Спрячь мои тайны в саду. Они жили во лжи, цветы стали громче слов

По тропинке мы обошли дом вокруг. Прежде чем мы свернули за угол, Эндрю остановился.

– Хочу предупредить, задние сады находятся в еще более плохом состоянии.

Несмотря на предупреждение, увидев территорию, я просто ахнула. Перед домом было голо и пусто, за домом же царили настоящие заросли. Среди зарослей ежевики и сорняков все еще просматривался остов[1] того, что некогда было великолепным садом. За аркой я увидела огромный партер, окаймленный камнем, и элегантные дорожки, проложенные по саду. Идеальная симметрия исчезла. Западная часть была сильно повреждена, и от того, что некогда располагалось там, остались лишь сущие мелочи. Разбитые и отсутствующие плиты. Ржавая железная арка. Некогда сад был идеально плоским, теперь же повсюду виднелись кучи земли. Вдали я увидела рухнувшую оранжерею, почти полностью поглощенную плющом и мхом.

Этот великолепный мир должен был быть мечтой садовника, но сейчас он напоминал мне лишь обглоданный скелет. Все было гораздо хуже, чем намекал мне Эндрю в телефонном разговоре.

Я знала, что работа будет трудной, но все оказалось гораздо хуже, чем я предполагала. Одна расчистка будет стоить тысячи долларов. Придется нанять целую команду, если мы хотим летом хоть что-то посадить.

Эндрю смотрел на заросли, скрестив руки на груди. Хотя он надел старые черные резиновые сапоги, но и в них ухитрялся выглядеть царственно.

– Полный бардак, верно?

– Бардаки меня не пугают.

Эндрю вопросительно поднял бровь:

– Вы хотите сказать, что видали и похуже?

Я рассмеялась:

– Вы не похожи на человека, который хочет, чтобы ему врали.

– Не похож, – согласился он с кривой усмешкой.

Сэму наш разговор наскучил. Он вырвал у меня руку и побежал вперед по узкой дорожке.

Я побежала следом за ним, с трудом пробираясь сквозь заросли и крича, чтобы он остановился. К счастью, эта часть сада была огорожена каменной стеной, и Сэм не смог убежать слишком далеко.

– Странно, – пробормотала я.

– Что странно? – Нас нагнал Эндрю.

– Эта часть стены новая, – указала я. – Ну или, по крайней мере, новее остального.

– Почему вы это сказали? – Эндрю подошел поближе.

– Посмотрите на кирпич. Он крупнее, чем на других участках, и мха здесь меньше в сравнении с остальной стеной. И дорожка, по которой мы бежали, кажется протоптанной, словно некогда здесь был проход.

Я погладила пальцами грубую кладку. Новая кладка занимала лишь несколько футов в обе стороны, словно некогда здесь были ворота или какой-то проем, который по какой-то причине заложили.

– Я не замечал, – нахмурился Эндрю.

– Большинство людей не заметило бы. Это моя работа – замечать даже мельчайшие детали. В какой-то момент в последнюю половину века этот участок стены ремонтировали. Почему же не расчистили весь сад?

Эндрю пожал плечами. Мое открытие явно не показалось ему таким же любопытным, как и мне.

– А что на той стороне?

– Лес. Семья Маргарет владела всеми землями, но вскоре после войны значительная часть была продана. Но лес они сохранили. Вероятно, потому что продавать его не имело финансового смысла.

– Как думаете, Маргарет уже встала? Мне хочется ее расспросить.

Эндрю нахмурился и посмотрел на часы:

– Да, примерно в это время я готовлю ей завтрак.

Тем же утром мы нашли Маргарет в оранжерее. Когда мы вошли, она сидела в кресле-качалке и смотрела в огромное окно, явно не заметив нашего появления. Я проследила за ее взглядом. Что же привлекло ее внимание? Отсюда сад не казался красивее.

Эндрю кашлянул:

– Маргарет, вы не против нашего общества?

Дама обернулась и просияла:

– Конечно! Садитесь, пожалуйста. – Она указала на небольшой диванчик напротив.

Сэм прижался ко мне, как делал всегда. Я вручила ему любимую книжку с динозаврами, которую постоянно носила с собой, чтобы занять мальчика в случае необходимости. Он сразу же открыл страницу, посвященную позднему меловому периоду, и увлекся битвой между велоцирапторами и трицератопсами.

– Боюсь, мне пора на работу, – сказал Эндрю, ставя чашку с чаем на стеклянный столик рядом с Маргарет. – Вы справитесь без меня?

– Конечно, справлюсь, – фыркнула пожилая дама. – Вовсе не нужно так обо мне беспокоиться.

По болезненному выражению лица Эндрю я поняла, что он только и делает, что беспокоится. Он поцеловал Маргарет в щеку.

– Звоните, если что-то понадобится.

Эндрю кинул на меня взгляд, словно говоря: «Позаботьтесь о ней».

Я кивнула. К этому мужчине я начала относиться с большей симпатией.

Дрожащими руками Маргарет взяла чашку и посмотрела на нас с Сэмом:

– Вам понравилась утренняя прогулка?

– Да, благодарю. Сэм любит бегать по открытым пространствам.

– Я тоже любила, когда была в его возрасте. Дед Эндрю и Хелен вечно ругал меня – я любила лазать по деревьям и пряталась так, что меня никто не мог найти.

Хотя ей было уже за девяносто, представить Маргарет девчонкой оказалось очень легко. В ее глазах сохранилось чисто девичье лукавство.

– Могу я задать несколько вопросов касательно реставрации? Мне бы хотелось представить, чего вы хотите…

– Что вы хотите знать?

– Ну… – Я улыбнулась, глядя, как Сэм шепотом имитирует крики злобных хищников из своей книжки, и повернулась к Маргарет: – Я хочу понять, каким вы видите свой сад. Каким хотите его сделать.

– Очень просто – я хочу, чтобы сад был точно таким же, как в моем детстве.

Тот же непонятный ответ, что дал мне Эндрю.

– А что вы помните? Какие цветы и растения…

Маргарет нетерпеливо отмахнулась:

– Никогда не умела запоминать подобное. Не… Впрочем, уверена, вы сможете разобраться. Вы же профессионал.

– Лучше всего работать с историческими источниками и документами. У вас сохранились фотографии, планы или что-то еще, с помощью чего я смогла бы воссоздать сад максимально точно?

– Не уверена, что у нас есть что-то такое. Многое было утеряно за долгие годы. Но вы можете поискать. Можете попросить Эндрю или Хелен помочь вам в поисках.

Я изо всех сил постаралась сохранить улыбку на лице, не выдав своего разочарования. Чаще всего моя работа начиналась с изучения множества документов и записей. Как правило, обнаружение таких документов и пробуждало у хозяев желание к восстановлению садов – будь то свидетельство замысла известного дизайнера или просто чувство ностальгии.

– Сад находится в состоянии гораздо худшем, чем я предполагала. От него почти ничего не осталось. Без исторических документов мы можем надеяться лишь на воссоздание, а не на реставрацию.

– А в чем разница? – нахмурилась Маргарет.

– Реставрация – это точная копия оригинального сада. При воссоздании мы руководствуемся характеристиками стиля эпохи, когда создавался сад, чтобы передать дух оригинала. Но подлинной реставрацией это не будет.

Маргарет так энергично закачала головой, что пряди седых волос выбились из пучка:

– Нет, нет! Это должен быть точно такой же сад, как в моем детстве! За этим мы вас и пригласили.

Я снова задумалась, как же этого добиться, если я не знаю, чего от меня хотят. Я не собиралась ходить вокруг да около, повторяя одни и те же вопросы. Подход нужно изменить. Я наклонилась вперед, положив руки на колени.

– Маргарет, а что случилось? Совершенно очевидно, что некогда сады были великолепны. Как они пришли в такое…

– Жалкое состояние?

Я кивнула. Хорошо, что мой вопрос скорее развлек хозяйку, чем обидел.

– Именно.

– Война.

– Что вы имеете в виду? – нахмурилась я.

– Тогда я была совсем девчонкой, но точно помню, как после войны все изменилось. Мама никогда не заботилась о садах. Ее даже раздражала необходимость поддерживать их состояние, особенно во время войны. Хэйвенпорт она унаследовала неожиданно, когда в 1926 году умер ее старший брат. Ее куда больше интересовала физика и математика, чем собственное поместье. Хотя она старалась.

– Она была ученым?

– Хотела быть. Для своего времени она была довольно эксцентрична. Одна из первых женщин на физическом факультете Кембриджа, но официально поступить ей не позволили. Тогда женщинам было непросто пробиться в академические круги.

Я сцепила пальцы, увлеченная историей этой замечательной женщины.

– Не могу представить, чтобы вам тоже было непросто.

Маргарет усмехнулась и покачала головой:

– Нет, не было. Но родители никогда не запрещали мне заниматься тем, что меня интересовало. Мой отец был профессором физики в Кембридже, а мама работала в его лаборатории. Но заниматься секретной работой, которую отец выполнял для правительства во время войны, ей не позволили. И она занималась тем же, чем большинство дам высшего света. В Хейвенворте кипела работа. Мы принимали эвакуированных. Мама даже позволила Женской земледельческой армии устроить здесь сад победы. Но потом…

Она сжала губы, дыхание стало прерывистым.

– Маргарет, – осторожно произнесла я. – Что случилось?

Она не ответила. Взгляд ее рассеянно устремился на земли за окном. Она целиком ушла в свои мысли.

– Люфтваффе, – наконец ответила Маргарет. – Лондон сильно пострадал, но несколько городов были стерты с лица земли. В Кембридже первые бомбы упали осенью 1940 года. Мы с мамой эвакуировались в небольшой загородный дом в Глостершире и прожили там до конца войны. Мы уехали за несколько дней до бомбардировки Хэйвенпорта.

Я ахнула:

– Наверное, это было ужасно!

– Нам повезло: никто не пострадал. Уцелел и дом – бомбы упали в дальней части поместья. Мы постоянно играли именно там. – Маргарет жестом указала куда-то вдаль, куда и был устремлен ее взгляд. – Но сады были почти уничтожены.

Сэм, который во время нашего разговора медленно пробирался поближе к столу, схватил что-то со столика. Прежде чем я смогла рассмотреть, он бросил эту вещь обратно на стол.

– Сэм!

Предмет – к счастью, это оказался маленький красный резиновый мячик – отскочил от стола и взмыл почти к потолку. С потрясающей скоростью и ловкостью Маргарет протянула руку и поймала мячик, прежде чем он снова ударился о стол.

– Простите! – Я была в полном ужасе.

– Это же мячик, – рассмеялась Маргарет. – А что еще мальчишка мог с ним сделать?

Она подозвала Сэма, тот посмотрел на меня, можно ли. Я кивнула, и он подполз к креслу и устроился рядом на полу.

– Ты знаешь, что это такое?

Сэм покачал головой.

– Это мяч для игры в джекс[2]. Когда я была в твоем возрасте, то постоянно в нее играла. Хочешь научиться?

Она вытащила пригоршню небольших серебряных фишек, рассыпала их на столе, подбросила мячик и дала ему удариться о стол – точно так же, как несколько секунд назад сделал Сэм. Прежде чем мячик приземлился, она протянула руку и схватила одну фишку.

– В детстве я играла в джекс лучше всех в графстве!

Она протянула мячик Сэму:

– Теперь твоя очередь. Тебе нужно схватить две фишки.

Он повторил ее движения, бросил мячик и схватил фишки.

– Сколько ты схватил?

Сэм раскрыл ладонь и показал две серебряные фишки.

Маргарет восторженно взвыла. Я никогда не думала, что женщина ее возраста и сложения способна на такое.

Несколько минут они играли, совершенно позабыв обо мне. Искренний интерес Сэма просто очаровал Маргарет.

– Надо же, ты выиграл! – с удовольствием сказала Маргарет, хотя я не сомневалась, что она поддалась нарочно.

Сэм расплылся в радостной улыбке.

– Хочешь, как-нибудь поиграем еще?

Сэм снова посмотрел на меня – можно ли?

– Конечно, можно.

– Да, с удовольствием, – вежливо сказал он.

– Ничто не могло бы меня порадовать сильнее, – ответила Маргарет, откидываясь на спинку кресла.

Силы оставили ее. Мы и без того отняли у нее массу времени, но я так и не получила ответов на свои вопросы. А без этого я не могла браться за работу, для которой она меня пригласила.

– Маргарет, если вы не против, я задам еще один вопрос. Почему именно сейчас? Прошло столько лет – почему вы решили возродить сад именно сейчас?

Маргарет снова отвернулась, но я успела заметить на ее глазах слезы.

– Потому что я пообещала это одному человеку, которого любила давным-давно. Человеку, который причинил мне сильную боль, и гнев не дал мне выполнить свое обещание. Но на этой земле мне осталось недолго, и я не хочу тратить это время на сожаления. Восстановление этого сада – единственный известный мне способ заслужить прощение.

Глава 3. Ирэн

21 мая 1940 г.

Только я устроилась с альбомом на своем любимом месте под японской камелией, как услышала, что наш садовник сыплет проклятиями на Хэйвенпорт-Мэнор. Утро трудно было назвать мирным. Новая группа девушек из Женской земледельческой армии разместилась в свободных комнатах. Они оживленно болтали о красивой лестнице и портретах давно умерших родственников, и разговоры эти уже начинали надоедать. Перспектива снова переселиться в одну спальню со сводной сестрой и без того выводила меня из себя. Мне хотелось мира и покоя, но вместо этого я вскочила и направилась к нашему престарелому садовнику Полу, который возился с петуниями в саду однолетников.

– Здесь нельзя сажать петунии, – сказала я. – Здесь всегда растет дикая морковь.

Пол поправил кепку и воззрился на меня поверх отвратительно-фиолетового цветка, который держал в руках. Его ворчливость и седая щетина не скрывали нежелания мириться с моими суевериями.

– А моя лопата говорит, что можно.

– Разве вы не понимаете, что произойдет, если вы так поступите?

– Я понимаю, что леди Монтгомери просила меня посадить эти петунии рядом с главными воротами, а терять работу я не собираюсь.

– Мы оба знаем, что леди Монтгомери не имеет права высказываться по поводу этого сада. – Несмотря на напускную суровость, губы Пола растянулись в улыбке. Он, как и я, отлично знал, что вкусом моя мачеха не отличалась. – Все растения имеют смысл. И если вы сажаете растения гнева и горечи рядом с символом нашей безопасной гавани, тем самым навлекаете проклятие на Хэйвенпорт-Мэнор.

Пол насмешливо повел бровью.

– А потом ты мне скажешь, что нельзя сажать лаванду рядом с розами в саду для срезки!

Сочетание, которое говорит о неверии в любовь. Не могла не согласиться с этим смыслом.

– Это многолетники. И сажать их не нужно.

Пол оперся на свою лопату подбородком.

– Значит, ты все же слушала мои лекции?

– Каждое слово! – призналась я. – Но вы никогда не платили мне тем же. Сколько раз я говорила, что смысл цветов так же важен, как и уход за ними? Игнорировать это нельзя.

– Вообще-то идет война, если ты не забыла. Нам повезло, что у нас вообще есть цветы. А теперь возвращайся к своим проделкам.

Я вздохнула:

– Какие уж тут проделки, если здесь ничего интересного не происходит?

Пол кивнул на вяз, где Маргарет висела, зацепившись ногами за низкую ветку, и звала Чарли последовать ее примеру. Мальчишка, который боялся высоты, крепко стоял ногами на земле и не обращал внимания на ее подначки.

– Маргарет Ивлин Кларк! – закричала я. – Слезай оттуда, пока шею себе не сломала!

Она не обратила на меня никакого внимания. Юбка упала ей на лицо, а она продолжала раскачиваться, как маятник. Меня шокировала непристойность ее поведения, а еще я испугалась, что она может упасть. Я кинулась схватить ее, но она спрыгнула раньше, чем я добежала до дерева, и напугала меня до полусмерти.

В ее непокорных кудрях запутались кусочки листьев, платье было перепачкано грязью. Она всегда была непослушной, но с тех пор, как за ее образование взялась леди Монтгомери, Маргарет стала совершенно дикой.

– Я думала, ты упала, – выдохнула я.

Маргарет лишь глаза закатила.

– Я знаю, что делаю. Здесь совершенно безопасно.

Сводной сестре было всего семь лет, но характера у нее хватило бы на столетнего преступника.

– Нужно быть осторожнее. А ты, – сказала я, поворачиваясь к Чарли, – не должен ее слушать, когда она подбивает тебя на шалости.

Чарли неуверенно глянул на Маргарет. Он был всего на год младше ее, но в мире не было двух более непохожих друг на друга детей. Худенький, нервный Чарли со мной почти не разговаривал, хотя прожил здесь почти девять месяцев. Маргарет остерегалась всех эвакуированных детей, которые прибыли к нам прошлой осенью. Она относилась к ним как к слугам, которыми можно командовать. Но когда они все вернулись в свои семьи, а с нами остался лишь Чарли, Маргарет взяла его под свое крыло и обучила всем способам попасть в неприятности.

Чарли ничего не ответил, но я чувствовала, что о моих словах он задумался.

– Вы сделали математику?

Они закивали с таким энтузиазмом, что я усомнилась, но на споры у меня не осталось никаких сил.

– Тогда идите. И не шалите!

Они убежали в сад за домом, вовсе не намереваясь меня слушаться. Зато мне стало спокойно. Я снова уселась на свое одеяло и открыла альбом. Я намеревалась описать каждый вид из нашей обширной коллекции.

Большинство камелий уже отцвели, но на земле еще валялись пышные цветы, хотя лепестки их потемнели и свернулись. Лишь один цветок сохранился идеально – наверное, он только что упал. Я подобрала его и вдохнула аромат, а потом положила на одеяло рядом с собой.

На заре наших отношений, когда леди Монтгомери еще пыталась со мной поговорить, она рассказала, что ее прадед, барон Хэйвенпорт, путешествовал по Азии и собрал редчайшую коллекцию камелий, чтобы произвести впечатление на ее прабабушку. Судя по ее словам, этот жест был проявлением скорее стремления к показной роскоши, чем большой любви, но, наверное, такое впечатление сложилось, потому что сама леди Монтгомери, несмотря на все свое аристократическое воспитание, ухаживания не ценила. Ее свадьба с моим отцом была простой процедурой в магистрате, а единственной гостьей была ее кузина Гвен, поскольку свидетель все же был нужен. А мне так хотелось в красивом кружевном платье нести цветы по проходу величественной церкви! Вместо этого мне пришлось просто стоять в стороне, словно мне здесь не место. Тогда я еще не понимала, что именно так будут терпеть мое существование следующие восемь лет.

Я со вздохом отмахнулась от воспоминаний, выбрала из коробки розовый карандаш, страстно мечтая о гораздо большем наборе цветов. Бледно-розовые лепестки камелии в своем изобилии выглядели почти непристойно. Они раскрывались в идеальной геометрии, и нарисовать их было очень сложно. У меня был прекрасный набор карандашей Faber-Castell, но папа выбросил их в тот день, когда Британия объявила войну. Он заявил, что пользоваться чем-то, созданным врагом, непатриотично, сколь бы высоким ни было качество этих вещей. Я напомнила, что я – американка и Германия – не мой враг, но заслужила лишь пощечину. Тогда отец поднял на меня руку в первый и последний раз. На следующее утро я обнаружила на своем туалетном столике коробку абсолютно английских цветных карандашей. До сих пор не знаю, было ли это извинение или демонстрация превосходства британской промышленности, но это неважно. Я всегда пользовалась тем, что у меня было.

Я так углубилась в передачу цветов и теней, что не замечала хода времени. Прошло несколько часов, и мне удалось нарисовать почти идеальную копию цветка. С чувством глубокого удовлетворения я подписала рисунок: Camellia japonica. Цветет с февраля по май. Всю научную информацию я черпала из ботанических энциклопедий, хранившихся в библиотеке Хэйвенпорта. В нижней части листа я отработанным почерком добавила самое главное:

Тоска и желание

Из всех цветов ни один так точно не отражал мою натуру, как роскошная камелия, имевшая такое противоречивое значение. Тоска по чему-то большему и лучшему была единственным постоянным желанием моей жизни. Я жаждала восторгов и приключений, а не простой, спокойной жизни в Хейвенворте. Я хотела путешествовать по миру, посещать музеи, галереи и сады. Я хотела сама принимать решения о собственном будущем.

Языку цветов меня научила мама. В Бостоне она работала флористом, создавала цветочные композиции для важных моментов в жизни людей. Я бесчисленные часы наблюдала за ее работой – розовые тюльпаны в знак добрых пожеланий, календула и герань в знак скорби, флердоранж[3] и розы в знак любви. Каждый букет нес особый смысл. Возможно, истинной магией мама и не обладала, но мне нравилось представлять ее волшебницей.

Голос Маргарет заставил меня оторваться от альбома. С тяжелым вздохом я отложила карандаш и поднялась. Я не любила, когда меня отрывали от рисования, но в том, как Маргарет упорно старалась привлечь мое внимание, было даже что-то милое.

Я пошла на ее звонкий голосок, доносящийся с заднего входа, который был весь увит глицинией.

– Что случилось? – спросила я, уперев руки в бока.

Маргарет размахивала большим конвертом.

– Тебе письмо! Это из Америки!

Сердце отчаянно забилось в груди.

– Дай!

Я потянулась за конвертом, но Маргарет отскочила.

– Здесь написано, что это из Голденс. – Последний слог она протянула напевно и насмешливо.

– Голдингс, – поправила я. Сердце колотилось все быстрее. Институт изящных искусств Голдингс. Школа, о которой я мечтала всю свою сознательную жизнь. – Отдай мне!

Но Маргарет лишь крепко прижала конверт к груди.

Сноски