Госпожа Туманова. Коллекция проклятий

Глава 18

Морозный воздух после душной залы и тяжёлого чаепития показался мне чистейшим спасительным нектаром. Я глубоко вдохнула, чувствуя, как холод обжигает лёгкие, и в который раз за последние дни поймала себя на ощущении восторга от собственной зоркости. Раньше мир для меня был подёрнут мягкой дымкой, контуры домов и лиц расплывались, заставляя вечно щуриться или поправлять привычную тяжесть очков на переносице. Теперь же Петербург предстал передо мной в своей беспощадной, почти хирургической точности.Мы неспешно пошли по Моховой в сторону Невского. Я видела каждую трещинку на гранитном цоколе особняков. Стежки на дорогой шинели проходящего мимо чиновника и каждую зазубринку на обледенелой мостовой. Мир стал пугающе чётким. Без очков я чувствовала себя беззащитной и одновременно всемогущей, словно с моих глаз сняли не линзы, а плотную завесу.

Жаргал шёл чуть позади. Его фигура в новом сюртуке казалась монолитом. Я видела, как ходят желваки на его скулах и как внимательно, почти по-звериному он следит за каждой тенью в подворотнях. Его присутствие дарило странное спокойствие: среди этого яркого, слишком детального мира он был моей единственной надёжной точкой опоры.

Чем ближе мы подходили к Невскому проспекту, тем гуще становились звуки. К запаху печного дыма примешивался аромат дорогих духов, свежих газет и копоти газовых фонарей. Грохот экипажей по булыжной мостовой отдавался в моих ушах мелкой дрожью. А на границе слуха я уже начинала различать тот самый «фоновый шум» большого города.

И вот, наконец, перед нами распахнулся Невский. Ослепительный, шумный, бурлящий. Поток людей и экипажей казался живым организмом. Я замерла на мгновение, поражённая тем, как много информации теперь обрушивается на меня: я видела блеск пуговиц на мундирах за сотню шагов, замечала мимолётное выражение страха или алчности на лицах прохожих. Город больше не мог спрятаться от меня за туманом.

Мы почти дошли до набережной, где ледяная твердь камней Невского встречается с холодным дыханием воды. Грохот карет и гомон толпы здесь сливались в единый гул. Но вдруг сквозь этот хаос мой слух зацепился за нечто инородное. Это был тонкий противный звук, похожий на то, как кто-то с жадностью допивает остатки напитка через соломинку, втягивая воздух с пустым хлюпаньем.

Звук шёл от одинокой фигурки у самого парапета. Девушка в простеньком пальтишке, из-под которого виднелся подол крестьянского платья, застыла, глядя на тёмные, подёрнутые льдом воды Невы. Благодаря кратковременной оттепели проталины у берега зияли своими тёмными глазницами, образуя чёрные круги на белоснежном полотне. Со спины она казалась совсем юной: тонкая шея, хрупкие плечи, русая коса, выбившаяся из-под платка. Мы уже миновали её, когда я, ведо́мая нехорошим предчувствием, обернулась.В этот миг она тоже повернула голову. На меня взглянули глаза, полные невыносимой муки, и обрамлены они были сетью глубоких старческих морщин. Кожа, дряблая и землистая, свисала с её скул, а рот был скорбно опущен, как у глубокой старухи. Это несоответствие юного тела и дряхлого лица ударило меня под дых.

— Господи помилуй... — прошептала она, быстро перекрестилась дрожащей рукой и, рванувшись вперёд, начала перебрасывать ногу через холодный чугун перил.— Жаргал, смотри! — вскрикнула я, указывая назад.Мой спутник среагировал мгновенно, словно только и ждал команды. Он сорвался с места, в два мощных прыжка преодолел разделявшее их расстояние и, когда девушка уже готова была соскользнуть в ледяную бездну, обхватил её за талию. Его огромные ладони почти сомкнулись на хрупком теле. Он легко, как пушинку, переставил девчушку обратно на тротуар, подальше от края. Я приблизилась.

Девица не сопротивлялась. Она замерла в руках спасителя и закрыла лицо ладонями, заходясь в надрывном плаче, который больше походил на хрип. А тот звук: тошнотворное присасывание – стал громче, прямо здесь, рядом со мной.

Я подошла вплотную, чувствуя, как от Невы тянет могильным холодом, а от самой души – невыносимой пыльной горечью старости. Положив руку на её вздрагивающее плечо, я негромко, но твёрдо начала читать молитву.

«Владыко Господи, милостивый и человеколюбивый, призри на рабу Твою сию, в пучину уныния и отчаяния впадшую. Утиши бурю помышлений её злых, отжени от неё духа-губителя, ищущего поглотить душу её. Огради её светом Твоим, да не коснётся её мрак вечный. Даруй ей силу претерпеть скорбь временную и помилуй её, яко Благ и Человеколюбец. Аминь».

С каждым словом тот мерзкий хлюпающий звук, что я слышала мгновением ранее, начал затихать, превращаясь в едва различимое шипение. Девушка под моими пальцами перестала содрогаться в конвульсиях и как-то разом обмякла, её дыхание стало ровнее.

— Как тебя зовут? — спросила я, стараясь, чтобы мой голос звучал максимально спокойно и буднично, возвращая юницу в реальность из того кошмара, в котором та пребывала.

Она медленно отняла руки от лица, и я снова увидела эту жуткую маску: глаза восемнадцатилетней девушки, теряющиеся в нависающих веках и бороздах морщин.

— Маняша я... — прохрипела она, и голос оказался под стать лицу: надтреснутый и слабый. — Барыня... Она сказала, что я из неё всю кровь выпила своей красотой... И теперь я сама иссохну. И вот... Сохну, матушка. С каждым часом всё старше становлюсь. Помогите... Или дайте умереть: мочи нет на себя в зеркало глядеть.

Жаргал, всё ещё придерживая страдалицу за плечи, вопросительно посмотрел на меня. Чутьё явно подсказывало ему, что это не просто болезнь, а нечто «заразное» в духовном плане.

— Тише, милая, тише... — я обняла её за плечи, чувствуя, как под пальцами проступают острые ключицы. От неё пахло чем-то затхлым, пыльным, словно из заброшенного склепа.

Я вскинула руку, ловя взгляд извозчика, проезжавшего мимо на щегольской пролётке.

— Сюда! Живо! — приказала я тоном, не терпящим возражений.

Жаргал почти внёс Маняшу в экипаж. Мы усадили её между собой. Я прижала девушку к своему боку, пытаясь согреть своим теплом и одновременно закрыть от холодного петербургского ветра, который теперь казался мне особенно враждебным.

Пока лошади цокали по мостовой, возвращая нас к дому на Шпалерной, я не сводила с несчастной глаз. И видела, как в такт тому самому звуку – невидимому «посасыванию», который я продолжала слышать, на её лбу пролегает новая складка. Время буквально вытекало из неё, словно вода сквозь пальцы.

— Быстрее, — бросила я извозчику, и Жаргал, поняв меня без слов, рявкнул на кучера так, что тот немедленно стеганул лошадей.

Когда мы затормозили у парадного, я уже знала: медлить нельзя ни минуты. Мы буквально пролетели мимо ошеломлённой Евдокии, которая только и успела всплеснуть руками, увидев «старуху» в объятиях Жаргала.

— В кабинет! — скомандовала я. — И заприте двери. Никого не впускать, пока я не позову.

Я зажгла свечу и лихорадочно листала записи отца Сергия, пока не наткнулась на нужную страницу с пометкой «О крадниках жизни». Почерк старца в этом месте становился рваным и плохо читаемым.

— Жаргал, держи её за плечи крепко, — скомандовала я, выхватывая из саквояжа архивную иглу с пожелтевшей костяной рукоятью. — Чтобы ни звука, ни движения. Маняша, смотри на меня! Не в воду, не в тени – только на меня!

Я поставила перед ней серебряную чашу с водой. В тусклом свете кабинета я отчётливо видела то, чего не заметил бы обычный глаз: от темени Маняши в сторону окна тянулся едва заметный вибрирующий серый жгут. Он пульсировал в такт тому самому хлюпающему звуку, который становился всё громче. Кто-то на другом конце этого жгута с жадностью пил её годы.

Я заговорила, и мой голос, обычно мягкий, обрёл металлическую силу:

— Именем Того, Кто сотворил Свет и Тьму, по праву Стража и властью данной, я взываю к правде! Чьё – вернись к чьему! Живое – останься с живым. Пресекаю нить невидимую, рву связь беззаконную!

Я резко замахнулась иглой, но целилась не в плоть, а в пространство над головой девушки, там, где дрожал серый жгут. Остриё с силой рассекло воздух. Раздался резкий, почти физический звук лопнувшей струны, а следом – тихий захлёбывающийся вскрик, донёсшийся будто бы издалека, с другого конца города.Серый жгут вспыхнул и рассы́пался пеплом, не долетев до пола. Я ткнула иглой в заговорённую шкатулку, запечатала её свечой и тут же плеснула водой из чаши в лицо девчушки.

— Отойди! — крикнула я тьме, которая на мгновение сгустилась в углах кабинета.

Маняша глубоко, со свистом вдохнула, её тело выгнулось дугой в руках Жаргала. Затем она лишившись сил, затихла. Я замерла, вглядываясь в её черты. На моих глазах, теперь я видела это с пугающей чёткостью, глубокие борозды на её лбу начали разглаживаться, словно невидимый утюг прошёлся по мятой ткани. Кожа из пергаментно-жёлтой становилась мертвенно-бледной, но уже гладкой. Старость отступала, возвращая Маняше её годы, хоть и оставляя на лице печать пережитого ужаса.

Хлюпающий звук стих. В кабинете воцарилась тяжёлая ватная тишина. Я не могла оторвать взгляда от этого преображения. Серая, словно припорошённая пеплом кожа наливалась здоровым румянцем, начиная от скул и расползаясь к щекам. А затем, словно кто-то невидимой кистью расставлял крохотные золотые капельки: по переносице и щекам высыпали веснушки. Они появлялись одна за другой, как звёзды на вечернем небе, превращая измождённое старческое лицо в круглое милое личико деревенской девушки.

Маняша моргнула, сначала медленно, растерянно, а потом быстро-быстро, будто проверяя, что глаза её слушаются. Она подняла руки к лицу, ощупала щёки, потом посмотрела на свои ладони – молодые, с гладкой кожей.

— Барыня... — прошептала она, и голос её зазвучал совсем по-другому, звонко и чисто, — Что... что со мной было?— Всё прошло, милая, — сказала я мягко.Девушка сделала неуверенный шаг, словно проверяя, не рассыплется ли её новое молодое тело от движения. Убедившись, что силы вернулись, она вдруг всхлипнула. Прежде чем я успела её остановить, она легко, быстро опустилась прямо на колени.

— Барынька, милая, спасительница! — запричитала она, припадая лбом к моим ногам. — Не гоните, молю! Куда мне идти? К той ведьме-то вернусь – загрызёт, до капли выпьет... Уж лучше я вам до самого гроба служить буду: полы мыть, пыль протирать, хоть в ногах спать лягу! Только не отдавайте меня обратно…

Её плечи сотрясались от рыданий, и я видела, как по дорогому ковру расплываются тёмные пятна от её слёз. Я подняла глаза на Жаргала. Он стоял у окна, неподвижный, как изваяние, но во взгляде я прочитала редкое для него одобрение. Бурят едва заметно кивнул, словно подтверждая: «Наш человек, надо брать.».

Я тяжело вздохнула, чувствуя, как внутри разливается тёплое спокойствие.

— Ну, полно, полно тебе, — я мягко положила руку на голову коленопреклонённой, чувствуя мягкость её волос, лишённых теперь старческой сухости. — Встань. В моём доме не стоят на коленях.

— Жаргал, проводи девушку в людскую, — распорядилась я. — Скажи, что она остаётся у нас. Пусть Евдокия её отмоет, накормит и найдёт приличное платье. Нам не помешают лишние руки. А Победоносцеву я сама всё объясню.

Когда дверь за ними закрылась, кабинет погрузился в тишину. Я подошла к окну и взглянула на вечерний Петербург. Почему-то мелькнула мысль, что освобождение Маняши от проклятия связано с чем-то зловещим. Надо записать…

Глава 19

Я села в кресло, ощущая, как дрожат пальцы. Откат после схватки с «крадником» накрыл меня, словно холодная волна, забирая последние капли тепла. Но времени на отдых не оставалось. Пока я помнила все события, нужно было их задокументировать и написать отчёт. Взяв чистый лист, я решительно пододвинула к себе бронзовую чернильницу.

Перо сухо скрипнуло, вгрызаясь в бумагу. «Ваше Высокопревосходительство, довожу до вашего сведения инцидент, произошедший сегодня на Николаевском мосту...».

Слова ложились ровно. Я намеренно чеканила сухой канцелярский слог, подавляя в себе дрожь. Подробно, шаг за шагом, я фиксировала структуру «серого жгута» и пугающее физическое преображение девушки. Это был уже не просто рапорт: передо мной лежал протокол вскрытия аномалии, написанный рукой эксперта.

В дверь негромко, но отчётливо постучали.— Барыня, архивные папки из канцелярии доставили, — Степан внёс две тяжёлые стопки, перевязанные грубой бечевой. От них пахнуло подвальной сыростью и старой кожей. — Куда прикажете?

— На край стола, Степан, — я не поднимала глаз от письма. — Попроси Евдокию приготовить чаю. Сладкого и покрепче.

Не успела за слугой закрыться дверь, как в прихожей раздался требовательный резкий звонок. Я замерла, так и не донеся пера до чернильницы. Слишком много гостей и событий для одного дня. Через минуту Степан вернулся, и вид у него был по-настоящему озадаченный.

— Барыня, подполковник Соколов пожаловали. Говорят, дело срочное, не терпящее отлагательства.

Я медленно выдохнула и прикрыла неоконченный рапорт чистой промокашкой. Соколов. Мой непосредственный начальник.

«Ну что же, видимо, покой нам только снится.», — пробурчала я себе под нос, чувствуя, как усталость сменяется глухим раздражением.

«Обживайтесь, Полина Андреевна, — мысленно передразнила я вкрадчивый голос Победоносцева. — Подполковник навестит вас в ближайшие дни.». Гляди-ка, как оперативно работают: и архив притащили, и начальство уже на пороге.

— Проводи господина в гостиную, — распорядилась я, вставая и поправляя кружевные манжеты. — И позови Жаргала. Мне нужно, чтобы он был рядом.

Мы вошли в гостиную, где в неярком свете керосиновых ламп уже ждал гость. При виде нас он легко поднялся из глубокого кресла, и я невольно зафиксировала взглядом его выправку — безупречную, чисто военную.

Подполковник был из тех мужчин, чьё присутствие мгновенно меняет атмосферу в комнате. Высокий, подтянутый, в идеально сидящем мундире, он казался воплощением благородства и скрытой силы. Ему было около тридцати пяти. Густые тёмные волосы. Аккуратная бородка и усы не скрывали волевых черт лица. Но особенно притягательными были его глаза — пронзительно-голубые, цвета весеннего невского льда, они смотрели прямо и очень внимательно.

— Подполковник Соколов Арсений Николаевич. К вашим услугам, Полина Андреевна, — он чётко, по-офицерски щёлкнул каблуками и отвесил короткий поклон. Его голос, глубокий и бархатистый баритон заполнил тишину комнаты.

Затем он перевёл взгляд на Жаргала, стоящего чуть позади меня. Его брови едва заметно сошлись у переносицы, а в глазах промелькнуло холодное недоумение.

— Рад знакомству, — произнёс он, вновь обращаясь ко мне, но уже более официально. — Однако дело, с которым я прибыл от Константина Петровича, весьма деликатно. Можем ли мы поговорить наедине? Полагаю, вашему человеку... — он сделал небольшую паузу, — …лучше подождать в коридоре.

Я почувствовала, как внутри закипает спокойное упрямство. Я не собиралась позволять кому-либо, даже такому эффектному мужчине, отодвигать Жаргала на задний план.

— Арсений Николаевич, — я выпрямилась, встречая его взгляд своим, — вынуждена вас поправить. Жаргал не слуга. Он мой помощник. Константин Петрович полностью легализовал его нахождение здесь. У меня нет от него секретов.

Соколов чуть прищурился, в его взгляде мелькнуло любопытство, смешанное со скепсисом. Я же продолжила, решив выложить главный козырь:

— К тому же обер-прокурор упоминал, что у вашей группы есть способности, но выражены они довольно слабо. Так вот, я хочу со всей ответственностью заявить: Жаргал обладает древним даром деда-шамана. Он чувствует нечисть за километры, когда мы с вами ещё только строим догадки.

Соколов медленно подошёл к моему спутнику. Несколько секунд они смотрели друг другу в глаза — два хищника разной породы, признающие силу противника. В гостиной повисла такая тишина, что было слышно, как потрескивает нагар на свече. Затем подполковник, вопреки всем незыблемым правилам сословного этикета, медленно протянул руку.

— Рад видеть в наших рядах человека с таким... исключительным дарованием, — произнёс он низким серьёзным голосом.

Этот жест был сродни выстрелу. Офицер его ранга, потомственный дворянин, подающий руку тому, кто официально числился лишь безродной тенью при вдове... Арсений Николаевич явно давал понять: здесь, в этой комнате, сословные преграды и табели о рангах отступают перед лицом той силы, которую они оба представляли.

Жаргал ответил на рукопожатие не сразу. Его пальцы, привыкшие к холодной стали ножа и гладкому дереву чёток, медленно сомкнулись на ладони подполковника. Короткий сухой жест — негласный договор был скреплён.

— Госпожа Туманова, — Соколов резко обернулся ко мне. В его глазах я поймала странный блеск — опасную смесь охотничьего азарта и глубокой застарелой усталости. — Простите за столь поздний визит. Но, боюсь, у нас нет времени даже на чашку чая.

Он заговорил отрывисто, отбросив излишнюю светскую мягкость:

— У меня прямое распоряжение от Константина Петровича. Мы должны немедленно выехать к его близкому другу. Григорий Захарович Русаков — человек в Петербурге известный, камергер двора Его Величества. Ситуация в его доме на Мойке... за гранью понимания даже для наших специалистов. Сестра Григория Захаровича больна. Экипаж ждёт у подъезда.

«Григорий...» — эхом отозвалось в моей голове. Перед глазами мгновенно всплыла та душная монастырская келья и хриплый, пропитанный нетерпением голос за дверью. «Гриша», — так называл его обер-прокурор, когда они шептались обо мне, не подозревая, что мой слух уже обрёл сверхъестественную остроту. Я отчётливо вспомнила раздражение в интонациях собеседника Победоносцева и ту странную фразу: «есть всего полгода».