Наш необъятный океан

Stefanie Santer

AN OCEAN SO WIDE

Copyright © 2023 Piper Verlag GmbH, München

© Селифонова С., перевод на русский язык, 2024

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2024

Глава 1

Эзра

Мой менеджер одну за другой выкладывает газеты, громко хлопая каждой по столу. Все первые полосы практически одинаковы. И каждый заголовок кричит о том, что я натворил.

– Прекрасная была идея, верно?

Я вскидываю брови и ухмыляюсь. А вот Льюису не смешно. Он разворачивает ноутбук, чтобы я мог видеть экран.

– Твою мать, Эзра! Это же кошмар! – чертыхается он и кивком головы призывает прочесть то, что написано мелким шрифтом.

Я вздыхаю.

– А ты не мог бы зачитать вслух?

Будь это в его силах, возможно, Льюис сейчас уничтожил бы меня взглядом… впрочем, нет, он слишком меня ценит. Однако я все же не выдерживаю напора, отдираю себя от мягкого офисного кресла и, морща лоб, читаю PDF-документ, в котором едва ли не каждое предложение начинается с перечисления статей кодекса.

– Что это?

– Твой конец, парень. Причем полный и бесповоротный.

– Мне объяснят хоть что-нибудь? Или лучше сразу звонить в преисподнюю, предупредить, что ты меня снова к ним отправляешь?

Я склоняю голову вбок, внезапно обнаружив, что, как ни странно, нервничаю. И продолжаю выворачивать шею, пока не слышу треск в позвонках.

Льюис бессильно закатывает глаза. Видно, что он старается сдерживаться, и все равно уже в следующую секунду окончательно теряет терпение.

– На тебя подают иск – ты уничтожил одно из самых знаменитых в мире граффити, идиот!

Красные пятна выступают из-под воротника его рубашки, поднимаются все выше и выше…

– Ну, строго говоря, само граффити никуда не исчезло. Я просто замазал его белой краской.

– Маешься дурью со скуки, вот и приходят в голову всякие бредовые идеи!

Красные пятна доползли до щек, блестящих от крема после бритья. То есть мне кажется, что это крем после бритья – резкий запах шибает в ноздри всякий раз, когда Льюис прерывает разговор и начинает обалдело трясти головой.

Я пожимаю плечами.

– Это же мой мурал. Я его создал, я его и закрасил. Что тут плохого?

Сюжет граффити был дурацкий – по сути, проба пера; теперь я уже не рисую в таком стиле. Песочные часы, в верхней колбе несколько целых сердец, а в нижней – несметное количество разбитых на две части.

Сперва никто не понял, что вообще произошло. Пресса некоторое время спекулировала:

Неужели Эзра Афзал исчезнет с холстов?

Тик-так – время Эзры Афзала истекло? Рассеялся как призрак. Призрак из мира искусства…

Есть ли враги у Пикассо с аэрозольным баллончиком?

Несколько дней я смеялся над абсурдными заголовками, а потом сам опубликовал фото: стена, освещенная уличными фонарями, и на ней тень от ведра с краской. А дальше короткое видео, снятое Олив: как я дома мою руки, после того как закрасил мурала. Крупным планом пальцы в мыльной пене; предательские белые капли стекают в сливное отверстие. И хештег: #этонея.

А после воцарился хаос. Мои картины и репродукции выросли в цене вдвое. Как всегда – люди непременно хотят приобрести что-то, если поверили, что вскоре это будет невозможно. Те, у кого сохранились фото мурала, теперь постят его с псевдофилософскими цитатами. Само по себе уже хорошая реклама. Понятия не имею, чем Льюис недоволен.

– Что тут плохого? А то, что граффити было на стене главного офиса «Статуса». Ты испортил их чертову стену!

– Э‐э… ну вообще-то я уже испортил ее пару лет назад. И никого это тогда не напрягало.

Я преувеличенно невинно хлопаю глазами. Провоцировать Льюиса – единственное, что я могу сейчас делать, чтобы хоть чуть-чуть развлечься.

– Какого хрена, Эзра? Тебе известно не хуже моего, что каждый турист и вообще любой приезжий специально идет к зданию, чтобы сфотографироваться на фоне мурала. А прямо над ним висит логотип «Статуса». И на каждом селфи люди видят название журнала. Вот за что они хотят привлечь нас к суду. За уничтожение рекламы, а следовательно, упущенную выгоду. И, само собой, за то, что твоя «прекрасная идея» – он рисует в сгустившемся воздухе кавычки – не что иное, как вандализм!

– Они могут выиграть дело?

– С юридической точки зрения в подобных случаях решение обычно принимают в пользу владельцев недвижимости. Но мы ведь не хотим, чтобы дошло до суда, верно?

– Так напиши им письмо от моего имени. Что мне очень жаль и все такое.

На самом деле мне не жаль. Однако я все равно ничего не могу изменить.

– Эзра, ты понимаешь, что мы имеем дело с офигенным концерном?

– Отсюда следует, что извинений недостаточно?

Я по-прежнему нахожу забавным, что из моего проступка раздули такую драму. И если «Статус» из-за пары исчезнувших сердечек сразу посылает адвокатов, я, честно говоря, рад, что больше не делаю им рекламу.

– О да, «простите меня, я дурак, больше это не повторится» в любом случае часть плана. Само собой, ты должен явиться к ним лично и, если потребуется, встать на колени. Мы оба знаем, что судебный иск и шум, который поднимется в прессе, – последнее, что ты хочешь. Потому что речь идет не о твоих картинах. А о тебе.

Я закрываю глаза. Вот черт!

На несколько действительно неприятных секунд в кабинете Льюиса воцаряется тишина. Только часы тикают на стене. Мне уже не смешно. Может быть, мое время действительно истекло?

– Эзра!

Я киваю. Еле заметно. И все же киваю.

– Это следует понимать как «да»?

– Это следует понимать как «если потребуется».

– Отлично! Ты проиллюстрируешь новый специальный выпуск «Статуса». В счет возмещения ущерба. Все, что я смог для тебя выбить. Ты распаковываешь карандаши, они отзывают иск.

На сей раз я не киваю. Ни за что!

– Это принуждение!

– Неужели?

Льюис захлопывает ноутбук. Статьи обвинений исчезают из моего поля зрения. К сожалению, они никуда не делись. Такие вещи не растворяются просто так; не всякую проблему можно замазать белой краской и заставить исчезнуть…

Льюис щелкает пальцами, прерывая поток моих мыслей.

– Как по мне, это чертовски простое решение, позволяющее устранить проблему, – сухо поясняет он. – Если тебя вытащат в суд, люди узнают, кто ты. Однако всего пара симпатичных иллюстраций – и можешь дальше сохранять свое инкогнито.

– Ладно, – произношу я тихо, хотя внутри все противится. – Согласен.

– Верное решение! – Льюис одним движением руки сметает со стола газеты, и стопка с громким стуком падает в корзину для бумаг. – Детали тебе пояснит шеф-редактор «Статуса». Будешь работать в паре с кем-то из его журналисток. И я прошу – ради себя, ради меня, ради моего и без того повышенного давления – просто сделай свою работу. Без всяких новых скандалов, без средних пальцев, без…

– Не горячись, – упреждаю я его. – Будет исполнено.

Глава 2

Эми

– Мисс? Можно попросить вас последовать за мной?

Я с трудом сглатываю, собираю все свое мужество и мотаю головой.

– Нет. Сначала я хочу с ним поговорить!

Ненавижу, когда голос дрожит. Вдобавок глаза щиплет невыносимо, и все же я сдерживаю слезы. Иначе кто меня воспримет всерьез?

Секретарь советника Уолби смотрит на меня непонимающе. Я упорно отказываюсь идти с ним, и тогда он раздраженно качает головой и хватается за телефон.

– К сожалению, вы не оставляете мне выбора. Если не покинете добровольно здание мэрии, я звоню в полицию.

До меня уже дошло, что он не блефует, но я не трогаюсь с места. Не показывай страха, Эми! Если ты сейчас струсишь, этого не сделает никто!.. Я расправляю плечи. Неопреновый костюм для плавания сковывает движения; я только теперь начинаю понимать, что промокла до нитки. А еще босая и вся в песке.

Пол в западном крыле мэрии застелен светлым персидским ковром, и на нем отчетливо видны следы грязных ступней – доказательство того, что я пробежала через весь этаж. До кабинета Уолби, советника по охране окружающей среды. Однако его на месте нет; во всяком случае, так утверждают сотрудники.

Я поднимаю глаза к потолку, чтобы предательские слезы не вырвались наружу и не покатились по щекам. Больше ничего не чувствую – и в то же время чувствую все. Бессмысленно чего-то требовать и на что-то надеяться; резервного плана тоже нет. Зато каждым миллиметром кожи я ощущаю высохшую морскую соль, мокрые волосы и особенно одну непокорную прядку, которая упорно липнет к ресницам, хотя я уже в пятый раз дрожащими пальцами заправляю ее за ухо.

В животе завязываются узлом ярость и тоска. Ничего не изменить. Последний шанс упущен…

Несколько часов спустя я сижу в полицейском участке и пялюсь через решетку камеры на мигающий автомат с напитками.

Вспыхнул.

Погас.

Снова вспыхнул, на сей раз с противным звуковым сигналом.

Погас.

Кажется, мой пульс уже синхронизировался с хаотичным ритмом неисправного светодиода.

– Вы должны уметь как-то отслеживать сигнал! – внезапно доносится пронзительный женский голос.

Я устало поднимаю голову. К сожалению, входная дверь находится за углом, и что там происходит, из камеры не видно.

– Мы определяем местонахождение сотового телефона только в экстренных случаях. Кража к таковым не относится, и…

Ответ сотрудника полиции тонет в раздраженном крике.

– Пожалуйста, успокойтесь!

– У МЕНЯ ЭКСТРЕННЫЙ СЛУЧАЙ! На телефоне было одно из последних фото песочных часов!

По какой-то причине эта информация разом меняет всю ситуацию.

– Песочные часы Эзры Афзала? – заинтересованно переспрашивает кто-то. И сразу раздается скрип офисных стульев, – похоже, к разговору присоединились и другие коллеги. Каждый готов предложить свою помощь.

– Может, вам лучше присесть?

– Я принесу вам попить.

– Не волнуйтесь, мы приложим все усилия…

– Продиктуйте, пожалуйста, серийный номер украденного телефона!

Я пытаюсь вытеснить воспоминания о том, как нелюбезно отнеслись ко мне, и начинаю прислушиваться к разговору.

Минуты тянутся бесконечно. Я по-прежнему заключена в мокрый, пахнущий затхлой водой костюм, который вместе с включенным на полную мощность кондиционером совсем меня заморозил. Прикусываю нижнюю губу, чтобы зубы не стучали.

– Аманда Ламар? – У камеры возникает человек в форме. – За вами пришли.

Я уже близка к тому, чтобы наконец вздохнуть с облегчением – мне срочно нужен горячий душ. И постель. Просто хочу домой, забиться в нору и поспать. Однако затем вижу, кто стоит за спиной у полицейского, и вдох застревает в горле. Лучше бы мне провалиться на месте! Эт-того н‐не может быть!

– Все в порядке? – ошеломленно спрашивает Дарелл, глядя на меня.

Я точно знаю, что он увидел, потому что в углу рядом с автоматами с напитками кто-то прислонил к стене несколько старых зеркал. Большие, выпуклые зеркала – такие обычно висят на плохо просматриваемых перекрестках. В камере у меня было достаточно времени, чтобы как следует рассмотреть свое искаженное отражение. Глаза красные, спутанные светлые волосы высохли и стали, как солома – даже прикасаться не хочется. Вдобавок пепельное лицо, на котором выделяются веснушки. Вероятно, в последние шестьдесят секунд я побледнела еще сильнее, поскольку с трудом сдерживаю панику и могу в любой момент сорваться. И я не знаю, что вот-вот со мной случится. Может, закричу или заплачу. А может, от перенапряжения начну хохотать, и тогда меня окончательно сочтут невменяемой. Проверять это не хочется; я поспешно вцепляюсь в воротник своего неопренового костюма – так меньше чувствую себя загнанной в угол.

– В порядке, насколько это возможно, когда тебя вытаскивает из обезьянника твой университетский преподаватель, – отвечаю я со слабой улыбкой.

В отличие от меня Дарелл одет в нормальный костюм и выглядит достаточно солидно, чтобы полицейский отступил на пару шагов в сторонку и позволил нам поговорить. Если мне снится кошмар, сейчас идеальный момент, чтобы пробудиться. Однако бетонные плитки под моими грязными ступнями, к сожалению, слишком реальны. Они шероховатые и твердые, такие не могут присниться.

Дарелл молча кивает. Возможно, ему тоже требуется какое-то время, чтобы привести в порядок мысли.

– Я должна была что-то предпринять, – поспешно объясняю я.

Он снова кивает.

– Порой приходится мириться с тем, чего не можешь изменить. – Он сочувственно похлопывает меня по плечу. – Иди домой, Эми.

– Но…

– Я все здесь улажу.

На сей раз киваю я. Остается только смириться. День прошел, шансы на успех закончились вместе с ним. И последняя соломинка: оказавшись на почти пустой парковке перед полицейским участком, я понимаю, что мой рюкзак с телефоном, деньгами и одеждой по-прежнему в раздевалке на пляже. Надо идти через полгорода. Босиком. И я иду. Надеюсь, после этого так устану, что засну немедленно.

Где-то на полпути, миновав Новембер-авеню, я прекращаю делать вид, будто держу себя в руках. Сжимаю кулаки, отпускаю на волю все свое самообладание и начинаю беззвучно плакать. На темных улицах ни единого человека, кроме меня. Солнце давно зашло, луна еще не взошла. Объятая темнотой, я на минуту начинаю верить, насколько бесперспективна на самом деле была моя задумка. И как горьки мои слезы, когда в лицо бьет холодный ветер, а отдельные слезинки ощущаются, как ледяные капли.

Прежде чем позвонить в домофон, я старательно заметаю все следы отчаяния – а именно вытираю нос и глаза рукавом мокрого гидрокостюма. Затем выжидаю еще пару секунд, чтобы совсем успокоиться, делаю глубокий вдох и нажимаю кнопку.

Возможно, череда моего «везения» продолжится и соседки по квартире нет дома. Тогда придется ждать всю ночь на улице. Взгляд уже выхватывает ветхую скамью в нескольких метрах от дома. По счастью, после сигнала домофона дверь поддается внутрь, и я вваливаюсь на лестничную площадку.

Сверху доносится голос Фрейи, эхом отражаясь от стен.

– Где ты была? – кричит она, держась за перила и глядя вниз. – Что случилось?

– Долгая история, – отвечаю я, поднявшись на третий этаж. Затем протискиваюсь мимо соседки и хочу прошмыгнуть прямиком в ванную комнату в конце коридора, но, проходя мимо гостиной, где работает включенный на полную громкость телевизор, застываю как вкопанная. Как раз начались новости, и в анонсе показывают… меня! Уличная камера засняла, как я вбегаю в мэрию с огромным мешком мусора и спутанными рыболовными сетями. Затем видео обрывается, а в следующем кадре меня выводят из здания в наручниках. Полицейский крепко держит меня за руку и не замедляет шаг, когда я спотыкаюсь. «Двадцатилетняя студентка взяла штурмом мэрию Новембер-Бэй» – написано на информационной полосе внизу экрана. Голос из студии зачитывает ту же самую фразу.

«Я это сделала!» – думаю я и опускаюсь на пол перед буфетом, чтобы посмотреть, что еще они скажут. Однако… это что, все? Ведущий передает слово «погодной девушке» в облегающем коктейльном платье, и она восторженно сообщает телезрителям о предстоящей солнечной неделе.

Что? Нет, нет, нет!

– Эми? – Фрейя останавливается передо мной, и я смотрю на нее снизу вверх.

– Это все? А перед тем что-нибудь сказали? О том, почему я это сделала? Про Уолби?

Фрейя сжимает губы.

– Совсем ничего? – Мой голос срывается на хрип.

– То же самое видео прокрутили раньше по другой программе. Но и там ничего не добавили, кроме…

– Кроме?..

Соседка по квартире виновато качает головой. Не хочет говорить.

– Кроме чего?.. – повторяю я.

– Там был тот самый ведущий… старый. Ты должна помнить, он еще зачесывает волосы набок, вечно прячет свои залысины.

Я теряю терпение и жестом требую, чтобы она продолжала.

– Он сказал, чтобы ты в следующий раз надела бикини вместо неопренового гидрокостюма.

– Что?!

– Я понимаю. Потому и не хотела тебе рассказывать. Зато его соведущая закатила глаза. Своим комментарием он только сам себя опозорил, Эймс.

Фрейя нажимает кнопку на пульте, избавляя нас от рекламы шоколада, в преддверии Дня святого Валентина особенно агрессивной, и садится на пол рядом со мной.

Теперь и мне ясно, зачем объявился Дарелл. В целом я рада, что попала в новости. Пусть даже и потерпела неудачу. Люди могут подумать, что ко мне наконец прислушались. Увы, это не так. Подоплеку моих действий не упомянули ни единым словом, хотя сотрудники мэрии прекрасно знают, ради чего я явилась. Пока не вызвали полицию, я раз двадцать объяснила свою точку зрения.

Кроме того, я не сразу решилась на сегодняшнюю акцию. Нет, уже несколько месяцев я пыталась официально записаться на прием к советнику Уолби, однако тот игнорировал меня так же, как и собранные мной подписи, как бесчисленные письма и имейлы с приложением научных обоснований. Поэтому сегодня после подводной прогулки я промчалась через пляж, затем вдоль всего бульвара и далее прямиком к нему в мэрию. Поэтому я в знак протеста вывалила на стол целую кучу рыболовных сетей. Потому что не знала, что делать…

– Эймс? – переспрашивает Фрейя озабоченно. Уж очень жалко я выгляжу. И чувствую себя несчастной. И вообще полное ничтожество.

– Мне нужно в душ, – наконец выдавливаю я из себя. Затем в панике вылезаю из тесного гидрокостюма, шатаясь, захожу в душевую кабину, включаю воду, становлюсь под горячую струю и наблюдаю, как моя надежда исчезает в сливном отверстии вместе со слезами и прилипшей к ногам грязью.

Глава 3

Эми

Я слышу шум океана – рингтон моего телефона – и с мучительным стоном откидываю одеяло. А увидев, что звонят из «Статуса», зарываюсь лицом в подушку.

Зачем я только забрала вчера из раздевалки на пляже свою сумку? Не лежал бы сейчас рядом телефон, и можно было бы еще пару минут игнорировать реальность.

Несколько секунд я подумываю вообще не отвечать, затем тянусь за телефоном.

– Эми, у нас тут Армагеддон! Тебе нужно подъехать в редакцию. Босс распорядился.

На другом конце линии ассистентка Ричарда; судя по голосу, можно решить, что она действительно находится в преисподней.

Я плотно сжимаю губы, охваченная недобрым предчувствием. Еще ни разу меня не вызывали в редакцию. Тем более немедленно. То, что для журнала можно работать удаленно, стало главной причиной, по которой я устроилась именно в «Статус».

Невольно начинаю думать о вчерашних событиях. Конечно, Ричард смотрел новости. И вероятно, сейчас он хочет меня уволить, поскольку не может себе позволить держать в команде умалишенную. Иначе зачем еще босс желает видеть меня лично?

– Ты меня слышишь?

– Да! Да, еду! – поспешно отвечаю я. Хотелось бы спросить Поппи, известна ли ей причина вызова, но ассистентка уже закончила разговор.

Ничего не поделать; выбираюсь из постели и плетусь на кухню. Фрейя уже ушла, оставив на столе для меня стикер: «Все будет хорошо!» и рядом смайлик. Я вяло улыбаюсь и обшариваю буфет в поисках настоящего кофе, не солодового. Сегодня мне без разницы, что от кофеина я слишком возбуждаюсь – без допинга не смогу функционировать.

Я двигаюсь, как на автопилоте; привожу себя в порядок, проглатываю черную бурду – соевое молоко у нас, разумеется, тоже закончилось, – а затем рассматриваю гущу на дне чашки, словно она может открыть мое будущее. И действительно: последний глоток американо, и на дне проглядывает какое-то послание. Оказывается, я случайно ухватила пузатый керамический бокал, который брат Фрейи сам изготовил в подарок их отцу. Фрейя в свое время умыкнула бокал из дома – он вместительный и практичный. Вот только надпись на донышке гласит: «Ты станешь дедушкой!» Явно не тот вид предсказания, который меня сейчас утешит.

Почему я именно сегодня понадобилась руководству? Неужели Ричард меня вышвырнет? Или будет вынуждать, чтобы уволилась сама? И кто теперь возьмет меня на работу, с репутацией сумасшедшей студентки? В голове возникает масса вопросов; я все сильнее нервничаю, все сильнее драматизирую ситуацию и очень скоро понимаю, что неосознанно ощупываю пальцами лоб. Опять… Провожу ногтями по коже, пока они не найдут какую-нибудь маленькую неровность, и начинаю ее расцарапывать. Процесс меня успокаивает. Во всяком случае, до тех пор, пока не увижу в зеркале красные пятна и не решу в очередной раз, что нужно отвыкать от дурной привычки.

Так как я провожу много времени под водой, то обычно не стремлюсь скрывать пару прыщей под слоем макияжа. Однако на лице отразились часы, проведенные в камере, и полночи без сна. Поэтому по пути в «Статус» я спонтанно решаю купить новую пудру. Уж если уволят, то по меньшей мере не буду выглядеть так, как себя чувствую. Поцарапанной.

В главном офисе я направляюсь в первый попавшийся туалет. К счастью, там как раз никого нет. Мне нужно всего-то пять минут, подготовиться к потере работы.

Следовало ожидать, что один из самых популярных журналов страны никогда не вступится за журналистку, которую арестовывают в прямом эфире. «Статус» находится в одном ряду с «Форбс», «Пипл» и «Космополитен». И хотя в глянцевых журналах не особо приветствуются темы, которые интересуют меня, я люблю свою работу. Она меня отвлекает, когда что-нибудь в очередной раз наваливается. Кроме того, в своих еженедельных статьях я могу писать о долгосрочных трендах. Разумеется, ничего экстремального, из серии «как сделать мир лучше». Но хотя бы о таких вещах, как стаканчики для кофе из перерабатываемого материала или коврики для йоги из пробкового дерева. Впрочем, теперь и это придется забыть. Возможно, остались считаные минуты до того, как мою колонку вышвырнут за дверь вместе со мной.

Уткнуться бы от отчаяния лицом в покрытую мхом стену… Смехотворно – о внутреннем убранстве туалетов «Статуса» даже написали в «Вог», зато вчера в новостях не упомянули ни единым словом, почему я выступаю против Уолби. Согласна, это круто, когда стены в помещении покрыты не обоями, а настоящими растениями, что из колонок доносится пение сверчков, а свет приглушен, как в сумерках. И все же туалет остается туалетом. Туалетом, которому посвятили целый разворот, в то время как меня никто не слышит. Ни советник Уолби, ни его секретарь, ни полиция, ни Дарелл. Никто! И дизайн, какой бы он ни был модный, далеко не фонтан: мне пришлось почти уткнуться носом в зеркало, чтобы рассмотреть в полумраке свое отражение. Положительный момент: при плохом освещении я выгляжу не так ужасно. Негативный: я и при свете ярких ламп смотрелась бы ничуть не лучше.

Чтобы успокоиться, постукиваю себя по груди костяшками пальцев. Говорят, помогает при панических атаках. Во всяком случае, так писали в последнем номере «Статуса».

– Все будет хорошо, – шепчу я и наблюдаю, как шевелятся губы моего отражения.

«Порой нужно смириться с тем, чего не можешь изменить», проносятся в голове слова Дарелла; я опять хочу проговорить их мысленно и потому сильнее ударяю себя в грудь.

– Все будет хорошо. Все будет хорошо. Все будет хорошо.

– Э‐э… миль пардон… но это мужской туалет.

Я резко оборачиваюсь, натыкаюсь на раковину и роняю на пол коробочку с пудрой; она со стуком падает на плитки и рассыпается. Все происходит в мгновение ока.

– О черт… – Парень нагибается, поднимает коробочку и с кривой ухмылкой протягивает мне.

Я молча пялюсь на него. На парне черное худи с нахлобученным на голову капюшоном и темные очки. Ну кто носит темные очки в закрытом помещении? А он хоть что-нибудь в них видит? И угораздило же этого типа вломиться сюда именно сейчас! Я еще не привела себя в порядок, не собралась с мыслями и не готова выглядеть естественно. Момент крайне неподходящий.

– С тобой все в порядке? – с тихим смехом спрашивает он. Голос глухой и хрипловатый.

Я поспешно опускаю взгляд. Парень по-прежнему держит в руке мою пудру. Пальцы забрызганы чем-то черным. Краска? Освещение скудное, и точно определить нельзя. А вот ряд белоснежных керамических писсуаров, над которыми свисают огромные банановые листья, вообще-то трудно было не разглядеть… Мне нужно просто извиниться, пробормотать «спасибо» за поднятую пудру и исчезнуть. А я по какой-то причине срываюсь. Вчерашние события, сегодняшние, «Статус»… Слишком всего много навалилось разом. И потому я воспринимаю его смех неправильно. Как насмешку. Причем высокомерную.

– Слушай, ты! – Я вырываю у парня из рук разбитую коробочку с пудрой и, повинуясь внезапному порыву, швыряю в мусорное ведро. Тут же начинаю сожалеть, но не копаться же в использованных бумажных полотенцах? – Если думаешь, что я пришла сюда выставлять себя на посмешище, то чудовищно заблуждаешься. Даже если мне придется ползком вскарабкаться на Эмпайр-стейт-билдинг, чтобы заставить людей меня выслушать, я это сделаю!