Сказания Древней Японии. Мифы и легенды. Коллекционное издание

Краб мстит обезьяне за смерть отца и медленно, систематически готовит удар. Он усыпляет ее подозрения, приглашает к себе, подпаивает и нападает на нее неожиданно. Нападает на одну, заручившись союзниками. Успех, конечно, обеспечен. И обезьяна падает под его ударами. Заяц мстит тануки за старика. Мстит так, что тануки даже не подозревает об опасности. Ведь от зайца он не ожидает никаких неприязненных действий. Заяц, конечно, при таких условиях должен остаться победителем. В обоих случаях шансы слишком неравны, и именно эта борьба при неравенстве шансов и составляет характерную черту. Таков принцип мести, при таких именно условиях реализовался он на практике, отражая моральные взгляды народа.

Другой моральный принцип, также вошедший в уклад жизни японцев, носит мирный характер. Это почитание родителей детьми. Принцип этот не самобытен у японцев. Он заимствован из Китая вместе со всей конфуцианской философией. Пять положений Конфуция о пяти добродетелях, именно о пяти разновидностях отношений людей между собою, были приняты японцами и вошли в состав их этических понятий. В числе Конфуциевых положений самое важное – это положение о сыновнем почитании, из него уже вытекают все остальные.

Японцы приняли это положение, но с той разницей, что во главе всех добродетелей поставили преданность властителю. При столкновении этих двух принципов сыновнее почитание должно уступить место преданности. Из-за преданности государю можно даже убить отца. В истории тому есть не один пример. Такой взгляд на взаимоотношения этих двух принципов был, правда, удобен разным политическим деятелям, которые смело могли всадить нож в грудь родному отцу, чувствуя тому определенное оправдание. Однако там, где принципы эти не сталкивались, принцип сыновнего почитания проводился во всей строгости и чистоте. Зеркала Мацуямы и Хибариямы демонстрируют эти принципы. Здесь мы встречаемся уже с более понятными нам симпатичными чертами народного характера, особенно в Хибарияме, где к конфуцианству примешан буддизм, с его мягким гуманитарным направлением, с его милосердием и незлобивостью.

Далее за тем проводятся принципы жизненной морали: зависть и жадность наказываются в сказаниях «Дед Ханасака» и «Воробей с обрезанным языком», и, наоборот, награждается скромность, умеренность и доброта. Эти нравственные правила были живы в народе, они стояли на прочных устоях, и надо удивляться только, как нашли рядом с ними место такие уродливые понятия, о которых говорилось выше.

В «Свадьбе крысы» тоже проводится определенное понятие житейской морали, правда, довольно убогое. Состоит оно в том, чтобы довольствоваться своим положением и не стремиться к иному. Такой принцип можно найти в этике почти всех народов. Это, очевидно, положение, выведенное из горького опыта жизни.

Религиозные воззрения народа также нашли отражение в сказаниях. Собственно национальной религии у японцев нет, ибо то, что считается их национальной верой – синтоизм, – не есть, по существу, религия, поскольку в ней отсутствует прежде всего догма. Синтоизм – это та самая мифология, о которой говорилось выше. Этот недостаток был восполнен заимствованиями. Позаимствованный у Китая буддизм прочно привился на японской почве и быстро распространился в массе народа.

Распространилась, конечно, главным образом обрядовая сторона буддизма, с ее бесчисленным пантеоном объектов поклонения, в который включены были и некоторые синтоистические божества. Сюда примешалась масса суеверий, и в конце концов получился своеобразный культ, который вполне удовлетворял японцев и пригоден был в самых разных случаях повседневной жизни. Хотя, конечно, эти верования совершенно не похожи на настоящий чистый буддизм, не имеющий прежде всего никаких объектов поклонения. Сказание о монахе, которого спасает от ведьмы буддийская молитва, очень характерно в этом смысле. Однако обрядовая сторона культа не заслонила все-таки догмы этого учения. В «Кошках и крысах» эта догма проведена довольно выпукло. Религия кротости, милосердия, религия гуманная все же оказала свое влияние, свое воспитательное действие, несмотря на то что в повседневной, практической жизни она нередко вышучивается.

Не чужд японскому творчеству и животный эпос. Во многих сказаниях фигурируют животные. Японцы были очень близки к природе, хорошо ее знали. Они хорошо изучили мир животных, сложив о некоторых из них целые легенды, как, например, сказание, объясняющее происхождение медузы. Характерно, однако, здесь и то, что медуза была наказана за свое неумение обмануть.

В «Моногуса Таро» уже совершенно новая область. Здесь выражен взгляд народа на поэтическое творчество. И хотя это творчество в Японии стоит в несколько своеобразных условиях и не требует, может быть, такого самобытного дарования и таланта, как у других народов, но все же народный взгляд подметил, что поэзия и сутолока повседневной жизни есть вещи несовместимые.

Моногуса – поэт и потому отъявленный лентяй, стоящий в стороне от жизни, не утруждающий себя ее мелочами, не гнущийся перед сильными мира.

Последняя, четвертая группа – это сказания без определенного характера: «Кобутори», «Счастливый чайник» и «Урасима Таро».

В них нет определенного, выраженного характера: они не касаются мифологии, чужды истории, не проводят никакого принципа или воззрения. Это просто легенды, созданные при известном случае. В двух первых опоэтизированы народные суеверия. Возможно, они созданы по какому-либо точно определенному случаю, но смысл их теперь утрачен. Самой поэтичной и самой древней является легенда об Урасиме Таро. Это очень красивое сказание, которое легло в основу одной древней японской баллады. В этом сказании японское творчество прекрасно выражено, в нем народная душа раскрылась в лучшем своем виде.

Сказания как выразители духовной жизни народа наглядно очерчивают нам и бытовую ее сторону. Тот быт, который частью отошел уже в область преданий, но вместе с тем и тот, который существует еще и теперь, ибо ни в одной стране, может быть, не удержалась в настоящее время старина в такой степени, как в Японии, ни у одного народа не сильны, может быть, традиции так, как у японского.

На протяжении всех сказаний сборника вся бытовая жизнь Японии панорамно проходит перед нами, как на сцене. Одежда, пища, жилища, церемонии, приветствия, музыка, поэзия. Все мелочи повседневной жизни от врытого в землю очага в бедном крестьянском домишке и до скрытого за бамбуковой завесой божественного микадо, чья божественная голова изволила разболеться от шума вод разлившейся реки; от страстной молитвы божеству о даровании ребенка и до звона мечей в кровавом бою; от толчения риса для приготовления моци и до праздника цветов с его музыкой, поэзией и церемониями – все это происходит перед нами в ряде мастерски набросанных художественных картин. Здесь есть много такого, чем можно и должно заинтересоваться.

Таковы эти сказания о делах былых, о том, что было во дни глубокой старины и не перестало еще быть и теперь.

В. М. Мендрин

Токио

СКАЗАНИЯ ДРЕВНЕЙ ЯПОНИИ

СКАЗАНИЯ ДРЕВНЕЙ ЯПОНИИ

Момотаро

Давным-давно в некотором месте жили-были старик да старуха. Вот однажды старик отправился в горы резать хворост, а старуха пошла на реку полоскать белье. Так разошлись они каждый по своим делам.

Было как раз начало лета: толстым ковром стлалась по плотине ярко-зеленая трава, прибрежные ивы свешивали вниз свои зазеленевшие бахромчатые ветви. Все кругом было зелено, зелено так, что глаза разбегались. Время от времени набегал нежным дуновением ветерок, подымая мелкую рябь на поверхности воды и нежно лаская лицо. Хорошо было кругом!

Старуха поставила свое корыто в удобном местечке и, вынимая одну за другой промоченные рубахи и заношенное верхнее платье, погружала их в воду, такую чистую и прозрачную, что ясно можно было видеть, как выскакивали из-под камешков форели. Только и слышно было: шлеп-шлеп, шлеп-шлеп!

Вдруг выше по течению реки бухнул в воду преогромнейший, с голову почти величиной, персик. Раскачиваясь и пеня воду, он поплыл по реке вниз.

– Какой прекрасный персик! – сказала старуха, увидев его.

«Шестьдесят лет живу я на белом свете, а отроду еще не видывала такого громадного. И вкусен же, должно быть, он. Вот бы хорошо поймать его да сделать подарочек моему деду», – так рассуждала старуха сама с собою и протянула руку, но персик достать не могла. Оглянулась кругом: как назло, нигде нет палки. Старуха задумалась, но вдруг ей пришла в голову новая мысль, и, обращаясь к персику, она крикнула:

– Дальняя вода горькая, ближняя вода сладкая. Не ходи в горькие места, иди сюда, в сладкое место! – несколько раз повторила она это и подставила руки.

И вот удивительное дело! Персик понемногу, понемногу стал приближаться и наконец остановился подле старухи.

– Ага, попался! – воскликнула она и живехонько подобрала его.

Теперь ей стало уже не до стирки. Кое-как сложила она белье и поплелась домой, захватив персик в охапку.

«Обрадуется же старик, когда придет домой», – подумала она и стала его поджидать.

Наступил вечер, и вот старик идет домой, опираясь на топор, как на трость, навьюченный нарубленным в горах хворостом так, что даже головы не видно.

Завидев его, старуха побежала навстречу.

– О старик, старик! Ты ведь и не знаешь, что я давно уже поджидаю тебя.

– А что, случилось разве что-нибудь?

– Нет, все благополучно. Я приготовила тебе гостинец. Доволен будешь, когда покажу.

– Вот как! Ты очень внимательна, – сказал старик и, вымыв себе ноги, вошел в дом.

Старуха, с трудом обхватывая персик, поднесла его старику.

– Вот полюбуйся, – сказала она.

Увидев его, старик был поражен.

– Вот так персик! Где же ты купила такую штуку?

– Что? Я вовсе не покупала его.

И старуха подробно рассказала все, как было.

Слушая ее, старик все более и более удивлялся:

– Ну благодарю. А кстати, я проголодался. Давай-ка поскорее закусим персиком. – С этими словами он принес из кухни большой нож и, положив персик на лоток, совсем уже собрался разрезать его пополам. Только что хотел он сделать это, как вдруг, неслыханное дело, изнутри персика раздался нежный детский голос: «Подожди немного, старик!» В тот же момент персик с треском разделился на две половины, и оттуда неожиданно выскочил совсем еще младенец, мальчик.

Как тут не испугаться! Старик и старуха перетрусили насмерть и, ахнувши, отшатнулись назад. Мальчик стал их успокаивать:

– Не пугайтесь, не пугайтесь. Я вовсе не страшное чудовище. Я спустился сюда по велению небесных богов. Вы оба горевали о том, что у вас до сих пор нет детей – боги прониклись жалостью и пожаловали вам меня. Примите меня как своего ребенка и воспитывайте.

Вот что говорил он им чистым звонким голосом. Как было не обрадоваться старику и старухе, когда они услышали это. Уже давно горевали они о том, что они стары, а детей у них все нет, и вот совершенно неожиданно небо дарует им такого прекрасного ребенка. Какая неописуемая радость! Они не знали, что им делать, хлопать ли в ладоши, танцевать ли, и чуть с ума не сходили от радости. Старики стали воспитывать этого ребенка, которому дали имя Момотаро [1], так как он вышел из персика, и нежно любили его, как любят бабочек, как можно любить цветы. Идут дни за днями, месяцы за месяцами, летит быстрокрылое, крылатое время, и вот Момотаро исполнилось пятнадцать лет.

Как у ниспосланного небом, у него не могло быть, конечно, недостатков, ни телесных, ни духовных. Телом он был красив, духом мужествен; кроме того, он обладал громадной физической силой. Одним словом, это был богатырь, превосходивший всех и ставший уже сильным, красивым и доблестным мужчиной. Старик и старуха не могли нарадоваться.

Однажды Момотаро обратился к старику:

– Отец! Случайно вышло, что ты стал мне отцом, а я тебе сыном. Долгие годы и месяцы воспитывал ты меня. Беспредельна милость твоя, она выше горы, на которой косят траву, она глубже реки, в которой полощут белье. Я не знаю, как и выразить мою благодарность, – говорил Момотаро.

Старик смутился:

– Что ты, что ты! Можно ли говорить о такой безделице? Разве есть что-нибудь удивительное в том, что дети пользуются заботами и расположением родителей? А мы ведь стали тебе родителями, а ты нам сыном. Когда ты вырастешь, то в воздаяние за наши заботы ты будешь печься о нас обоих. Мы дали тебе не больше, чем получим от тебя. А что теперь ты толкуешь о благодарности, так ты этим только огорчаешь меня.

– Однако есть у меня одно дело, о котором боюсь и сказать, ибо неловко говорить об этом теперь, когда я еще ничем не воздал за оказанные мне милости. Есть у меня к тебе просьба, не откажи выслушать ее.

– Ты не похож на других людей, и твою просьбу я выслушаю.

Примечания