Атлантический дневник

Пролог

Впервые я поднялась на борт Queen Elizabeth 2 в Дубае в последний год первой четверти 21 века так, как входят в чью-то давнюю жизнь, где всё уже расставлено, всё вычищено и подписано, и всё равно – под этой музейной правильностью – дышит нечто живое, упрямое, тяжёлое, как память, которая не спрашивает разрешения. Он стоял на приколе, неподвижный, слишком ухоженный для настоящего плавания, и всё же в нём оставалось то, что невозможно отреставрировать до конца: чувство большого корпуса, который когда-то резал воду, и привычка пространства вести человека – коридорами, поворотами, лестницами, порядком дверей. Я сделала несколько шагов, услышала, как ковёр принимает каблук и тут же глушит его, будто корабль не любит лишнего шума, и меня накрыло ясным, почти физическим узнаванием, от которого становится странно: как будто я уже была здесь, и не просто была – возвращаюсь.

Там были проходы, которые не казались “декором”, потому что давили на плечи своей длиной и своей выученной дисциплиной; ковры, в которых есть не роскошь, а намерение скрыть чужую суету; рояли, стоящие как тихие судьи чужих вечеров, и свет – ровный, мягкий, воспитанный, будто он умеет освещать и не выдавать. И на этом фоне во мне одновременно поднялись две несовместимые вещи: чувство, что я маленькая и беспомощная, как пассажирка, которой выдали ключ и предложили улыбнуться, и второе – гораздо более упрямое – ощущение собственной значимости, как будто я здесь по делу, которого ещё не умею сформулировать. Это не была гордость. Скорее то состояние, когда внутри стоит тонкий металлический стержень, и ты сама себе удивляешься: откуда он взялся, почему именно сейчас, почему здесь.

И почти сразу, как только эта мысль успела оформиться, появилась другая – ещё более нелепая и точная, и от этого пугающая. Словно бы в тот раз, когда я была на этом корабле пятьдесят лет назад, я уже тогда чувствовала, что до него был другой корабль. Не изящная легенда, которую приятно рассказывать людям за бокалом вина, а короткий внутренний удар, как знакомая боль в месте старой травмы: ты ещё не понимаешь, что именно вспомнила, но тело уже знает, где и как оно когда-то боялось.

Я поймала себя на том, что иду медленнее, чем нужно, что ладонь сама ищет поручень, что я прислушиваюсь не к людям, а к самому воздуху – к его прохладе, к сухости кондиционирования, к запаху лака и старого текстиля, к почти незаметному металлическому привкусу, который остаётся на кончиках пальцев после касания дверных ручек. А потом я увидела баннер “Titanic”.

Он был там как часть экспозиции, как знак эпохи, как уважительный поклон самой знаменитой морской истории, из которой сделали урок, товар и бесконечный миф. И всё равно меня пробрало так, будто мне показали фотографию из семейного альбома, которую я не помню, но узнаю. Это ощущение было даже не страхом – скорее внезапной интимностью, неуместной в публичном месте, когда ты приходишь в квартиру, где когда-то жила, а теперь там музей, и люди ходят по твоим бывшим комнатам с аккуратным интересом, не подозревая, что под их взглядами лежит чья-то реальная боль, чьи-то ночи, чьи-то вещи, чьи-то дыхания.

Я стояла перед этим словом и думала о том, что океан – странный архив: он не хранит бумаги, он хранит реакции, он запоминает то, как человек держался за жизнь.

Этот роман начался не с замысла и не с решения “я напишу”. Он начался с того, что корабль, который больше не уходит в море, вернул мне главную морскую вещь – медленное расстояние, невозможность “быстро перелистнуть” страницу, невозможность сделать вид, что ты уже где-то впереди, потому что самолёт так удобен. Лайнер заставляет жить внутри движения, даже если ты стоишь на месте, и я вдруг поняла, почему в этой истории так важна Атлантика: она звучит как суд, и вода умеет тянуть человека вниз не физически, а морально, проверяя, что в нём настоящее, а что всего лишь хорошо воспитанная форма.

Ночью, когда я легла и осталась наедине с тишиной корабля, я услышала то, чего днём не слышишь: мягкое дыхание вентиляции, еле заметную вибрацию большого тела, будто оно всё ещё помнит ход, и редкие шаги где-то далеко, в длинной кишке коридоров. В этой тишине, на границе сна, произошло то, что обычно случается с теми, кто слишком долго притворялся собранным: память дала течь. Вспышками ощущений, где главное – холод, влажность, темнота, которая утилитарна и жестока, и странная уверенность, что океан узнаёт меня раньше, чем я успею назвать себя.

Я заснула с этим чувством, и мне показалось, что я не просто закрываю глаза, а открываю дверь – туда, где всё давно произошло, и всё же по какой-то причине требует, чтобы я снова прошла этот путь, уже другой женщиной, уже другим временем, но с тем же солёным привкусом на губах.

Глава 1. 44й пирс.

На 44м причале в Саутгемптоне всё было устроено так, чтобы человеку оставалось только подчиниться – как подчиняются церемонии, когда тебе протягивают перо для подписи и улыбаются слишком широко, чтобы ты успела спросить себя, что именно подписываешь. Флаги тянулись на ветру как ярлыки на новом костюме – “британское”, “современное”, “первый рейс”, а пресса, толпа, щёлканье затворов и эта липкая, обязательная, праздничная болтовня вокруг прогресса звучали так, будто сама вода обязана была быть благодарной за честь принять в себя новый корпус. Queen Elizabeth 2 стоял не как корабль, а как заявление, как бетонный аргумент: чёрный борт, ровные линии иллюминаторов, свежая краска, в которой ещё слышалась химия завода, белая надстройка – “стерильная”, как простыня в больнице, и всё это вместе давало ощущение не путешествия, а перевода жизни в другой режим, где у каждого коридора будет свой порядок, у каждого замка – свой звук, у каждой улыбки – своё назначение. Немыслимо было даже представить, что эта махина способна ещё и двигаться, не говоря уж о том, чтобы пересечь Атлантику.

Кассандра подняла воротник пальто, хотя холод был не столько в воздухе, сколько в коже, и на секунду поймала себя на том, что слушает не речь экскурсовода и не выкрики журналистов, а гул – низкий, плотный, словно корабль ещё стоял на месте, а где-то внутри него уже работали лёгкие и сердце, и эта вибрация шла по настилу, по металлическим ребрам, по поручням, и почему-то казалась ей честнее любого тоста.

Рядом шла мама Хэлен – аккуратная, собранная, в пальто хорошего кроя, с тем выражением лица, когда женщина делает вид, что всё под контролем, потому что если она перестанет делать этот вид, то всё немедленно перестанет быть под контролем. Хэлен держала сумочку чуть выше привычного, как держат щит, и поглядывала по сторонам ровно настолько, чтобы потом можно было сказать: “Я всё видела”. Кассандра видела тоже – только её взгляд не цеплялся за камеры и за официальные лица, он упрямо возвращался к трапу, к белой полосе борта, к чёрному боку, который пах мокрым железом и новым лаком, к канатам толщиной в чужое запястье, мокрым и тёмным, как если бы они только что вынырнули из глубины. Она знала, что выглядит со стороны именно так, как и должна выглядеть женщина, отправляющаяся в дорогую поездку: спокойная, уместная, без истерики, без трагедии, без лишней влажности в глазах. Это было даже почти смешно – насколько легко можно спрятать уход под видимость “всё как положено”, когда у тебя есть билет первого класса, чемодан из хорошей кожи и мать рядом, как печать на документе.

…Я ухожу не от города – размышляла она, пока ждала, когда очередь двинется. …Я ухожу от необходимости объясняться, от взгляда, который делает из тебя подсудимую, от чужой наглой уверенности, что ты обязана быть мудрой и взрослой и простить “мелочь”.

Эта “мелочь” сидела у неё под рёбрами ещё со вчерашнего вечера – не болью даже, а сухим, металлическим привкусом унижения, который не смывается ни вином, ни горячей водой, ни примирительной улыбкой. Она помнила, как он сказал это почти шуткой, в половину голоса, будто не ему было страшно, будто это она должна была испугаться собственной реакции: “Ну, Кэсси, не делай сцен”. И как в ту же секунду она поняла, что сцена уже сделана, просто не ею. Она помнила запах его рубашки – чужие духи, едва уловимые, но слишком дорогие и слишком неуместные для их дома; помнила, как он пытался говорить деловым тоном, будто измена – это переговоры, а она – сложный партнёр, которого надо “успокоить”. Помнила, как сама неожиданно спокойно попросила стакан воды, как будто это был приём у врача, и как он вздрогнул от её спокойствия сильнее, чем если бы она бросила в него вазой. Она не бросила ничего. Она сделала страшнее – она начала действовать без него.

Хэлен всё это знала в общих чертах, потому что мать всегда знает: даже если дочь ничего не говорит, всё равно в комнате меняется воздух, и женщина, которая рожала тебя, считывает это как считывают давление перед бурей. Хэлен была из тех матерей, которые не кидаются спасать, а сначала проверяют, не позоришь ли ты себя. Она не задавала лишних вопросов – это была её форма любви и её форма контроля одновременно. И на причале, среди этой праздничной толпы, Хэлен держалась так, будто их поездка – не бегство, а культурная необходимость, как смена климата по совету врача.

– Держи голову ровно, Кассандра, – заметила она, не поворачивая лица, и в этой фразе были и материнская забота, и приказ.

– У меня ровно, – ответила Кассандра.

– Тогда не смотри так, будто тебя ведут на казнь.

– Меня ведут на корабль, мама, – произнесла Кассандра и сама услышала в своём голосе усталую злость, слишком взрослую, чтобы быть красивой.

Пока они двигались к трапу, вокруг, как это бывает в местах, где собрались люди с деньгами и нервами, ходили разговоры – вполголоса, в обрывках, в “вы слышали”, в “мне сказали”. И там, под официальными поздравлениями и тостами, под шутками про скорость и комфорт, липкой ниткой тянулась тема, которую никто не хотел называть прямо. Радикалы. Угрозы. “Ответ” Британии за её политику. Слова не звучали как паника – скорее как сухая суеверная дрожь, которую прячут в раздражение и снисходительность, потому что признаться в страхе неприлично, а пошутить о страхе – вполне по-британски.

– Да бросьте вы, это же витрина, – заявил где-то мужчина в шляпе, слишком уверенный, чтобы быть спокойным.

– Вот именно потому и витрина, – улыбнулась женщина рядом, как улыбаются, когда хотят, чтобы их услышали, но не процитировали.

– Полиции тут больше, чем пассажиров, – заметил кто-то третий, и засмеялся коротко, словно проверяя, поддержат ли.

Кассандра слышала эти фразы и ловила себя на странной точности внимания: как будто чужие опасения можно было присвоить, как чужой плащ, чтобы прикрыть своё. Если вокруг говорят о мишени, о символах, о возможной беде, то можно на минуту притвориться, что твоя собственная беда – из того же ряда, что она тоже “историческая”, “общественная”, “большая”, а не такая унизительно частная, как измена мужа и необходимость не расплакаться перед матерью, перед стюардом, перед камерой.

…Вот и нашла себе оправдание – …Как удобно, когда страх можно носить как газетную тему.

И тут, естественно, всплыл “Титаник” – как всплывает слово, которое люди произносят не потому, что верят в него, а потому, что хотят приручить океан анекдотом. Слишком большое железо. Слишком холодная вода. Слишком много денег. Тот же самый 44й пирс. Публике нужен этот старый ярлык, чтобы уравнять любое новое чудо с известной катастрофой: мол, мы уже видели, чем кончается человеческая гордость, давайте не будем слишком восхищаться.

– Ну что, дамы, надеюсь, айсбергов в мае не завезли, – ляпнул кто-то весёлый, громко, чтобы смешно было всем.

– В Атлантике всё завозят, – продолжила другая женщина, и её голос был сухим, как печенье.

– Я бы на вашем месте лодки пересчитал, – посмеялся мужчина, демонстративно глядя вверх, туда, где белели спасательные шлюпки.

– Считали уже. Их достаточно, – ответил кто-то из персонала, и сказал так, будто повторял это сегодня в десятый раз.

Кассандра не засмеялась. Она даже не улыбнулась, как улыбалась обычно, когда надо быть “нормальной”. Её ударило самим звучанием слова, как ударяет чужая фамилия, неожиданно совпавшая с твоей: звучанием, тем, как оно ложится в рот, как застревает где-то в груди. Она слышала “Титаник” не как тему для мрачной шутки, а как надругательство, и ей самой было противно от этой реакции, потому что она не могла объяснить её ни логикой, ни памятью.

…Почему я слушаю так, будто это обо мне – задумалась она. …Не дай Бог такое пережить, конечно.

И всё же внутри возникло узнавание – не романтическое, не красивое, а телесное, неприятное: как если бы кожа помнила холод, которого с ней никогда не случалось. Она на секунду представила, как вода стоит в коридорах – и тут же разозлилась на себя, потому что это было нелепо, это было дешёво, это было кино, которое она сама же презирала бы в чужом исполнении.

И это снова ударило её странным чувством: будто внешняя аккуратность сейчас предаёт её внутреннее состояние, будто она слишком хорошо справляется, чтобы ей поверили.

– Ты всё сделала правильно, – вдруг промолвила Хэлен, и сделала это так, будто ставила печать на документ.

– Я не знаю, правильно ли, – сказала Кассандра.

– Правильно – значит достойно.

– Достойно – значит тихо?

– Достойно – значит не валяться в грязи, – подчеркнула Хэлен, и в её голосе появилась сталь.

Кассандра могла бы ответить резко, могла бы сказать, что грязь была не её выбором, что в грязи её поставили, как ставят женщину, которой изменили, а потом требуют вести себя красиво. Но она промолчала. Молчание тоже было формой достоинства, иногда единственной.

И всё же прошлое полезло наружу, как вода ищет щель. Она вспомнила телефонный звонок утром – короткий, настойчивый, как стук в дверь.

– Кассандра, – начал он.

– Да?

– Ты правда уезжаешь? – спросил он, и голос у него был тот самый, “разумный”, где сочувствие играет роль аргумента.

– Да.

– Это из-за вчерашнего?

– Это из-за всего.

– Ты преувеличиваешь.

– Ты недооцениваешь.

– Ты же понимаешь, что люди будут говорить, – сказал он, и тут она услышала главное: не “я люблю тебя”, не “останься”, а “люди будут говорить”. Он боялся не потерять её. Он боялся потерять лицо.

…Вот почему я выбираю океан – пронеслось в ее голове. …Океан не сплетничает.

Снаружи, на палубе, гудок корабля дал низкий, густой звук, от которого дрогнул воздух и кожа, и в эту секунду в голове Кассандры что-то сдвинулось: будто огромный организм сказал миру “мы пошли”, и мир обязан был уступить. Хэлен подошла к иллюминатору, посмотрела вниз на причал, где ещё шевелилась толпа.

– Пойдём наверх, – сказала она.

– Сейчас, – ответила Кассандра, и задержалась на секунду, как задерживаются в дверях, когда понимают, что назад уже не так просто.

Они поднялись к верхним палубам, и там ветер был жёстче, солонее, честнее. Люди стояли у поручней, махали, улыбались, фотографировались – как будто фиксировали не момент отправления, а собственную “правильную жизнь”. Кассандра видела лица – и почти физически чувствовала, как каждый держит свою историю внутри, под дорогой тканью, под шляпой, под улыбкой. У кого-то это была радость. У кого-то – гордость. У кого-то – страх старости. У кого-то – любовная интрига. У неё – уход, оформленный как путешествие.

Где-то рядом снова заговорили о тех самых угрозах, уже как о пикантной детали, которая делает праздник острее.

– Говорят, полиция вчера получила письмо, – сказал мужчина в плаще.

– Сейчас все пишут письма, – усмехнулась женщина.

– Вон, посмотрите, сколько тут людей в форме, – кто-то показал подбородком в сторону, где действительно стояли люди с слишком внимательными глазами.

– Да кому он нужен, этот корабль, – возразил другой, и его “кому” прозвучало слишком уверенно, слишком вызывающе.

– Символам, особенно с именем королевы, всегда находят применение, – произнесла женщина, и в её голосе было то самое неприятное знание, которое приходит с возрастом.

Кассандра слушала и думала: символ. Да. Он символ страны. Символ прогресса. Символ гордости. А она – тоже символ, только маленький и частный: женщина, которая должна “держаться”, “быть мудрой”, “не устраивать”, “понять”. Она устала быть символом чужих ожиданий. Она хотела быть человеком.

…Если что-то случится, они опять скажут “как страшно”, и никто не вспомнит, что страшно бывает и в гостиной, под абажуром, когда тебе улыбаются и врут – подумала Кассандра.

Корабль медленно, почти лениво начал отрываться от причала. Не рывком – плавно, с той уверенностью, которую можно позволить себе только при большой силе. Канаты натянулись, заскрипели, отдали, и этот звук был почему-то особенно интимным, будто кто-то рвёт ткань на твоей одежде, чтобы ты наконец вдохнула. Саутгемптон начал отъезжать – не они отъезжали, а город отъезжал, как декорация, и от этого всё происходящее казалось ещё более театральным, и ещё более настоящим одновременно.

– Ну вот, – сказала Хэлен.

– Ну вот, – повторила Кассандра, и почувствовала, что у неё дрожат пальцы на поручне.

И снова – “Титаник”. Кто-то, конечно, не выдержал и сказал это слово, уже наполовину смеясь, наполовину проверяя мир на реакцию.

– Главное – не на север, – усмехнулся мужчина с сигаретой.

– Главное – не быть самоуверенными, – добавила женщина рядом.

– Да бросьте вы, 57 лет прошло, – возразил кто-то.

– Вода не знает веков, – сказала пожилая дама, и произнесла это так, будто всю жизнь копила право говорить простые вещи вслух.

Кассандра вдруг заметила спасательные лодки – белые, ровные, аккуратно закреплённые, как обещание. И её снова накрыло тем самым неправильным, слишком точным чувством, будто лодки – не деталь, а вопрос, адресованный лично ей: “Ты бы села? Ты бы толкалась? Ты бы спасалась? Ты бы отдала место?” Ей стало стыдно от этого вопроса, потому что она не знала ответа, и потому что в её нынешнем состоянии любой ответ выглядел подозрительно.

…Я думала, что буду выживать любой ценой – щелкнуло в висках. …А теперь не уверена, что “любой ценой” вообще возможно.

Она вспомнила своё лицо в зеркале вчера ночью – как оно было спокойным, почти красивым, и как в этом спокойствии было что-то страшное, потому что это было лицо женщины, которая перестала просить. Она перестала спрашивать “почему”. Она перестала надеяться, что ей объяснят. Она просто приняла решение уйти, и теперь океан должен был стать её свидетелем.

На палубе кто-то смеялся слишком громко, кто-то говорил о дизайне корабля, кто-то обсуждал расписание ужинов и наряды на вечер. Ветер приносил запахи – соль, дым, мокрую краску, духи, табак. Где-то внизу в корпусе работали механизмы, и эта работа была спокойной, безэмоциональной, как дыхание. Кассандра стояла у поручня и чувствовала, как под ногами живёт металл. И вдруг ей стало ясно телом: теперь её жизнь будет длиться в темпе этого корпуса. Медленно. Неотменяемо. Без возможности “быстро перелистнуть”.

– Ты поешь сегодня? – спросила Хэлен, будто напоминая, что у человека всё ещё есть тело и расписание.

– Попробую, – ответила Кассандра.

– Ты должна держать себя.

– Я и держу, – сказала Кассандра, и это было правдой.

Солнце на секунду вышло из-за облака и ударило по белым поверхностям так ярко, что корабль показался почти ослепительным. Люди зааплодировали – вовсе не потому, что произошло что-то важное, а потому, что людям хочется аплодировать, когда они чувствуют себя частью большого события. Кассандра не аплодировала. Она смотрела на уходящий берег и думала о том, что сейчас, возможно, в их доме телефон снова будет звонить, и он снова будет говорить “разумным” голосом, и он снова будет убеждать, что всё это – преувеличение, и что ей стоит вернуться, чтобы “не было разговоров”. И мысль об этом вдруг стала смешной – сухо, почти зло: потому что он, кажется, до сих пор верил, что разговоры важнее правды.

…Пусть говорят – позвучал мудрый голос внутри. …Мне важнее, чтобы я сама себе не врала.

Это было 2 мая 1969 года. Корабль уходил. Вода тянулась за кормой, как длинная светлая полоска, и в этой полоске было что-то похожее на черту, подведённую под прежней жизнью. Кассандра почувствовала соль на губах и не вытерла её – пусть будет. Пусть останется этот вкус как доказательство, что она живая, что она не просто “достойная” и “правильная”, а живая, и что океан уже принял её шаг – не праздником прогресса, а тяжёлым, честным расстоянием, в котором придётся прожить всё до конца.

Глава 2. Променад.

После обеда – того самого, который Хэлен умела превращать в точку опоры, даже когда под ногами у дочери шевелилась трещина, – режим поднялся вместе с ними и сразу занял своё место в каюте, как аккуратно поставленный чемодан: не мешает, но стоит так, что обойти невозможно.

– Сейчас надо умыться, привести себя в порядок, переодеться, потом выпьемчай в салоне, – перечислила Хэлен почти буднично, снимая перчатки с той точностью, с какой женщины её склада снимали с себя любые эмоции: не отрицали, не обсуждали, просто убирали в ящик. – И давай договоримся – ты не будешь запираться здесь до вечера.

Кассандра услышала в этом “договоримся” не приказ, а попытку удержать – не её, а ситуацию, чтобы она не расползлась по каюте запахом слёз и унижения.

– Я не собиралась запираться, – ответила она и сама удивилась, как ровно это прозвучало.

Хэлен посмотрела на неё коротко, почти без выражения, но в этом взгляде жило сразу несколько матерей: та, которая хочет обнять; та, которая боится, что дочь “опозорится”; та, которая искренне считает, что комфорт – это тоже форма спасения.

– Просто… не смотри на дверь так, будто она что-то решает, – произнесла она мягче, чем собиралась. – На корабле у дверей нет морали. Они просто открываются и закрываются.

Кассандра отвела взгляд, будто её застали за неуместной слабостью. Дверь действительно была просто дверью – новая, гладкая, с латунной ручкой, блестящей так, как блестят вещи, которые ещё не успели стать твоими. И всё же в этом корабельном “просто” было что-то раздражающе уверенное, как в улыбке человека, который уверен, что если назвать страх неправильным, он станет воспитанным и перестанет портить обои.

Переодевалась Кассандра медленно, как будто каждая пуговица требовала решения. Она хотела надеть на себя роль пассажирки первого класса так же плотно, как Хэлен надевала режим, потому что роль, при всей её фальши, давала одно утешение: она требовала держать лицо. В каюте пахло свежим текстилем, новым деревом и тем гостиничным, чуть сладковатым запахом, который обещает комфорт – и никогда не обещает правду. Вентиляция шептала ровно, как дыхание большого организма, и этот шёпот казался честнее любых заверений о “самом современном лайнере”.

– Тебе идёт этот цвет, – сказала Хэлен, поправляя на Кассандре воротник. И тут же, почти автоматически: – Только губы всё-таки. Здесь свет беспощадный.

“Беспощадный” прозвучало неожиданно точно, и Кассандра на секунду почувствовала благодарность – не за помаду, а за то, что мать, при всей своей строгой оболочке, всё-таки видит, что внутри у дочери сейчас всё не про наряды.

– Мама, я замужняя женщина, – сказала Кассандра тихо, без упрёка, просто фиксируя факт, который иногда приходится напоминать, чтобы тебя перестали ставить в школьную позу. – Я не потеряюсь.

– Я знаю, – вымолвила Хэлен и на секунду будто устала. – Просто… я не хочу, чтобы на тебя смотрели как на историю. Я хочу, чтобы на тебя смотрели как на тебя.

Она не сказала “не хочу, чтобы люди говорили”. Но это висело между ними, как тонкая нить: Хэлен одновременно любила дочь и боялась общества – и не могла решить, что из этого сильнее.

Когда они вышли в коридор, корабль сразу показал свою главную черту: он был не романтичным “лайнером”, а системой, безупречно выстроенной машиной с мягкой обивкой. Ковёр глушил шаги так аккуратно, словно корабль заранее воспитывал пассажиров, отучая их от лишнего шума. Свет был ровный, холодноватый, без теней – свет, в котором удобно читать таблички и сложно прятать усталость. Гладкие панели, поручни, латунь, двери с аккуратными номерами – всё ещё без царапин, всё как новое обещание. И где-то внизу, за этой стерильной правильностью, уже жило тело корпуса: спокойная вибрация, едва слышная работа механизмов.

Они прошли через фойе – просторное, слишком “современное” по ощущениям, с той ухоженной прохладой больших общественных интерьеров, где человек быстро вспоминает, что он здесь не “человек”, а “пассажир”. Люди двигались ровно, как будто все договорились не торопиться, не суетиться, не портить картину. Кассандра ловила детали жадно, но иначе, чем на берегу: её интересовало не только “красиво” – её интересовало “как устроено”. Куда ведёт эта лестница. Где заканчивается ковёр и начинается другой звук под каблуком. Почему некоторые двери закрываются не так мягко – у них другой щелчок, другой характер.