Полевые цветы

Вскоре мистер Дилкес бросил их, и тонкая нить, связывающая Примми с матерью, разорвалась. Они больше не ссорились, они просто почти не разговаривали.

Итак, в субботу, покончив с делами по дому, Примми поднялась к себе в комнату и стала готовиться к отъезду. Она сняла фартук, платье, наколку с волос. К понедельнику все это нужно постирать. Накануне вечером она сложила вещи и повесила на стул одежду, которую собиралась надеть. Примми выбрала синий костюм с приталенным жакетом и голубую блузку с кружевной вставкой на груди и такими же манжетами. Она поняла, что замерзнет, и неохотно надела свое старое черное пальто, пыльное и потертое. К тому же она обернула тело под костюмом большим куском фланели. Старые плотные чулки она снимать не стала, поскольку другие, хорошие, уже упаковала. Так же она уложила отрез кружева: просто так, на всякий случай. Она никуда не собиралась, но мало ли что может случиться. Наконец она обулась в свои лучшие черные туфли и надела шляпку. Шляпка была радостью и гордостью Примми. У нее их было всего две, и эта – одна из немногих ее модных вещей. Примми скопила денег и купила ее в прошлый выходной в магазине Сугдена. Это был последний крик моды: в форме перевернутого розового бутона, украшенная узким длинным пером – темно-синим с бирюзовым отливом. В этой шляпке Примми чувствовала себя одетой великолепно, тем более что она добавляла добрых четыре дюйма к ее росту. Закрепив этот венец моды у себя на голове шляпной булавкой, она натянула перчатки, взяла вещи, в который раз оглядела безупречную комнату и вышла.

Спустившись с лестницы, она заглянула в кухню:

– До свидания, миссис Дакхэм.

– Примми! Ты меня до смерти напугала.

Миссис Дакхэм разливала чай из огромного фарфорового чайника в многочисленные чашки. Из комнаты для слуг доносились голоса. Кухарка поставила чайник и уставилась на шляпку Примми.

– Значит, носишь, – с сомнением проговорила она.

– Нравится?

– По-моему, замечательно.

Было совершенно ясно, что шляпка ей не нравится. Примми так и думала. Шляпка была слишком хороша для простой горничной. А это значило, что Примми совершает в ее глазах одно из страшнейших преступлений в кодексе миссис Дакхэм – важничает и подражает хозяевам.

Примми была не расположена продолжать обмен любезностями.

– Тогда я пойду. Я починила ту одежду и сложила ее в шкаф на первом этаже.

– Спасибо, значит, до завтра.

– Счастливо!

– К чаю вернешься? – крикнула миссис Дакхэм в спину удаляющейся Примми.

– Можете не беспокоиться. Я не опоздаю.

Эта шляпа! Миссис Дакхэм сжала зубы.

Примми прошла через двор и направилась к боковым воротам мимо конюшни. Она помахала Мередиту, седлавшему лошадь. Он улыбнулся и начал что-то ей рассказывать, желая посплетничать, но она прошла дальше, сделав вид, что не слышит. Примми боялась лошадей. Она не многого боялась, и у нее была простая тактика избегать всего, чего боишься. Примми торопливо пошла своей дорогой. У поворота на Эвхурст-Роуд ее ждал почтовый фургон.

Утро было морозным. Она вдруг подумала, что за последние полгода выходила из дома всего четыре раза. За день проходила целые мили по лестницам, коридорам и комнатам. На окружающий мир она смотрела из окон. Теперь у нее даже кружилась голова от свежего воздуха и впечатлений. Она чувствовала себя монахиней, вырвавшейся на свободу после долгих лет жизни в келье.

Мороз начал щипать ее. Ноги озябли, а нос и щеки онемели. Конечно, ей случалось мерзнуть и во время всего рабочего дня, руки бывали лиловыми, а под платьем бегали мурашки, но таковы условия работы в большом доме: повсюду нужно поддерживать огонь, но посидеть возле него нельзя. Самой большой роскошью было погреться в комнате для слуг, хотя самые лучшие места у огня всегда занимали Коллингвуд и миссис Дакхэм. Еще можно было встать у плиты и задрать юбку, чтобы теплый воздух проникал под нее, но, когда на кухне находилась миссис Дакхэм, она вполне резонно возражала против подобной практики. И несмотря на все это, Примми не была готова к такому холоду, как на улице. Она шла все быстрее, спотыкаясь на промерзшей бугристой земле. Она надеялась, что Тим Уоррен не опоздает.

Он подъехал вовремя. Как только она вышла на дорогу, показался его зеленый фургон с красными и белыми надписями по бокам, он спускался с холма со стороны деревни. Он остановился рядом с ней, Примми обежала фургон и с облегчением взобралась на пассажирское место. Они поехали, Тим взглянул на нее.

– Значит, едешь в Лондон? – спросил он, хотя это и так было ясно.

– Совершенно верно.

– Отлично выглядишь.

Примми резко взглянула на него, не понимая, комплимент это или нет, но решила, что все же комплимент.

– Спасибо, – как принято, ответила она.

Тим Уоррен считал, что пользуется успехом у дам. Разъезжая между Брумли и окрестными деревнями и развозя товары по магазинам и зажиточным домам, он считал, что у него богатый опыт. Как моряк хвастается, что у него в каждом порту по невесте, так и Тим полагал, что разбил сердца по крайней мере дюжины дам. Но от его самодовольной ухмылки и подмигивания Примми было противно. Она сложила руки на коленях и созерцала сельские пейзажи, не поворачиваясь к нему. Кроме всего прочего, Тим был чрезвычайно толстокож и нетактичен. Тим лишь мельком бросал взгляды на дорогу и через несколько минут спросил:

– Тебя кто-нибудь ждет в Лондоне?

– Нет, – безразлично ответила Примми.

– Не могу поверить, – сказал Тим и широким движением руки со скрежетом переключил передачу. – Могу поспорить, вокруг тебя вертится немало парней. Разве тебя не ждет целая толпа поклонников? Давай признавайся.

– Ничего подобного.

– Сегодня вечером пойдешь прогуляться, – невозмутимо продолжал Тим, не думая переменить сложившееся у Примми представление о нем. – «Сладка субботняя ночь, – страстно пропел он, – когда закончил будничный свой труд». – Он снова взглянул на Примми.

Она повернула голову, собираясь сокрушить его какой-нибудь колкостью. Его черные курчавые волосы выбились из-под кепки, на шее повязан пестрый платок. Рот растягивала широкая улыбка, настолько веселая, что Примми не удержалась и тоже рассмеялась в ответ.

– Так-то! – воскликнул он, радуясь, что одержал еще одну победу благодаря своему обаянию, устоять перед которым невозможно. – Так-то, крошка. «Этим вечером ты вольешся в толпу, не забудь взять собой и подружек».

Примми отругала себя за то, что так неосторожно открыла шлюзы, откуда хлынуло его бурное веселье. Теперь ее будут обхаживать всю дорогу до Брумли.

Возле станции Тим остановил фургон и спросил:

– Хочешь, заберу тебя отсюда завтра вечером?

– Только если тебе по дороге.

– С вами, принцесса, мне всегда по дороге.

– Не утруждайся, пожалуйста. Я запросто могу добраться автобусом, а потом пройтись, как всегда.

– Ты собираешься идти одна в темноте? – Его глаза стали размером с блюдца. Таким образом он выразил свое недоумение. – В такой шляпке? Я приеду. До завтра.

– Спасибо. Я буду здесь около пяти.

Примми снова улыбнулась ему. Теперь это было безопасно, поскольку они расставались. Он подмигнул ей на прощание и захлопнул дверь.

В лондонском поезде, как и всегда по выходным, было людно. Примми купила билет в два конца за шиллинг и шесть пенсов. Ей пришлось несколько минут идти по вагонам, прежде чем она нашла место в уголке купе, где уже сидела женщина с маленькой дочкой. Примми подумала, что за последнее время она стала какой-то робкой. Просто отвыкла от большого скопления людей и робела при посторонних. Ее жизнь текла размеренно, долгое время она как бы находилась в заточении. В детстве она была гораздо храбрее. Когда ей было тринадцать, Тонни, соседский мальчик, уговорил ее взглянуть на его половые органы. Случилось это в школьном саду. Под ее взглядом его гениталии удивительным образом увеличивались. Примми осторожно прикоснулась к ним, это привело Тонни в крайнее возбуждение. Он сразу же решил, что эксперимент следует непременно продолжить, но это уже не имело никакого успеха. Несмотря на желание обеих сторон, плоть все же не подчинялась разуму. В результате все вышло как-то неловко. Примми до сих пор помнила, как твердые холодные кирпичи царапали ей спину, при этом она не испытывала ни малейшего подобия страсти. Потом им было неудобно друг перед другом, хотя они и остались друзьями. После Тонни принес ей немного устриц на блюдце и украденную у отца мелочь, которую тот хранил в банке из-под пива.

На этом сексуальный опыт Примми закончился. Она была девушкой строгой морали, и к тому же по натуре одиночкой. С детства она видела, как ее мать плывет по течению, и со временем в Примми крепло желание улучшить свою жизнь, и теперь это было единственным ее желанием. И хотя некогда парень по имени Дик был весьма близок к тому, чтобы очаровать ее, в конце концов это не привело ни к чему, и сейчас она изредка вспоминала его с чувством легкой печали.

Поезд подошел к станции Нью-Кросс, Примми взяла вещи и торопливо пошла в Детфорд. Ее утреннее ощущение, что она – вернувшаяся в мир затворница, вновь захватило ее, но теперь во сто крат сильнее. Ее потрясли шум и суета улиц. Толпа людей на тротуарах, казалось, кричала во все горло. Улицы были полны транспортом, в основном гужевым. Поскольку была суббота, все вокруг пронизывало ожидание предстоящего праздника. На улицы выставили лотки, Панч и Джуди уже зазывали народ к своему балагану. Среди всеобщего гама слышались гнусавые крики ломовых извозчиков. Здесь их было немало, летом они оставляли своих стреноженных лошадей прямо на лугах у реки. В детстве Примми с друзьями часто ходила туда и носила лошадям угощение. Иногда им удавалось покататься, и они сидели все на одной лошади и подпрыгивали на ее широкой гладкой спине при каждом ее шаге.

На пути Примми была пивная. У окна стояли на холоде человек двадцать пять с кружками в руках. Проходя мимо них с гордо поднятой головой, она заметила там ребенка с большим эмалированным кувшином. Она вспомнила, как в детстве тоже приходила сюда, чтобы купить пива своим измученным родителям, по два пенса за пинту. Но так происходило лишь в те далекие дни, когда у отца была работа.

Потом он стал напиваться один. Он уже не становился от этого добрым, а, наоборот, вернувшись пьяным, устраивал дома скандалы. В такие дни он был «вне себя» в буквальном смысле. Обычно любезный, добродушный человек от разочарования в жизни напивался до чертиков, но это же разочарование лишь усиливалось от чувства вины за то, что он потратил несколько шиллингов. И он пытался притупить это чувство, обвиняя во всем первого попавшегося. На следующее утро он был угрюм и молчалив, потом долго извинялся и, наконец, становился безумно веселым. Именно в таком состоянии он снова отправлялся в кабак, надеясь в глубине души встретить человека, который знает, где можно подработать.

Примми понимала, что посетители кабака обратили на нее внимание. Наверняка мужчины смотрели ей вслед, обсуждая ее достоинства. Через полчаса она свернула на Гров-Роуд. Все здесь было как прежде. Улица так и осталась угрюмо уютной. Даже в такую погоду женщины в фартуках стояли у дверей, сидели на ступенях, созерцая окружающий мир. Бегали дети. Никто ее не узнавал, и она, не пытаясь отыскать знакомые лица, пошла к дому номер 15. Впервые за все время она почувствовала себя неловко в своей шляпке, но было уже поздно останавливаться и снимать ее. Этим она бы только привлекла в себе внимание.

У двери с номером 15 она остановилась, собираясь постучать, но потом передумала и вошла без стука. Мать стояла у плиты, она мыла Эдди. Примми удивилась, что после стольких месяцев отсутствия она вернулась именно в этот момент, достаточно редкий даже в лучшие времена.

– Привет, ма.

Миссис Дилкес выпрямилась, секунду молча на нее смотрела, затем кивнула и вернулась к прежнему занятию.

– Привет, Прим.

Примми подошла к жестяной ванне и склонилась над ней. Эдди, которому был уже двадцать один год, сидел в ней, согнув колени, глядя в теплую мыльную воду и плеская ее ладонями.

– Привет, Эдди. Эдди! Это я, Примми. Я приехала тебя проведать.

Он флегматично на нее посмотрел. В его мутных глазах будто что-то промелькнуло, он, казалось, узнал ее, но тут же вновь принялся плескать воду.

– Лучше ему, похоже, не стало, – заметила Примми.

Она сняла плащ, поставила сумку на стол и стала откалывать шляпные шпильки.

– А ты чего хотела? – спросила мать. – Как тебе известно, в Детфорде нет целителей, способных творить чудеса.

Примми смотрела, как мать тщательно трет Эдди спину. В детстве они постоянно ходили грязными. Казалось, было проще укусить себя за локоть, чем стереть с них сажу, что во время нечастых купаний удавалось лишь отчасти. Теперь, когда Эдди вырос, задача усложнилась. Закончив тереть ему спину, миссис Дилкес окатила его теплой водой и подала ему руку, помогая встать. Он неуклюже поднялся. С него потоками лилась вода. Миссис Дилкес взяла маленькое полотенце, висевшее над плитой, и бросила на пол у ванны, потом протянула ему другое, такое же маленькое, чтобы он вытерся. Она указала на пол:

– Давай выходи. С тобой все. – В ее голосе слышалось раздражение.

Эдди подчинился и начал медленно вытираться. Примми печально смотрела на него. Он всегда был высоким, самым высоким в семье, но в его теле не было ни силы, ни зрелости. Он был большим переросшим ребенком, слабым, неуклюжим, словно недоделанным.

– Как ты справляешься? – спросила она у матери.

– С кем? С ним?

Примми кивнула.

– Это не трудно. Когда меня не станет, его отправят в исправительный дом или психлечебницу. Но он не доставляет особых хлопот.

– А как остальные?

– Фрэнка я вижу нечасто, – сказала она о третьем брате Примми, работавшем на железной дороге, как и Сэм. – Сейчас у него много забот. Сэра снова на сносях.

– И какой же это у них?

– Третий. Он неплохо зарабатывает. И Элизабет кое-что нам приносит. Эдди помогает мне на работе по четвергам.

– На работе?

– Я работаю швеей.

Миссис Дилкес старалась не смотреть дочери в глаза. Она знала отношение Примми к предприятиям с потогонной системой. Примми даже предлагала матери больше денег из своего жалованья, но та отказалась. В конце концов – это ее дело.

Примми решила промолчать.

– И чем же он тебе помогает? – спросила она.

– Делает все, что скажу, – грозно произнесла миссис Дилкес. – Сметает обрезки, заваривает чай, пришивает пуговицы. Но мистеру Стину это не нравится.

Примми все себе прекрасно представляла. После ухода отца она была с матерью на одном из таких предприятий. Темный сырой подвал, битком набитый женщинами, изможденными, похожими на узниц, работавшими с маниакальной сосредоточенностью за мизерное жалованье. Все они были мертвенно-бледны, с пустыми глазами без всякого выражения, как у рыб на прилавке продавца. Некоторые женщины засыпали прямо на столах. На это не обращали внимания и будили их, лишь когда появлялся хозяин. Многие страдали бронхитом: в зловонном воздухе слышалось их тяжелое дыхание и надрывный кашель. Примми тогда испугалась. Она не хотела такой жизни для себя и своих близких. Хотя тогда они жили в бедности, их жизнь была нелегкой, убогой, а подчас и жестокой, но в этом подвале витал еще и страшный дух страдания и отчаяния.

Эдди закончил вытираться и бросил полотенце на пол. Миссис Дилкес больно шлепнула его по заду.

– Подними сейчас же.

Он тупо уставился на нее.

– Ну-ка, подними!

Она снова звонко шлепнула его по влажному телу. Примми с любопытством наблюдала. Эдди был большим, а мать совсем маленького роста, но Эдди все равно наклонился и поднял полотенце. Миссис Дилкес взяла со стула ворох одежды.

– На! – Она положила вещи возле сына. – Одевайся. – Она взглянула на Примми. – Я приготовлю чай.

– Спасибо, я с удовольствием выпью чашечку.

Примми смотрела, как мать выполняет привычный ритуал. Коричневый облупленный чайник стоял на полке над плитой. Чтобы его достать, матери приходилось вставать на цыпочки, но она терпеть не могла, когда ей помогали. Рядом с чайником стояла жестяная коробка с чаем: черная с красно-золотым изображением двух индусов. Теперь золото стерлось, отчего радостные некогда индусы сделались потрепанными и оборванными. Миссис Дилкес положила в чайник четыре ложки чая и переставила чайник на центр плиты, чтобы он скорее закипел.

Эдди никак не мог справиться с брюками. Он влез в одну штанину и теперь отчаянно махал в воздухе другой ногой, не догадываясь, что наступил на подтяжки. Примми подошла к нему. Она всегда умела «управляться с Эдди».

– Подожди, сейчас разберемся.

Примми встала рядом и обняла его за талию. Резким умелым движением она выдернула лямку из-под его ноги, расправила штанину и подтянула брюки вверх на нужную высоту, чтобы он мог попасть в них неуклюжей ногой. Тяжело навалившись на нее, Эдди сунул ногу в штанину. Примми выскользнула из-под его руки и, подойдя спереди, с громким хлопком натянула ему на плечи подтяжки. Она принялась быстро застегивать пуговицы, но он с удивлением попятился.

– Эдди!

Брюки не были застегнуты, и Примми заметила у него эрекцию. Она посмотрела ему в глаза. На его лице появилась широкая, искренняя, чрезвычайно добрая улыбка.

– Примми… – пробормотал он.

Она улыбнулась. Мать, занятая приготовлением чая, стояла к ним спиной. Примми приложила палец к губам и указала на нее взглядом. Эдди кивнул и принялся бороться с пуговицами, застегивая их поверх уменьшающейся на глазах выпуклости.

Миссис Дилкес налила чашку чая Примми и половину большой кружки для Эдди. Эдди размешивал чай, энергично постукивая ложкой о кружку, пока в центре темной жидкости не образовалась воронка. Он по-прежнему улыбался.

– С чего это он вдруг развеселился? – подозрительно спросила миссис Дилкес. – В чем дело, Эдди? – Она подалась вперед, пытаясь заглянуть ему в глаза.

Он сидел, склонившись над чаем, челка длинных прямых волос закрывала его лицо.

– Все в порядке, – сказала Примми, – просто он узнал меня.

– Ладно, я так и подумала. Чем собираешься заняться, Прим?

– Не знаю… – Примми взяла чашку и отпила маленький глоток крепкого сладкого чая. – Я привезла тебе немного денег.

– Да.

Миссис Дилкес всегда боялась показаться нетерпеливой. Деньги ей в самом деле были нужны, но она никогда не просила и никогда за них не благодарила. И сейчас она не доставит Примми такого удовольствия.

Примми открыла сумку и вытащила оттуда деньги в коричневом конверте.

– Я положу на полку.

– Хорошо.

Примми сунула конверт за стоящие на камине деревянные часы и вернулась к столу.

– Как поживает Элизабет? – спрсила она, не потому, что ей было интересно, а потому, что она должна была это спросить.

– Работает на корсетной фабрике. Двенадцать пенсов в неделю, не так уж плохо.

– Действительно, неплохо, – ответила, как положено, Примми.

– Знаешь, она выходит замуж, – произнесла миссис Дилкес с укором.

Несмотря на свое сокрушительное поражение на данном поприще, она по-прежнему считала, что замужество – главная победа в жизни девушки. Примми, по ее мнению, была уже старой девой: ею никто не интересовался, ведь она так высокомерна.

– Правда? Я его знаю?

– Джим Сондерс. Работает в бакалее.

– Я помню.

Джим Сондерс. Он всегда был примерным мальчиком. В школе его считали занудой и подхалимом. Повзрослев, он стал ходить на работу в потертом темно-коричневом костюме, впрочем, вся его жизнь проходила исключительно в коричневых тонах. «И все же, – подумала Примми, – кто я, чтобы критиковать кого-то? Я ведь и сама не замужем».

– И когда же великий день? – спросила она.

– Скорее всего, весной, – ответила мать. – Они будут жить у его родителей. Их дом дальше по шоссе.

– Понятно.

«Этого стоило ожидать», – решила про себя Примми. Лиспет, как ее называли в семье, всегда стеснялась своей семьи, их нищеты, Эдди, того, что мистер Дилкес сбежал от них. Примми презирала ее за малодушие. Лиспет в детстве принималась реветь по пустякам и вопить, что «это несправедливо», словно против нее, бедной маленькой Элизабет Дилкес, плелись дьявольские интриги. Примми и раньше злилась на нее за это, и было совершенно ясно, что и сейчас ничего не изменилось. Лиспет присмотрела себе самого приличного жениха в округе, и можно не сомневаться, что, заполучив его, будет держаться подальше от своей семьи.

– Она придет в шесть, – сказала миссис Дилкес. – Я припасла к чаю немного ветчины.

– Отлично, ма. – Примми осторожно подошла к самому главному. – Ты не хочешь прогуляться вечером? Я хочу сказать, что мы могли бы сходить в варьете. У меня есть немного денег, я за все заплачу. Ты, должно быть, уже несколько лет никуда не выходила.

– Ну, я не знаю…

Было совершенно очевидно, что миссис Дилкес сражена предложением. И хотя она любила представления и действительно давно нигде не была, в ней поднялся протест. В ней росло стремление ни в коем случае не показаться растроганной и не принимать подарки с готовностью. Наконец она нашла достойное оправдание отказу:

– Я не могу из-за него. – Она кивнула на Эдди.

– Думаю, можно попросить Лиспет побыть с ним.

– Она не любит с ним сидеть, – мрачно покачала головой миссис Дилкес.

– Ну и что? – Примми начинала злиться. – Могу поспорить, что она вообще тебе не помогает.

– Она хорошая девочка, – сказала миссис Дилкес с сомнением в голосе. – Она много работает, и сейчас ее голова постоянно занята предстоящим замужеством.

– Я, между прочим, тоже много работаю и в варьете хожу не часто. Бьюсь об заклад, Лиспет и Джим ходят туда постоянно.

– Не думаю.

– Но все же чаще, чем мы.

– Да…

– Ну и отлично.

Примми становилась все настойчивее. Ей хотелось сходить в мюзик-холл с матерью, чтобы не быть там одной и затем, чтобы исчезло смутное чувство долга перед ней. Она посмотрела в маленькое сморщенное лицо матери, острые скулы покраснели от лопнувших сосудов, губы сжались в тонкую прямую линию.

– Если Лиспет останется, – проговорила она обреченно.

– Останется. – Примми поняла, что произнесла это чуть ли не с угрозой, и добавила: – Она может позвать Джима. Они могут представить, что уже поженились, и провести семейный вечерок.

– Хм.

Миссис Дилкес была совершенно уверена, что Примми шутит, но шуток она сама не понимала, не ценила и поэтому решила не обращать внимания.

– Значит, с этим – все. – Примми взяла вещи и направилась к лестнице. – Встретимся здесь?

– Никаких других мест я здесь не знаю, – отозвалась мать ледяным тоном.

Примми поднялась по узкой лестнице. В их доме номер 15 по Гроув-Роуд была одна комната на первом этаже, за ней крошечная кухня. Наверху было две комннаты. Когда они жили здесь все вместе, Лиспет, Примми, Сэм и Фрэнк занимали одну комнату: девочки спали на одной кровати, мальчики на другой. У родителей и Эдди была другая комната. Теперь здесь оставались только Лиспет и Эдди. И у Лиспет была отдельная комната. Как заметила Примми, Лиспет постаралась. Она навела лоск на старую потертую мебель, расставила фарфоровые фигурки, на изъеденной сыростью стене висел красочный горный пейзаж. Вторая кровать исчезла. Это означало, что теперь здесь царство Лиспет. Примми отлично понимала, что сестре не понравится ее присутствие.

Примми поставила сумку в угол возле узкого гардероба. Она не стала ее распаковывать, поскольку никакой необходимости в этом не было. Подошла к немытому окну и посмотрела на маленький дворик позади их дома, а потом на соседский. И справа и слева – один и тот же пейзаж. Одинаковые дворики, посыпанные песком, огороженные потемневшими кирпичными стенами. Про себя она отметила, что можно с легкостью определить, в каких домах все по-прежнему в порядке, где есть мужчина, где, по крайней мере, минимум домашнего уюта. У таких домов были разбиты небольшие клумбы, сейчас без цветов, но все же опрятные и ухоженные, у других росла живая изгородь или расползшийся по стенам вьюн. Двор Дилкесов зарос травой. Среди хлама и потрескавшегося цемента торчали большие кусты чертополоха. Раньше, когда садом занимался мистер Дилкес, во дворе росли капуста, картофель, красивая развесистая герань.

Примми печально подумала, что на самом деле она любила своего беспомощного, отчаявшегося отца. В ее жизни было не слишком много хорошего, но всеми ее лучшими днями она была обязана Альберту Дилкесу. Этот веселый, нежный человек отчаянно нуждался в любви. И не его вина была в том, что он не мог найти себе работу. Временная работа в доках была слишком непостоянна. Только мастер на все руки мог работать там ежедневно. Остальных же отправляли на все четыре стороны. Неудивительно, что это подавляло его. Отец был веселым, покладистым и чересчур добрым. Он не опустился до мелких краж, как случалось со многими, а просто становился все более беспокойным и распущенным. Мрачная апатия покидала его только на время пьянства, после чего он впадал в ярость. Примми особенно запомнились два случая. Однажды, после того как жена устроила ему очередной скандал, Примми села рядом с ним на крыльцо, и он показал ей фотографию: маленький овальный портрет молодой женщины.