Имя спящего

Трещина на камне у ивы в то лето разошлась на полпальца.

Времени, поняла Несвета, прижимая к себе мальчика, оставалось меньше, чем она думала. Куда меньше.

Глава 5

Озёрный туман

Туман — он не слепит. Он, наоборот, кажет то, на что в ясную погоду глаза закрыты.

После той утопленницы у Ждана открылись глаза.

Не сразу — исподволь, как сходит короста с зажившей раны. Сперва он стал замечать тени там, где теней быть не должно: в полдень, под высоким солнцем, у иного двора лежала вторая тень, чужая, тонкая, и тянулась она не туда, куда положено, а к воде. Потом — лица. Он шёл по Заречью, и из тёмных сеней, из подполов, из колодезных срубов на него смотрели лица, которых не видел никто, кроме него: бледные, водянистые, с тем терпеливым вниманием, с каким смотрит кот на щель, где скреблась мышь. Они не пугали — они просто были. Изнанка мира, всегда лежавшая под лицевой стороной, как подкладка под кафтаном, для Ждана понемногу выворачивалась наружу.

Несвета поняла это раньше, чем он сказал.

— Двоится, — спросила она однажды за ужином, не подымая глаз от миски. — В глазах двоится? Будто за всякой вещью — другая вещь?

Ждан отложил ложку.

— Откуда знаешь?

— Знаю. — Старуха помолчала. — Это к тебе изнанка лезет, родимый. У всякого человека есть в глазу заслонка — чтоб не видеть того, чего видеть не надо, не сойти с ума. У тебя её сроду нет. Заколотили тебе её при рождении наглухо? — нет, наоборот, дверь нараспашку оставили. Вот и сквозит.

— Это плохо?

— Это цена, — сказала Несвета. И больше не объяснила.

Цену он узнал сам, к концу той осени.

Дар был не даровой. За каждый раз, когда Ждан смотрел на изнанку — по-настоящему смотрел, не отводя, разбирая, что за тень и чья, — он чем-то платил. Сначала думал — устаёт. Посмотрит долго на водяное лицо в колодце, разберёт, что это давний утопленник, дед нынешнего бондаря, — и потом полдня ходит выжатый, с гудящей головой, и спит как убитый. А после заметил хуже: память стала уходить. Не вся — клочьями. Он вдруг переставал помнить, как звали его собаку, что сдохла прошлой зимой. Забывал лицо матери — Лукерья хворала, ходила к ним редко, и однажды Ждан с ужасом понял, что не может вспомнить, какие у неё глаза. Изнанка, открываясь ему, забирала взамен куски его собственной, лицевой жизни. Будто торговалась: ты мне — взгляд, я тебе — дырку в памяти.

Он рассказал Несвете. Старуха слушала, поджав губы, и лицо у неё делалось всё темнее.

— Не смотри помногу, — сказала она наконец. — Слышишь? Углядел тень — отвернись. Не разбирай, кто да зачем. Любопытство тебя сожрёт, родимый, оно тебя раньше всякой нечисти сожрёт. Память — это кто ты есть. Растеряешь память — останется пустая лодка. А пустую лодку, — она запнулась, — всякий займёт, кому надо. Понял?

— Понял, — сказал Ждан.

Он не понял. То есть слова понял, а нутром — нет. Потому что нутро тянуло смотреть. Изнанка была страшная, но честная: там никто не притворялся, не сторонился его, не сплёвывал через плечо. Там его, наоборот, узнавали. И это — что его где-то узнают и ждут — было сладко мальчишке, которого в родной деревне обходили, как падаль.

В тот туманный день он нарушил наказ.

Туман снова лёг полосами, как тем летом, и Ждан, идучи берегом, вошёл в одну такую полосу нарочно — проверить. Внутри было тихо и бело, и плеск под ухом, и он стоял, ждал. И дождался: туман перед ним сгустился, и проступила в нём не одна тень — много. Целая толпа. Они стояли в воде, рядами, уходя в белизну, сколько хватало глаза, — мужики, бабы, дети, старики, в одеждах разных времён, иные в таких, каких Ждан и не видывал. Все мокрые. Все молчащие. Все смотрели на него.

И все — он понял это вдруг, и от этого по спине прошёл холод, — все были на одно лицо. Не похожи — одинаковы. Будто это не разные люди, а один кто-то надел разом сотню чужих лиц и глядел из-под всех сразу.

— Кто ты? — спросил Ждан. Шёпотом. Забыв всё, чему учила Несвета.

Толпа не ответила словами. Но в голове у мальчика, в самой кости, шевельнулось — не голос, а тяжесть, медленная, придонная, как ил поднимается со дна, если ткнуть веслом:

«Я тот, кого ты держишь. А ты — тот, кто меня держит. Сними. Устал ведь держать-то. Сними — и отдохнёшь».

Ждан попятился. Нога ушла в воду, он оступился, упал на руки в холодную муть, и боль от этого — обыкновенная, живая боль ободранных ладоней — вернула его. Он вскочил, вырвался из полосы тумана на чистое, и бежал до самой избы, не оглядываясь, и в груди колотилось так, что больно.

А когда добежал — не вспомнил зачем.

Стоял у порога, мокрый, в крови, с колотящимся сердцем, и не мог взять в толк, отчего он бежал и что было там, в тумане. Помнил белое. Помнил тяжесть в голове. А что сказала тяжесть — выело начисто, как языком слизало.

Несвета выскочила, втащила его в избу, ощупала, отпоила. Допытывалась — он не мог рассказать, потому что не помнил. И только когда старуха, уже за полночь, достала из укладки свой холщовый мешочек и вынула камень, чтобы по нему проверить, как далеко зашло, — Ждан, глянув на Алатырь, вдруг сказал, сам не зная откуда:

— Сними. Устал ведь.

И осёкся. И посмотрел на старуху испуганно — потому что это были не его слова. Он их не думал. Они сами вышли, чужие, через его рот, как вода через прорванную плотину.

Несвета побелела. Зажала камень в кулаке. И впервые за восемь лет Ждан увидел на её лице не строгость, не заботу, а голый, неприкрытый страх.

— Оно с тобой говорит, — сказала она тихо. — Уже говорит. Через тебя.

Она схватила его за плечи, встряхнула, заглянула в чёрные глаза — туда, где на самом дне горел тот неугасимый огонёк.

— Слушай меня. Завтра пойдём к камню. К ивовому. Покажу тебе всё, родимый. Хватит прятать — поздно прятать. Будешь знать, что несёшь. Может, хоть знание удержит тебя там, где любовь моя уже не держит.

Озеро за стеной в ту ночь не шумело. Оно молчало — довольное, как молчит тот, кто наконец сказал нужное слово нужному уху и теперь ждёт, когда оно прорастёт.

Глава 6

Худой год

Худой год не спрашивает, кто виноват. Худой год сам назначит виноватого — был бы под рукой.

Тот год в Заречье запомнили надолго. Звали его потом — Жданов год, и звали не к добру.

Началось с рыбы. По весне сети стали выходить пустые — не то чтобы вовсе без улова, а с гнильцой: вытащат, а в мотне снулая плотва, мягкая, вонючая, с белёсыми бельмами на глазах, будто месяц как сдохла, хоть час назад играла. Рыбаки крестились, выбрасывали, забрасывали снова — и снова тащили тухлятину. Озеро, кормившее Заречье испокон, словно прокисло изнутри.

Потом пал скот. Не весь — а как-то выборочно, со смыслом, отчего было ещё страшнее: у одного двора корова падёт, а у соседнего стоит как ни в чём. Падали тихо: вечером здоровая, утром лежит, остылая, и из открытых глаз течёт тёмное, не похожее на слёзы.

А к Купале занемогли дети.

Хворь была чудная. Ребёнок делался вял, сонлив, переставал играть, садился у воды и сидел, глядя на озеро, часами, и не дозваться. Спрашивали — отвечал невпопад, тихо, будто прислушивался к чему-то под водой. Двое к осени так и ушли — не от жара, не от живота, а просто заснули и не проснулись, с улыбкой, повёрнутые лицом к озеру. Их схоронили на горке, подальше от берега, и батюшка из Ростова — новый, молодой, Прокопий-то уж помер — отслужил наспех и уехал, и видно было, что и ему здесь не по себе.

И Заречье, как всякая деревня в худой год, стало искать виноватого.

Долго искать не пришлось. Виноватый жил на отшибе, в бабкиной избе, ходил один, ни с кем не водился и глядел чёрными глазами в землю. Озёрный. Меченый. Тот, кого восемь лет назад не дали утопить.

— Я ж говорил, — сказал Гаврила-кузнец. Постарел кузнец, обрюзг, схоронил в тот год внука — одного из тех, что заснули. — Я ж тогда говорил: верните озеру озёрное. Не послушали старую ведьму. Вот и жрёт нас теперь — по дитяти, по корове. А он сидит, выкормыш, целёхонек. На нём ни хвори, ни горя.

Это была правда, и оттого она жгла. Ждан и впрямь не болел. Среди мора, среди дохлой рыбы и спящих детей он один ходил здоровый — бледный, тихий, но здоровый, — и это в глазах Заречья было не милостью, а уликой.

К Несвете пришли о Спасе. Пришли толпой, как тогда, восемь лет назад, — только теперь без верёвки, а с топорами и вилами, и впереди не кузнец даже, а бабы, осиротевшие матери, и бабья эта ярость была пострашнее мужичьей.