- -
- 100%
- +
– Вот я опять пришел, мой добрый друг, – сказал он ему. – Позволь мне провести еще одну ночь на твоих ветвях. Скажи, желаешь ли ты этого?
Дуб не отвечал. Погода была тихая, ни один листок не шевелился. Эмми принял это молчание за знак согласия. Он ловко залез со своей ношей до того места, где было углубление в ветвях, в котором он проспал всю ночь накануне, и славно заснул.
Поутру он принялся разыскивать, нет ли где уютного местечка, чтобы спрятать деньги и багаж, он боялся, что его могут заметить и привести силой на ферму. Он поднялся повыше и увидел в толстом древесном стволе выжженную грозой яму, вокруг которой наросшая в течение многих лет кора образовала толстый валик. В глубине этой ямы был пепел и щепки от искрошенной грозой сердцевины дерева.
«Вот теплая и мягкая постель, – подумал мальчик, – на которой я могу спать, не опасаясь слететь на землю. Она велика, но для меня как раз впору. Надо, однако, посмотреть, не живет ли тут какой-нибудь злой зверь».
Он осмотрел внутренность ямы и нашел в ней отверстие, через которое мог проходить дождь. Эмми видел, что нетрудно его законопатить мхом. Тут же в проходе сова свила себе гнездо.
«Я не трону ее, – подумал Эмми, – а только отгорожусь от нее так, чтобы у каждого из нас был свой уголок».
Приготовив себе в яме постель для следующей ночи, он спрятал в нее свое имущество, а затем, усевшись на краю ее, свесил ноги и, упираясь ими о сучья, принялся раздумывать о том, что ведь, пожалуй, можно жить и на дереве, только было бы лучше, если бы это дерево стояло посреди леса, а не на опушке, где проходят пастухи и свинопасы со стадами. Он не мог знать, что после того, как он исчез, волшебный дуб стал всем внушать такой страх, что никто не осмеливался и приблизиться к нему.
Эмми вообще мало ел, но так как накануне поел чересчур плохо, то был очень голоден. Он не знал, вырыть ли ему еще неспелые клубни бобов, которые видел вчера, или отправиться в лес за каштанами.
Когда он собрался спуститься с дерева, то заметил, что ноги его упирались в сучок не старого дуба, а другого, росшего подле дерева, густая листва которого переплеталась с листвой дуба. Эмми влез на этот сучок и добрался до соседнего дерева, а с него так же легко и до следующего. Легкий, как белка, перепрыгивал он с одного дерева на другое и добрался таким образом до каштана, с которого набрал много плодов. Они были еще слишком мелки и незрелы, но он не обратил на это внимания, а спустился с дерева и побежал в глушь к печи, где угольщики выжигали прежде уголь. Место это было окружено молодыми деревьями, которые разрослись с тех пор, как угольщики покинули его. Тут лежало много мелких до половины обгоревших щепок. Эмми собрал их в кучу и принялся высекать огонь, ударяя камешком по тупой стороне ножа до тех пор, пока не показались искры и от них не загорелись сухие листья, после чего Эмми смог развести огонь. Он подумал, что хорошо бы набрать гнилого дерева, которого много было в лесу, для того чтобы заменить им трут.
Он зачерпнул из канавы воды и сварил каштаны в маленьком глиняном горшке с крышкой в дырочках. Каштаны обыкновенно варят в таких горшках, и у всякого пастуха в наших деревнях непременно есть такой горшок.
Эмми часто случалось самому готовить себе еду. Ферма была довольно далеко от того места, куда он гонял стадо, а потому он проводил весь день в лесу и только к вечеру пригонял стадо домой. На лужайке он набрал малины и дикой ежевики и полакомился ими.
«Вот, – подумал он, – какую славную кухню я нашел».
Он принялся очищать ручеек, протекавший вблизи, достал из него посохом водяную траву, выкопал яму и, проведя в нее воду из небольшого водопада, очистил ее камушками и песком. Эмми работал до солнечного заката. Затем поднял свой горшок и посох и, забравшись на ветви, в прочности которых убедился, возвратился тем же путем к своему дубу. Он притащил большую охапку папоротника и сухого мха и устроил себе постель в очищенном углублении дуба. Эмми слышал, как его соседка сова что-то ворчала над его головой. «Она или бросит это гнездо, или привыкнет ко мне, – подумал он. – Ведь добрый дуб столько же ее, сколько и мой».
Мальчик не скучал, так как привык жить один. Он даже чувствовал себя отчасти счастливым, что отделался от свиней. Он привык к волчьему вою и не боялся волков, он знал, что они живут в глубине леса и не придут к окрестностям дуба, где им нечем поживиться. Эмми изучил их привычки. Он знал, что в ясные дни они никогда не выходили из лесной чащи. В пасмурные же случалось иногда, что ему попадался какой-нибудь волк. Тогда Эмми, обернувшись, ударял ножом о железо своего посоха, как будто заряжал ружье, и волк убегал в ту же минуту. Что же касается до кабанов, то Эмми никогда их не видел, а только иногда слышал их рев, эти животные никогда не нападают сами на человека.
Когда каштаны созрели, Эмми набрал их в запас и спрятал в дупле другого дерева, стоявшего неподалеку от дуба, но крысы и полевые мыши принялись таскать их, так что пришлось закопать их в песок, чтобы они сохранились до весны. Впрочем, у Эмми не было недостатка в пище. Степь была совершенно пустынна, так что он мог бы ночью добраться до огородов и поживиться там картофелем и репой, но это означало бы воровать, а эта мысль внушала ему отвращение.
Он также набрал большой запас конских бобов, собирал на пастбищах волосы, выпавшие из лошадиных хвостов, и делал из них силки для жаворонков. Пастухи умеют извлекать из всего пользу, у них ничего не пропадает даром. Эмми набил себе подушку клочками шерсти, которые набрал с терновников, затем сделал прялку и выучился прясть самоучкой. Он отломил от сломанной решетки кусок проволоки и смастерил из нее вязальные спицы и силки для кроликов. Таким образом, он имел возможность вязать себе чулки и есть мясо.
Он сделался очень искусным охотником, хорошо изучил образ жизни и привычки зверей, словом, познакомился со всеми тайнами полей и лесов и ставил свои западни наверняка, так что у него всегда было изобилие пищи.
Даже в хлебе не было у него недостатка благодаря одной старой нищенке-дурочке, которая каждую неделю, возвращаясь домой, садилась отдыхать под дубом и снимала со спины котомку, полную хлеба. Эмми, подстерегавший всегда старуху, спускался с дерева, покрыв предварительно голову козьей шкурой, и выменивал у нее хлеб на дичь. Неизвестно, боялась ли она Эмми, но всегда смеялась при его появлении своим безумным смехом и охотно выменивала хлеб на дичь.
Таким образом прошла зима, которая была очень теплой, наступившее за ней лето было жаркое, и часто бывали грозы. Сначала Эмми очень боялся грозы, она часто поражала ближайшие к дубу деревья, но ни разу молния не попала на говорящий дуб. Эмми заметил, что это происходило оттого, что другие деревья были высокие с конусообразной вершиной, тогда как у говорящего дуба вершина была плоская, так как она была уже прежде выжжена молнией. Мало-помалу мальчик дошел до того, что беззаботно спал во время грозы, как и соседка его сова.
Эмми, несмотря на свое уединение, не имел времени скучать, он постоянно был озабочен мыслью о насущном пропитании и о сохранении своей свободы. Многие, может быть, сочли бы его ленивцем, но он сам очень хорошо сознавал, что ему надо было гораздо больше трудиться, живя в лесу, чем на ферме. Этот самостоятельный образ жизни был также полезен для него и в том отношении, что благодаря ему он приобрел смышленость, отвагу и предусмотрительность. Однако, когда эта исключительная жизнь устроилась по его желанию и стала требовать меньше времени и забот, – совесть начала задавать ему некоторые затруднительные вопросы. Мог ли он жить всегда так за счет леса, не служа никому и не принося пользы своим ближним?
Он питал какую-то дружбу к Катишь – старой дурочке, у которой выменивал хлеб на кроликов и жаворонков. Так как она была идиотка и почти ничего не говорила, а следовательно, и не рассказывала никому об их свиданиях, Эмми перестал ее опасаться и стал ей показываться с открытым лицом. Она всякий раз хохотала от радости, когда он спускался с дуба. Эмми удивлялся тому, что сам был рад не меньше дурочки, он чувствовал, что присутствие живого существа, как бы оно унижено не было, все-таки – благодеяние для того, кто осужден жить в одиночестве.
Однажды Катишь показалась ему менее тупоумной, чем обыкновенно, он попробовал заговорить с ней и спросил, где она живет. Она вдруг перестала смеяться и сказала ясно серьезным тоном:
– Хочешь идти со мной, малютка?
– Куда?
– Ко мне в дом. Если бы ты захотел заменить мне сына, я бы тебя сделала счастливым и богатым.
Эмми очень удивился, что старая Катишь говорит так разумно и ясно.
Любопытство подстрекнуло его, и ему захотелось пойти с ней, но порыв ветра зашелестил ветви над его головой, и он услыхал голос дуба, который говорил ему: «Не ходи туда».
– Прощайте! Желаю вам доброго пути, – сказал он старухе, – мое дерево не хочет, чтобы я его покинул.
– Твое дерево глупо, – возразила Катишь, – или, скорее, глуп ты сам, что веришь, будто деревья могут говорить.
– Вы не верите, что деревья говорят? – спросил Эмми. – Вы очень ошибаетесь.
– Все деревья говорят, когда ветер раскачивает их, но они не сознают того, что говорят.
Эмми не понравилось положительное объяснение такого чудесного явления, и он ответил Катишь:
– Вы сами говорите чепуху. Если другие деревья не понимают того, что говорят, так мой дуб, по крайней мере, знает, чего хочет и что говорит.
Старуха пожала плечами, подняла свою котомку и, снова захохотав своим глупым смехом, отправилась дальше.
Эмми задумался о том, действительно ли она дурочка или только ею представляется. Когда она ушла, он отправился украдкой за ней, перепрыгивая с дерева на дерево. Она шла тихо, согнувшись, с опущенной головой, с полуоткрытым ртом, со взглядом, устремленным вперед, но, несмотря на изнуренный вид, она шла ровным шагом, не ускоряя и не замедляя его, она прошла через лес в течение добрых трех часов и добралась до бедной деревушки, расположенной на холме, за которым раскидывался на необозримом пространстве другой лес. Эмми видел, как она вошла в жалкую хижину, стоявшую особняком от других лачуг.
Он не смел пуститься за опушку леса и повернул назад, убежденный в том, что если у Катишь был свой уголок, то он был беднее и хуже углубления в говорящем дубе.
Он возвратился домой вечером, измученный усталостью, но довольный тем, что добрался до своего жилища. Из этого путешествия он узнал, как обширен лес и что вблизи находится деревня, но эта деревня на вид была гораздо беднее той, в которой он родился. Вся эта местность представляла собой степь, на которой не было ни малейшего клочка обработанной земли, скот, который местами пасся около домов, был очень тощ. За деревней на горизонте чернел лес. Эмми не мог надеяться, что в такой деревне найдется для него какое-нибудь занятие или ремесло.
В конце недели Катишь пришла в обыкновенное время. Она возвращалась из деревни, и Эмми спросил, не знает ли она чего-нибудь про его тетку, – чтобы посмотреть, станет ли старуха отвечать ему так же толково, как в последний раз.
Она отвечала очень ясно:
– Большая Наннетта вышла замуж, и, если ты возвратишься к ней, она постарается извести тебя, чтобы от тебя избавиться.
– Понимаете ли вы, что говорите? – спросил Эмми. – Правда ли это?
– Я тебе говорю правду. Тебе остается или возвратиться к своему хозяину и жить снова со свиньями, или искать пропитания со мной: выбирай любое. Тебе нельзя будет постоянно жить в лесу. Он продан, и, вероятно, скоро срубят старые деревья. Твой дуб будет срублен, как и другие. Верь мне, мальчик, – нигде нельзя жить, не зарабатывая денег. Пойдем со мной, ты поможешь мне зарабатывать их много, а когда я умру, то оставлю тебе все деньги, которые у меня есть.
Эмми очень удивился, что дурочка так рассуждает, он взглянул на свой дуб, как бы спрашивая его совета, и стал прислушиваться.
– Оставь в покое этот старый чурбан, – сказала Катишь. – Будь умнее, пойдем со мной.
Так как дерево не произнесло ни слова, Эмми пошел со старухой. Дорогой она рассказала ему свою таинственную историю.
– Я родилась далеко отсюда, – начала она, – и была, как и ты, бедной сиротой. Я выросла в нищете и вынесла много побоев. Как и ты, стерегла я свиней и так же боялась их. Я так же, как и ты, бежала от них и, проходя через реку по старому сгнившему мосту, упала в воду, и меня вытащили полумертвой. Доктор возвратил мне жизнь, но я оглохла, не могла говорить и стала идиоткой. Доктор из человеколюбия оставил меня у себя; так как он был небогат, то по временам местный священник делал сборы в мою пользу, и дамы приносили мне платья, вина, сласти и все, в чем я нуждалась и не нуждалась. За мной заботливо ухаживали, и я стала поправляться. Я ела хорошее мясо, пила сладкое вино, зимой в моей комнате топился камин, словом, я жила, как принцесса, и доктор был доволен.
– Она уже слышит, что ей говорят, и находит слова для ответа, – говорил он. – Через два или три месяца она будет в состоянии честно зарабатывать свой хлеб.
И все эти прекрасные дамы спорили между собой из-за того, кто из них возьмет меня к себе. Лишь только я выздоровела, для меня нашлось место, но я не любила работать, и хозяева были недовольны мной. Мне хотелось быть горничной, но я не умела ни шить, ни причесывать, меня заставляли таскать воду из колодца, щипать дичь, а это мне надоело. Я ушла с этого места, думая, что на другом будет лучше. Но там было еще хуже, меня называли неряхой и ленивой. Старый доктор умер. Меня стали везде гнать, и после того, как я была всеобщей любимицей, мне пришлось уйти из этого города таким же образом, как и пришла в него, то есть выпрашивая подаяние, но тут я была еще несчастнее прежнего. Я уже испытала хорошую жизнь, а мне подавали так мало, что едва хватало на хлеб. Находили, что я очень молода и здорова для того, чтобы нищенствовать. Мне говорили: «Поди, работай, лентяйка, стыдно в твои годы шататься по улицам, когда ты можешь очищать от камней поля за шесть су в день».
Я притворилась, что хромаю, для того чтобы возбудить сострадание, но меня все-таки находили довольно сильной для работы. Тогда я вспомнила, что когда я была идиоткой, то все жалели меня. Я придала своей наружности тот вид идиотки, который был у меня во время болезни, я стала хихикать вместо того, чтобы говорить, и так хорошо разыгрывала свою роль, что деньги и булки снова посыпались в мою суму. Вот так-то я и скитаюсь целых сорок лет, и никогда еще никто не отказывал мне в подаянии. Те, которые не могут дать мне денег, дают сыру, плодов, хлеба столько, что я не в силах унести всего. Излишками я откармливаю цыплят, которых посылаю продавать на рынок, и эта торговля приносит мне большие барыши. У меня есть хороший дом в деревне, куда я веду тебя. Сторона эта бедная и жалкая, но здешние жители не бедствуют. Мы здесь нищие и притворяемся калеками, все мы поутру расходимся по разным местам просить милостыню, условившись заранее, кому куда идти. Таким образом, каждый обделывает свои делишки, как ему хочется, но никто не ведет их так хорошо, как я. Я лучше всех умею прикидываться, что не в состоянии работать.
– Никогда бы, – прервал ее Эмми, – не подумал я, что вы можете говорить так, как вы теперь говорите.
– Да, да, – отвечала, захихикав, Катишь, – ты хотел провести меня и запугать, когда спускался с дерева наряженный, как пугало, чтобы выманить у меня хлеба. Я притворялась, что боюсь, но я сразу узнала тебя и подумала: этому бедному мальчику придется-таки раз прийти в Урсин-ле-Буа, и он будет рад поесть моего супа.
Беседуя таким образом, Эмми и Катишь пришли в Урсин-ле-Буа, так называлось уже знакомое Эмми местечко, где жила притворявшаяся дурочка.
В этой печальной деревушке не было ни души. Домашний скот бродил без всякого присмотра по пустоши, в изобилии поросшей волчцом и принадлежавшей безраздельно жителям всей деревни. Улицы были возмутительно неопрятны, из домов несся гнилой душный запах, на кустах, где птицы оставили свои следы, было развешено для просушки рваное белье. На полусгнивших соломенных крышах росла крапива – словом, на всем лежал отпечаток действительной или притворной нищеты и запустения. Эмми, привыкший к свежей зелени и благоухающему воздуху леса, почувствовал невольное отвращение к этой грязной деревне. Он продолжал, однако, идти за старой Катишь, которая привела его в хижину из битой глины, похожую по наружности скорее на свиной хлев, чем на человеческое жилье. Внутренность ее, однако, была далеко не так неприглядна.
Стены были покрыты соломенными циновками, на кровати были матрацы и хорошие шерстяные одеяла. В хижине было множество всякой провизии: зернового хлеба, шпику, овощей, плодов, бочонки и даже запечатанные бутылки с вином. На заднем дворе был курятник полный кур, по двору расхаживали жирные утки, откормленные хлебом и отрубями.
– Видишь, – сказала Катишь Эмми, – я позажиточнее твоей тетки, она каждую неделю подает мне милостыню, а если бы я захотела, то могла бы лучше одеваться, чем она. Загляни-ка в мои шкафы, а я тем временем состряпаю тебе такой ужин, какого ты отроду не едал.
Пока Эмми рассматривал то, что было в шкафах, старуха развела огонь и, вытащив из своей котомки козью голову, сделала из нее и из остатков разных кушаний фрикассе, которое щедро приправила солью, прогорклым маслом и попорченными овощами, все это она добыла в свое последнее странствование. Нельзя сказать, чтобы эта необыкновенная стряпня особенно понравилась Эмми, он ел ее скорее с удивлением, чем с удовольствием; после еды старуха стала принуждать его выпить полбутылки красного вина. Эмми прежде никогда не случалось пить вина, и оно ему не понравилось; чтобы показать ему пример, Катишь выпила сама целую бутылку и стала чрезвычайно откровенна. Она начала хвастаться, что умеет воровать еще лучше, чем выпрашивать милостыню, и дошла даже до того, что показала ему кошель, который хранила под одним из камней очага, в нем было более чем на две тысячи франков золотых монет с различными изображениями, но так как Эмми не знал счет деньгам, то и не мог вполне оценить богатство мнимой нищей.
– Теперь, – сказала она, когда он все осмотрел, – я думаю, ты не захочешь оставить меня. Мне нужен мальчик, и если ты согласен служить мне, я тебя сделаю своим наследником.
– Благодарю, – отвечал Эмми, – но я не хочу нищенствовать.
– Ну так воруй для меня.
Слова эти рассердили Эмми, но старуха сулила свести его завтра в Мавер, где будет большая ярмарка, а так как ему хотелось познакомиться с местностью, где бы он мог честно зарабатывать хлеб, то он отвечал, скрыв свою досаду:
– Я не сумею воровать, я этому никогда не учился.
– Ты лжешь, – возразила Катишь, – ты очень ловко воруешь в серанском лесу дичь и плоды. Неужели ты думаешь, что они никому не принадлежат? Ведь ты знаешь, что тот, кто не работает, живет за счет других. Давно этот лес уже почти оставлен. Хозяин его был старый богач, бросивший все дела, он даже не заставлял стеречь свой лес, но теперь он умер, и все изменится; как ты не прячься в своей норе как крыса, тебя схватят и отведут в тюрьму.
– Зачем же вы хотите, чтобы я воровал для вас? – возразил Эмми.
– А затем, что тот, кто уже умеет воровать, никогда не попадется. Поразмысли-ка об этом, а пока ляжем спать, теперь уже поздно, а завтра нам надо встать со светом, чтобы отправиться на ярмарку. Я тебе сделаю постель на сундуке, славную постель с подушкой и одеялом. Ты будешь первый раз в жизни спать как принц.
Эмми не смел возражать. Когда старая Катишь не представлялась идиоткой, в ее взгляде и голосе было что-то страшное. Он лег, в первую минуту постель показалась ему великолепной, но затем оказалась очень неудобной. Мальчику было жарко на пуховой подушке и под шерстяным одеялом. От недостатка свежего воздуха и от тяжелого кухонного запаха, как и от выпитого вина, у него сделалась лихорадка. Он вскочил в испуге и хотел было выйти из хижины, чтобы провести ночь на открытом воздухе, но Катишь уже храпела, а дверь была загорожена. Эмми покорился своей участи и решил лечь на стол, горько сожалея о своей мягкой моховой постели в древесном дупле.
На следующее утро Катишь дала ему корзину с яйцами и три пары кур для продажи и строго наказала, чтобы он шел на некотором расстоянии от нее и не показывал вида, что знает ее.
– Если узнают, что я торгую, – сказала она ему, – то мне более уже не станут подавать милостыню.
Она назначила ему, за какую цену мог он продавать товар, и если он обманет ее в деньгах, то она сумеет отобрать у него утаенное.
– Если вы мне не доверяете, – отвечал оскорбленный Эмми, – так продавайте сами ваш товар, а меня отпустите.
– Не пытайся бежать, – сказала старуха, – я сумею отыскать тебя, где бы ты ни был, не возражай, а слушайся.
Он пошел на некотором расстоянии от нее, как она требовала. Вскоре он увидел, что вся дорога была заполнена нищими, одни были ужаснее других. То были жители Урсина, они шли все вместе лечиться к чудотворному источнику. Все они были калеки или покрыты отвратительными язвами. Каждый из них, выкупавшись в источнике, выходил из него здоровый и веселый. Чудо это понятно, так как немощи их были притворные, к концу недели исцелившиеся снова заболевали для того, чтобы в следующий праздник снова вылечиться.
Эмми продал яйца и кур, отдал старухе деньги, а сам, повернувшись к ней спиной, скрылся в толпе. Он на все таращил глаза, всем восхищался, всему удивлялся. Не успел он вдоволь насмотреться на комедиантов, одежда которых была покрыта блестками и которые показывали диковинные фокусы, как вдруг услышал вблизи престранный разговор. Эмми узнал голос Катишь, другой был сильный голос хозяина комедиантов. Их отделяло от Эмми только полотно балагана.
– Если вам удастся напоить его, – говорила Катишь, – то его можно ко всему принудить. Это простодушный малый, непригодный мне ни на что, который вот уже около года живет в лесу один в дупле старого дерева, он легок и ловок, как обезьяна, и не тяжелее козленка, и вы можете обучать его самым трудным фокусам.
– Вы говорите, он за большим не погонится? – спросил комедиант.
– Нет, он мало думает о деньгах. Вы будете его кормить, а ему и в голову не придет требовать от вас вознаграждения.
– А если он убежит?
– Вот еще! Побои выбьют из него охоту бежать.
– Приведи его, я хочу его видеть.
– А дадите мне двадцать франков?
– Дам, если найду, что он годен для меня.
Катишь вышла из балагана и очутилась лицом к лицу с Эмми, которому сделала знак, чтобы он шел за ней.
– Нет, я не пойду, – отвечал Эмми, – я слышал, что вы говорили. Я не так глуп, как вы думаете. Я не хочу идти с этими людьми для того, чтоб они меня били.
– А все-таки пойдешь, – ответила Катишь, крепко схватив его за руку, и потащила к балагану.
– Я не хочу, не хочу! – кричал мальчик, вырываясь, и свободной рукой схватился за блузу крестьянина, стоявшего возле и смотревшего на представление. Крестьянин обернулся и, обращаясь к Катишь, спросил, ее ли это мальчик.
– Нет, нет! – кричал Эмми. – Она мне не мать и вовсе не родная, а хочет продать меня за луидор этим комедиантам.
– А ты не хочешь этого?
– Нет, я не хочу! Вырвите меня из ее когтей! Посмотрите, вон уже у меня кровь на руке.
– Что это за женщина? И кто этот мальчик? – спросил жандарм Эрамбер, привлеченный криками Эмми и воплями Катишь.
– Эта старуха, – отвечал крестьянин, которого Эмми все еще держал за блузу, – хотела продать мальчика канатным плясунам, но ей помешали, дело обошлось без вас, господин жандарм.
– Мы, жандармы, никогда не лишние, друг мой. Я должен знать всю эту историю, – и, обращаясь к Эмми, сказал: – Расскажи, как было дело.
При виде жандарма Катишь выпустила Эмми и хотела бежать, но жандарм схватил ее за руку, она тотчас же приняла вид идиотки, захихикала и загримасничала. В ту минуту, как Эмми хотел отвечать, она бросила на него умоляющий взгляд, в котором отразился ужас. Эмми очень боялся жандармов и вообразил, что если он обвинит Катишь, то Эрамбер тут же ей и отрубит голову своей большой саблей. Ему стало жаль ее.
– Оставьте ее, господин жандарм, – сказал он, – она идиотка, она только попугала меня, но не хотела сделать мне ничего дурного.
– Ты знаешь ее? – спросил жандарм. – Ведь ее зовут Катишь. Она только представляется дурочкой. Говори правду.
Новый взгляд нищей придал Эмми мужества солгать еще раз, чтобы спасти ей жизнь.
– Я ее знаю, – проговорил он, – она невиновата.
– Я знаю, что она такое, – отвечал жандарм, отпуская Катишь. – Иди, старуха, своей дорогой, но не забывай, что я давно слежу за тобой.
Катишь убежала, и жандарм удалился.
Эмми, боявшийся жандарма еще больше старухи, не выпускал из рук блузы дедушки Венсена. Так звали крестьянина, который принял его под свою защиту, у него было доброе, кроткое и веселое лицо.