, сельская местность – это единственно светлое пятно». А, где сейчас, когда щукшинская деревня вымерла, это «мистическое светлое пятно»?

Может быть, для того, чтобы так любить деревню, как любил ее Шукшин и… идеализировать, необходимо ее не только покинуть, но стереть с лица Земли? Где больше правды – в образе Глеба Капустина или Ивана Расторгуева? Что было бы с этими героями сейчас? Были бы они олигархами, заседали бы в Думе, или давно бы бомжевали? Или она, правда о крестьянской жизни (конечно, не в бытовом смысле – здесь все ясно, а в духовном, философском и нравственном) находится где-то «между» капустиными и расторгуевыми, русскими мужиками 70—80-х годов? Сейчас, значит, просто НИГДЕ! Напомним, что в европейской философии конца ХХ-го века, категория «нигде» пострашнее категории небытия и ничто! (Отсылаем к Жаку Лакану, к Мишелю Фуко и Альберу Камю. Кстати, все они, так или иначе, находились под влиянием русских писателей и русской философии. А, психиатр и философ Жак Лакан был учеником Александра Кожева-Александра Владимировича Кожевникова, племянника Василия Васильевича Кандинского).

…На черной бугристой земле сидит человек в незамысловатой крестьянской одежде, босой и спокойный. Докуривает папиросу, затем поднимает глаза на зрителя и говорит: «Ну вот и все, ребята, конец…». Хорошая, добрая, веселая и грустная… сказка закончилась!

Когда вышел фильм «Печки-лавочки» на экраны страны, и свои, алтайские газеты выступили с критикой почти однозначной – Шукшин показал нереальную, идиллическую, патриархальную деревню, проповедуя «мнимую чистоту и обаяние кондовой деревенской морали». Так, «Литературная газета» (13 сентября 1972 г.) писала: «Мы вправе ждать от Шукшина более пристального внимания к людям современной, социалистической деревни, к авангарду нашего колхозного крестьянства». «Алтайская правда» (15 апреля 1973 г.). В статье некоего В. Явинского, читаем: «Хорошо зная наших сельских жителей, можно смело сказать: не такие уж они „деревенские“ сейчас, какими их показал Шукшин. И, наверное, все дело здесь в том, что он забыл об очень важном обстоятельстве: не меняется Катунь, но меняется Время, меняются Люди села. Коренные изменения в жизни алтайской деревни, в родном его селе, к сожалению, остались незамеченными. Мало, до обидного мало в фильме новых черт и явлений, присущих людям современных колхозов и совхозов, которые моли бы служить примером для зрителей и особенно для молодежи». Мы специально привели такую длинную цитату, ибо она весьма характерна для того общего настроения, с которым воспринимались многие художественные произведения Василия Макаровича Шукшина (а рассказы вызывали у подобных В. Явинскому, разве не такое же отношение?).

Да, деревня Ивана Расторгуева – не алтайское село начала 80-х. И сростинский земляк Шукшина, грозивший ему кирпичом из-за угла – не родственник Расторгуевых. Да и Капустиным он не родня. Василий Шукшин идеализирует деревню, крестьянскую жизнь (как, еще раз отметим, идеализировали ее Кольцов и Есенин). Но это отнюдь не приукрашивание ни настоящего, ни прошлого русской деревни… И возникает тут вопрос: а когда и где была та крестьянская жизнь, о которой так тоскует и которую испокон веков воспевает русский человек (и до Есенина, и до Кольцова)? И как найти адекватное воплощение для зримого представления сокровенному, чем наполнена также испокон веков русская душа – все той же тоской об избяном рае, где Лад был единственным мерилом бытия? Что чудится нам во взоре и шепоте земной божьей матери? Кто и как может при этом убедить русского человека, что Лад возможен на нашей земле? Глеб Капустин, Иван Расторгуев, Егор Прокудин? Кто? Деревня Ивана Расторгуева – это не прошлое. Это – будущее человеков Святой Руси, если они, конечно, хотят сохранить себя, как на (ш) род и свою Родину. Вот пишет Марина Цветаева: «Родина не есть условность территории, а непреложность памяти и крови. Не быть в России, забыть Россию – может бояться лишь тот, кто Россию мыслит вне себя. В ком она внутри, – тот потеряет ее лишь вместе с жизнью».