Горе побежденному

Но уже после полудня я не знал, чем мне заняться. Даже новые впечатления в конце концов нас утомляют. Вы должны войти в мое положение: я – человек без гроша за душой, лишившийся недавно половины лица, – только что ступил на землю нового континента после того, как пережил страшную драму: мой город захватил враг, моя страна отдана неприятелю, а моя жена и мой сын мертвы. Я заметил какую-то таверну, зашел туда и напился вдрабадан, а потом, когда с меня потребовали плату, стал с ними яростно препираться, как это делают смертельно пьяные, и посоветовал им обратиться со своим счетом к английскому правительству или – еще лучше – чтобы все они без исключения шли в жопу: и хозяин этого заведения, и его посетители, и их королева, и все их вонючие острова, и вся земля Англии, и все ее небеса, раз уж англичане продали мою страну, Каталонию, во время переговоров в Утрехте, обменяв свободы каталонцев на такую мерзость и пакость, как монополия на ловлю трески у берегов Ньюфаундленда, несмотря на предварительный договор, заключенный между каталонским и английским правительствами, а принимая во внимание тот факт, что подобный обман, нарушение правил вежливости и коварство на всех языках называются предательством, я попросил их заткнуться и налить мне еще стакан, и это была совершенно ничтожная услуга, которой эти проклятые английские выродки могли загладить свою вину перед несчастным каталонским бродягой по имени Марти Сувирия, также известным как Суви-молодец или даже Суви-Длинноног.

(Как тебе это последнее предложение, моя дорогая и ужасная Вальтрауд? Оно кажется тебе слишком длинным? Тебе оно не по душе? Нет? Тогда оставь его как есть, наверняка оно хорошо звучит. Но только не пиши, что потом меня поколотили палками по ребрам и по голове, как весной выбивают матрасы, после чего вытащили на улицу и продолжили лупить. И если бы не патруль Гвардии Порядка, проходивший мимо, меня бы так искрошили, что моими останками можно было бы кормить кур.)

На самом деле Порт-Ройал был столь же мал, сколь непривычен к преступлениям и скандалам, и поэтому там не было даже приличной тюремной камеры. Меня отвели в самое обычное двухэтажное строение, похожее на хлев или на кузницу. На западной стене этого хлева имелась шаткая наружная лестница, поднимавшаяся на второй этаж, где складировали всякое добро и перебравших пьянчуг. Туда меня и доставили, и должен признаться, что стражи порядка Южной Каролины оказались гораздо милосерднее, чем их каталонские коллеги: на каждый тумак от солдат Гвардии Порядка в Барселоне пришлось бы по четыре удара прикладом – просто чтобы напомнить, кто в городе хозяин.

Мое временное пристанище оказалось не чем иным, как складским помещением, построенным, как и все здания здесь, из грубых досок, где, кроме моей персоны, ничего и никого не было. Когда меня задержали, весь хмель разом улетучился, потому что ничего хорошего будущее мне не предвещало. Я не знал, чего ждать от судьбы, но, по крайней мере, ждать мне пришлось недолго.

Дверь вдруг распахнулась, и в проеме показался какой-то толстый и краснолицый тип, чей военный мундир был такого же алого цвета, как его надутые щеки. Они казались твердыми и шершавыми, словно выточенными из пемзы, а их красноватый оттенок выдавал большого любителя выпивки. От посетителя жутко несло жевательным табаком и жареным мясом. Передвигался сей персонаж на мощных кабаньих ногах, втиснутых в лосины, а сапоги его выглядели так основательно, словно их сделали для того, чтобы одним пинком отправить Гибралтарскую скалу в Пиренейские горы. Его сопровождали еще два типа, такие грубые с виду, что – поверьте моему слову – их бы не приняли в свою команду даже самые матерые пираты Карибского моря. Ну и ну. Неужели в Порт-Ройале не нашлось других служителей порядка?

Краснолицый тип двинулся на меня, топая сапогами так, что с пола поднималась пыль, а потом ткнул в мою сторону хлыстом и тоном довольного добычей охотника заорал своим товарищам:

– Смотрите, какого куренка мы поймали! Настоящего шпиона этих лягушатников!

Поскольку мои познания в области английского языка были весьма ограниченны, я подумал, что ослышался, и переспросил:

– Шпиона? Это вы обо мне, сеньор?

– Французы всегда хотели вернуть себе Каролину, hein! Но мы им этого не позволим! А сейчас в Порт-Ройале бросил якорь один из их кораблей, который мы, естественно, арестовали по обвинению в контрабанде. И что же эти петухи затеяли первым делом? Заслали в наш лагерь шпиона! Так слушай, парень, у меня для тебя дурные новости: ты попал в лапы Джорджа Чикена, hein![11]

Очень скоро мне стало ясно, что гортанное и тупое восклицание «hein!», которым он заканчивал большинство фраз, являлось отличительной чертой этого грубияна.

– Но, сеньор, если я в самом деле шпион, не кажется ли вам странным, что, едва спустившись на берег, я добровольно сдался местным властям?

Эта наглая ложь привела Чикена в некоторое замешательство, и он почесал в затылке. Однако этот тип был слишком глуп, чтобы следовать логическим рассуждениям.

– Наверняка это была просто уловка, чтобы попасть в город, – сказал он. – И твой трюк почти удался, как следует из того, что вся французская команда заперта на корабле с полудня, а ты разгуливаешь на свободе. Hein!

– Но я ведь даже не француз! – попытался возразить я.

– Ха! – воскликнул он, посмотрев на свою свиту. – Вы слышите, что говорит этот куренок? Теперь он заявляет, что он не француз. Любой шпион этих лягушатников именно так и поступил бы!

В эту минуту я понял, что пропал. Раз уж этот самый Джордж Чикен решил, что Суви-молодец шпион, любые доводы только послужили бы подтверждением его больной фантазии. Тут Чикен возвел глаза к потолку, словно собирался пронзить доски своим взглядом, и его настроение мгновенно изменилось. С тоской в голосе он воскликнул:

– О, если бы моя мать, эта святая женщина, могла это видеть! Каролину заполонили французы! Бедная моя мама!

– Но какое отношение имеет ваша мать к вопросу, который нас занимает? – спросил я.

Это было ошибкой: мне не стоило говорить о его дорогой мамочке. Чикен вознегодовал.

– Не смей трогать мою мать! – завопил он. – Как ты смеешь даже упоминать о ней? Моя мать была святой женщиной! – Тут он подошел к окну и, указав наружу пальцем, который был толще сосиски, добавил: – Видишь этот дом? Там я живу, когда приезжаю в Порт-Ройал.

Его дом отличался от всех прочих только одной деталью, жуткой в своей нелепости: рядом с дверью была приколочена к стене маленькая виселица, а в петле болтался несчастный петушок. Этот человек, несомненно, совсем спятил.

Если вы не знаете, я на всякий случай скажу вам, что chicken по-английски означает «цыпленок», и этот американский псих прославлял свою фамилию тем, что всегда и везде вешал петухов. В его действиях, безусловно, было что-то ненормальное. Он еще некоторое время рассуждал о своей праведной матери, которую, кажется, в молодости оскорбил «французский петух». Я же говорю, этот Чикен совсем рехнулся. Но беда была в том, что я, по его мнению, был «куренком» и к тому же французом, а мы уже знаем, какая судьба ожидала петухов в его лапищах. Чикен пошел к двери и, чтобы никаких сомнений в его намерениях у меня не оставалось, сказал мне на прощание самые теплые слова, которые я когда-либо слышал:

Примечания