Кровавый навет

Совсем ослабев из-за непрестанного кровотечения, она прислонилась к церковной стене, стараясь унять одышку, как вдруг тишину нарушил тихий щелчок.

Она принялась изо всех сил всматриваться в непроглядную черноту, однако разглядеть что-либо не было никакой возможности. Сумрак был до того непроглядным, что она не различала даже себя самое.

Щелчок повторился.

Непроницаемая тьма слепила глаза, от страха перехватывало дыхание, сердце готово было выскочить из груди. Она прислушалась, однако не уловила никаких посторонних звуков. Были слышны только глухие проклятия, доносившиеся из таверн Аточи, да пронзительный визг крыс, с радостью припадавших к бесчисленным зловонным ручейкам, что текли по мадридским мостовым.

– Хватит воображать Бог весть что, Луиса, – процедила она сквозь зубы. – Будь спокойна, никто за тобой не гонится, так что возьми себя в руки и ступай в лазарет.

Однако вскоре она убедилась, что ее опасения были вполне обоснованными.

Она уже собралась оторваться от церковной стены и вернуться на Аточу, когда дорогу ей преградили двое рослых людей. Луиса в испуге развернулась, пытаясь спастись бегством, но два других незнакомца отрезали ей путь к отступлению.

В полумраке она услышала щелчок огнива и при свете тусклого огонька увидела, что ее окружили четверо мужчин, на вид военные: бургундский крест, густые усы, широкополые шляпы, едва различимые под пышными перьями.

Луиса онемела от страха. Защитники отечества внушали обычным гражданам животный ужас. Война отравила солдат[7], и, хотя вокруг них были уже не поля Фландрии, а мирный город, они занимались привычным делом: убивали мужчин и насиловали женщин.

– Кто это у нас тут, приятели? – воскликнул один молодчик, лениво пожевывая табак. – Лопни мои глаза, да это знойная шлюшка, которой не терпится доставить нам удовольствие.

– Я не шлюшка, шут гороховый, – с ненавистью выпалила Луиса. – Отойдите, или я закричу.

– Именно что закричите, сеньорита, – подтвердил другой с беззубой улыбкой. – Да так, что вас услышат даже ангелы на небесах.

Он без церемоний схватил ее за руки и развернул лицом к третьему субъекту, который, как показалось Луисе, чином был выше прочих, поскольку носил мундир и его торс от плеча до пояса пересекала красная лента. Ей не удалось разглядеть лица: из-под широких полей шляпы выглядывали только напомаженные кончики густых усов.

– Сержант Сальседо, вам, как командиру отряда, выпала честь открыть вечер, – объявил беззубый.

– Отпустите меня! – возмутилась Луиса. – Я только что родила, ублюдок. Моя истерзанная плоть не доставит вам ни малейшего удовольствия.

– И кого же вы родили? – поинтересовался беззубый, обнюхивая ее. – От вас так воняет, как будто вы разрешились выводком поросят.

Молодчик, державший фонарь, поставил его на землю и захохотал. На нем был красный солдатский плащ, с лацкана же свисало странное украшение – пряди волос; на поясе поблескивала золотом рукоять сабли, а на голове красовалась шляпа, увенчанная синими перьями.

Желая поучаствовать в забаве, он снял перчатки, и Луиса заметила, что его правая рука представляет собой покалеченную культю, а большой палец неряшливо к ней пришит.

– Маркес, гаси фонарь, развлекаться лучше в тени, – посоветовал ему первый, жевавший табак. – Если появится ночной патруль, начнется драка, но сейчас я предпочел бы обнажить свой уд, а не бискайскую саблю.

– В темноте мы не сможем созерцать лица нимфы, когда он вонзится в нее, – возразил хохотун. – Неужто вы этого хотите? Я – нет. Я был пикинером терций[8], приятель, а пикинер любит наблюдать за своей пикой.

– Маркес прав, – согласился Сальседо. – К тому же в такую бурю альгвасилы вряд ли патрулируют город. Готов поспорить, что большинство их опорожняют свои седельные сумки в колодце какой-нибудь красотки.

– Последуем же примеру старших по званию и опорожним наши сумки в колодце этой шлюхи, – похотливо осклабился Маркес.

Луиса прислушивалась к разговору, стараясь подавить ужас и в то же время ища способ ускользнуть. Но надежды не было: молодчики, державшие ее и постепенно сжимавшие кольцо, пресекли бы любые попытки к бегству.

Внезапно они сорвали с Луисы накидку, лиф, сорочку и принялись тискать ее.

– Уберите руки и уважьте мою честь, жалкие негодяи! – воскликнула она, дрожа от холода, гнева и стыда.

– Если вы понесли, честь ваша и так уже запятнана, а запятнанная честь не подлежит уважению, – презрительно бросил Сальседо. – Вы даже не изволили спрятаться. Напротив, открыто блуждаете по улицам, а блуждающая дама – жаждущая дама. Да и на что вам жаловаться? Чувствуйте себя избранной: вы принесете облегчение четверым защитникам отечества.

– Это так вы защищаете наше отечество? Это так вы защищаете бургундский крест? По какому праву вы носите эмблему испанской армии, унижая жителей страны?

Уязвленный Сальседо снял шляпу и показал шрам, пересекавший лоб и проходивший точно по левому глазу.

– По такому праву, что я отмечен следами многолетних бедствий, которые выносил, дабы истребить отступников, и все для того, чтобы однажды Бог отступился от меня; по такому праву, что я остался калекой, служа неблагодарной стране, которая лишила меня достойной пенсии. Это право порождено злобой, которая сочится из моей израненной души, ибо я отдал все ради тех, кто этого не заслуживал. Вот и рассуди, достаточно ли у меня прав, наглая сучка!

– Неужели вы действительно думаете, что былые сражения и рассеченное веко дают вам право творить беззаконие? Раз так, я не удивлена, что Бог отступился от вас. И без колебаний сделает это снова, когда вы будете давать отчет на Страшном суде. Вы не успеете закончить со своими жалкими оправданиями, как отправитесь прямиком в ад.

– В аду я уже побывал, отправившись на фронт, – возразил Сальседо. – Уверяю вас, по сравнению с ним владения Вельзевула покажутся мне Эдемом. Посмотрим, однако, что вы скажете об аде, в который вот-вот угодите.

Не дожидаясь ответа, он ударил Луису с такой силой, что та рухнула на землю. Затем наступил ей на голову и ткнул лицом в ледяной фекальный ручеек, струившийся в середине улицы. Испытывая непреодолимую потребность глотнуть воздуха, Луиса открыла рот и сделала вдох, но рот наполнился вонючей жижей, и ее стошнило от омерзения. Едва не захлебнувшись, она принялась извиваться, пытаясь высвободить голову из западни.

Беззубый схватил ее за волосы и оттащил на обочину, где было больше снега. Затем перевернул лицом вверх, задрал юбку и стиснул запястья, в то время как Сальседо стянул с нее чулки и улегся сверху. Его зловонное дыхание вызвало у Луисы новый рвотный спазм, приставленный к щеке нож – судорогу ужаса, а гнусный голос, шипевший ей в ухо, – приступ отчаяния.

– Как только издашь звук, отличный от стонов удовольствия, я вышибу тебе глаз, клянусь честью. Станешь такой же калекой, как и я, и поразмыслишь о том, имею ли я право обходиться с жителями Испании так же, как Испания обошлась со мной.

– Ваша честь не достойна даже того, чтобы клясться Люцифером, проклятый трус! – взвизгнула Луиса и плюнула ему в лицо.

– Сейчас ты узнаешь, каковы размеры моей чести, сука, – прорычал Сальседо и, яростно подавшись вперед, начал свое дело.

Вторжение разорвало ее внутренности, и без того воспаленные после родов, и Луиса забилась в конвульсиях. Она хотела кричать, но железные руки зажимали ей рот; хотела лежать неподвижно, ожидая окончания экзекуции, но ритмичные удары сотрясали все ее тело; хотела заплакать, но страх иссушил ей глаза.

И она их закрыла.

Она закрыла глаза, чтобы не видеть губительного танца, который исполнял на ней этот зверь; перестала слушать, чтобы до нее не доносились отвратительное пыхтение, непристойные шутки и хохот; перестала думать в надежде забыть о том, что кошмар только начинается; перестала чувствовать, не желая мучиться стыдом за то, что ее принудили участвовать в отвратительном ритуале.

Он заперла ворота восприятия и едва догадывалась о том, что происходит. Казалось, что оплеванное тело больше не принадлежит ей, что острая боль пронзает чужую плоть. Она вообразила, что оказалась в другом месте. Дома. Рядом с отцом и матерью. Течет привычная, мирная жизнь. Вдали от невзгод. Вдали от холода, голода, тьмы. Вдали от смерти, которая, притаившись в глубине всей этой черноты, пристально, с презрительным равнодушием следит за ней, приготовив саван, который она развернет, когда захочет, как захочет и если захочет.

Но отчаянная попытка отрешиться от всего не увенчалась успехом, действительность настойчиво прорывалась сквозь успокаивающие видения, овладевая всеми пятью ее чувствами и заставляя остро переживать каждый удар, каждый стон, каждое похабное замечание, каждый смешок, каждую подробность ужасающей сцены…

– Очередь за следующим, – наконец объявил Сальседо.

– Как ощущения, сержант? – спросил Маркес.

– Ничего выдающегося. Тощий язык потеряется в столь обширном колоколе. Должно быть, в него звонил целый легион. Она изношена сильнее, чем рваный башмак.

Скрючившись, как зародыш, Луиса рыдала.

– Не печалься, котенок, – усмехнулся Сальседо. – Несмотря ни на что, ты меня насытила. А теперь насытишь моих друзей. Даже если в твоем дупле поместится целая армия, каждый из нас обладает весьма солидным орудием, и мы сумеем найти сучок, который можно подшлифовать.

– В сторону, сержант, – приказал беззубый. – Сейчас я научу эту кобылку, как потрафить жеребцу.

И тут на Луису обрушился ад, обещанный Сальседо.

Ей показалось, что унижение, избиение и насилие продолжались целую вечность. Один раз, два раза, три. Множество раз.

Она пыталась отключиться, но сознание оставалось ясным, и ей пришлось претерпеть все мучения сполна.

Когда же Провидение сжалилось над ней и сознание стало мутнеть, злодеи наконец-то пресытились ею.

– Задание выполнено, господа, – объявил Сальседо, оправляя одежду. – Дама нас не забудет.

– Если так, плохо дело, – возразил беззубый. – Паршивка знает наши имена и как мы выглядим. А раз так, она может нажаловаться на нас и доставить нам неприятности. Лучше ее прикончить.

– Предоставьте это дело мне, – подал голос Маркес, и охваченная агонией Луиса затрепетала, предчувствуя завершение злополучного ритуала. – Пора мне украсить свой пантеон останками еще одной почившей души. Пусть они и дальше меня защищают.

– Проклятый варвар! – усмехнулся любитель табака. – Это ж надо такое выдумать – среза́ть прядь волос у каждой отодранной сучки, прежде чем отправить ее к праотцам. Хозяйки этих патл не станут тебя защищать, – наоборот, они ежедневно устраивают шабаш, чтобы тебя изничтожить!

– Что ты несешь, болтун? – возразил Маркес. – Десятки сивилл сегодня населяют небеса, насладившись моей пикой и испустив дух от наслаждения. Лучшего способа околеть даже вообразить невозможно, вот они и заботятся обо мне. Раньше я собирал пряди в память о тех, кто выдержал мои ласки и даже умолял продолжать, но их было слишком много, и теперь я довольствуюсь волосами павших в бою.

– У тебя от войны прохудилась башка, приятель, – пошутил Сальседо. – Хватит молоть чепуху и поторопись. Пора убираться отсюда.

Маркес достал клинок, отрезал у Луисы прядь волос и нацепил на лацкан плаща. Затем по-волчьему взвыл и вонзил острие в ее грудь.

Луиса вздрогнула.

Тьма под сомкнутыми веками озарилась ослепительной вспышкой, и она услышала громоподобный треск: это был хруст ломающихся ребер. Затем хлынул ливень – ливень воспоминаний. Она вспоминала чудесные дни, предшествовавшие наступлению вечной ночи, рождение сына, барабан Инклусы, образок Кармельской Богоматери, брата Бенито, настаивавшего на том, чтобы отвести ее в больницу, свои молитвы к небесам о ниспослании черного ангела. После бури наступило затишье, а вместе с ним пришли размышления.

«Похоже, монах и впрямь переусердствовал в молитвах, – думала она, пока река жизни вытекала у нее из груди и делала снег алым. – По его просьбе Всевышний послал мне не одного, а четверых черных ангелов».

Клинок не только пронзил ее тело. Он перемолол страх смерти и инстинктивное стремление к спасению, которые вынудили ее отправиться в лазарет, даже несмотря на опасность оказаться в Галере. Она не сожалела о печальном исходе. Наоборот. Впервые за долгое время она почувствовала, что благодарна Богу. Воистину, ее путь был слишком мучительным, пора и отдохнуть.

Оставив Диего в приюте, Алонсо как обезумевший ринулся в никуда, надеясь избавиться от горя и чувства вины, опустошавших его. Подобно жертве, спасающейся от хищника, он пронесся через Пуэрта-дель-Соль, добежал до улицы Карретас и свернул на Уэртас. Потом, задыхаясь от быстрого бега, остановился у стен церкви Сан-Себастьян, чтобы прийти в себя.

Он присел на корточки, пытаясь отдышаться, как вдруг из темноты донесся слабый жалобный стон. Насторожившись, он всмотрелся в черноту и увидел тени, устремившиеся к Аточе. Стон повторился. Снова вглядевшись во тьму, он уловил чуть заметное движение на земле, понял, что кому-то может понадобиться помощь, достал из кармана ропильи фитиль, поднес его к свече, теплившейся посреди угловой ниши в стене, и, как только фитиль занялся, углубился в переулок. Вскоре он обнаружил женщину – истерзанную, обнаженную и тяжело раненную. Охваченный ужасом, он поспешил прикрыть ее.

– Благословенный Боже! Кто сделал это с вами?

– Солдаты терций, – пробормотала Луиса, все еще сохранявшая ясность сознания.

Алонсо нахмурился. Голос был хриплым и невнятным, и все же он казался знакомым. Где он слышал его раньше?

– Сержант Сальседо, – с трудом пробормотала Луиса, захлебываясь кровавым кашлем. – У него нет левого глаза. Рядовой Маркес. У этого вместо правой руки культя с пришитым большим пальцем. Шляпа с синими перьями и красный плащ, с которого свисают пряди волос. Он отсекает их у несчастных, которых насилует и убивает. Двух других я едва разглядела. Сообщите альгвасилам. Пусть они заплатят за это бесчестье.

– К сожалению, я не могу исполнить вашу просьбу, сеньора. Я не в ладу со слугами закона.

– Тогда разыщите их сами. Умоляю вас. Я не успокоюсь, пока эти звери не искупят свой грех.

– Подождите! – перебил ее Алонсо, наконец узнавший женщину. – Вы случайно не Луиса? Та, что вела беседу со священником из Дозора хлеба и яиц? Вы отнесли дитя в Инклусу, а он пытался вас отговорить.

Обескровленная Луиса не имела сил ответить и лишь утвердительно шевельнула головой. Тем не менее она почувствовала огромное облегчение, вспомнив о своем малыше и о счастливой мысли положить его в барабан. Как хорошо, что она решилась на это! Если бы малыш остался при ней, эти подонки убили бы и его. Конечно, отказ от сына принес мучительные угрызения совести, но отныне она гордилась тем, что за одну-единственную ночь дважды подарила ему жизнь.

– Я отнесу вас в лазарет! – воскликнул Алонсо, не обращая внимания на ее возражения. – А когда вы поправитесь, мы вместе вернемся в Инклусу: вы за сыном, а я за братом. Я оставил его там же, и совесть не дает мне покоя.

Луиса ответила не сразу. Она хотела напоследок сказать о Габриэле и ради этого самоотверженно отбивала атаки Безносой, чтобы продержаться еще чуть-чуть, чтобы умереть мгновением позже.

– Мое время истекло, – сумела произнести она дрожащим голосом. – Когда вы вернетесь в приют за братом, найдите моего сына. Его зовут Габриэль Гонсалес. Скажите, что я подарила ему свою последнюю улыбку, самую нежную на свете. Скажите, что я обожала его с первого мгновения, когда он пришел в этот мир, и во имя любви отдала монашкам. Скажите, что я никогда не покину его и всегда буду защищать. Умоляю, окажите мне эту услугу!

– Не беспокойтесь. Я разыщу Габриэля и расскажу ему о вас. Обещаю.

– И не забывайте о Маркесе и Сальседо.

– Конечно, – пробормотал Алонсо, сжав зубы. – Их я тоже разыщу и напомню им о вас. Я найду способ смыть оскорбление и доставить вечный покой вашей душе. Даю слово.

– Теперь мне намного лучше, – прошептала Луиса. – Да благословит вас Бог.

Затем она закрыла глаза и больше их не открывала. Ей не пришлось справляться со страшным испытанием в одиночку. Рядом сидел юноша, поклявшийся отомстить за нее, найти ее сына и рассказать ему о ней.

Это облегчило невыносимую тяжесть смерти.