Алита

Я хотела закричать, но голос пропал. Я хотела вскочить, но тело не слушалось, будто парализованное страхом. А его рука уже стягивала с меня трусы.

– Что ты делаешь? – прошептала я, наконец обретя голос. – Дядя Глеб, не надо… Пожалуйста…

– Тихо, я сказал, – прошипел он, зажимая мне рот рукой. Его ладонь пахла потом и табаком, и меня чуть не вырвало.

Я брыкалась. Изо всех сил, как могла, и кажется, сумела пнуть его между ног, потому что он взвыл и отшатнулся. В этот момент я вскочила с кровати и побежала. Вниз по лестнице, через веранду, мимо стола, за которым всё ещё сидели сестра и дядя Пантелеймон. Они смотрели на меня, но никто не остановил. Никто не спросил, что случилось. Они просто смотрели, как я плачу и не могу сказать ни единого слова, голос предательски пропал, не в силах произнести ни звука я выбежала на улицу.

Я бежала по пыльной тропинке мимо частных домов, обгоняя лающих собак, которые выскакивали из-за заборов. Сердце колотилось где-то в висках, заглушая все звуки. Я чувствовала чьё-то присутствие за спиной, слышала шаги, тяжёлые, настигающие. Я бежала быстрее, задыхаясь, спотыкаясь о камни. Дыхание срывалось на всхлипы, колени подкашивались, в босые ноги впивались острые камешки.

Добежала до конца улицы, свернула направо, к автобусной остановке, где никого не было. Упала на скамейку и разрыдалась.

Я не знала, сколько просидела там. Может, минуту, может, час. Я просто сидела и плакала, обхватив себя руками, и думала, что мир рухнул. Что больше никогда ничего не будет как прежде.

***

Я открыла глаза.

Я сидела на унитазе в туалете рестобара и тряслась мелкой дрожью. Холодный пот выступил на лбу, стекая по вискам. Сердце колотилось так, будто я только что пробежала марафон. Свитер прилип к спине.

– Нет, нет, нет, – прошептала я, вцепившись в край раковины.

Я встала, подошла к зеркалу. На меня смотрела испуганная, бледная женщина с расширенными зрачками. Глаза красные, щёки мокрые от слёз. Я не узнавала себя.

– Это просто воспоминание, – сказала я себе вслух, глядя в свои глаза в зеркале. – Это было давно. Ты забыла. Ты всё забыла. Тебя там нет. Тебе тридцать два. У тебя дети. Всё хорошо. Дыши.

Я умылась холодной водой, снова посмотрела в зеркало. Я заставила себя успокоиться. Глубокий вдох, выдох. Ещё раз. И ещё.

Через несколько минут я более или менее пришла в себя. Я вышла из туалета, стараясь держать спину прямо, и вернулась за столик. Ноги дрожали, но я старалась не подавать виду.

Кира сидела с новым бокалом пива и листала что-то в телефоне.

– Пошли в клуб, – сказала я твёрдо, садясь на место.

Кира удивлённо подняла брови.

– Куда пойдём? – спросила она.

– Всё равно, – ответила я, чувствуя, как внутри разрастается лихорадочное возбуждение. – Лишь бы громко. Лишь бы забыться. Лишь бы не думать.

Глава 3. Ночь, которая ничего не решает

Мы приехали в клуб около одиннадцати. Очередь у раздевалки была приличная – человек двадцать мёрзли на сквозняке, когда открывается и закрывается входная дверь, переминаясь с ноги на ногу и потирая озябшие руки. Но Кира уверенно прошла мимо всех, взяла наши пальто и протянула их гардеробщице, потом оплатила за вход и мы радостные зашли.

Внутри гремела музыка, басы отдавали в груди, заставляя вибрировать каждую клеточку тела. Стробоскопы выхватывали из темноты танцующие фигуры, превращая их в призраков, мелькающих в разноцветном дыму. Пахло потом, алкоголем и сладкими женскими духами. Мы с Кирой пробрались через толпу к барной стойке, купили по пиву и только потом двинулись на танцпол.

Кира двигалась сексуально и раскованно, привлекая взгляды. Ей было всё равно, кто на неё смотрит – она танцевала для себя, для своего удовольствия. Я сначала стеснялась, зажатость тринадцатилетней девочки из прошлого всё ещё сидела во мне, сковывая движения, делая их неуклюжими. Но потом алкоголь и ритм сделали своё дело. Я закрыла глаза и позволила музыке нести меня.

Я кружилась, поднимала руки над головой, щёлкала каблуками, отбивая ритм. И на мгновение действительно забыла обо всём. О Глебе, о маме, о долгах, о салоне, о той фотографии, которая жгла мне пальцы даже сквозь экран телефона. Осталась только музыка, только ритм, только этот момент.

Когда мы, запыхавшись, рухнули за столик в барной зоне, я чувствовала себя почти счастливой. Почти живой. Кира заказала ещё пива – мы уже сбили счёт, сколько выпили за вечер.

– Этот клуб уже не тот, что раньше, – говорила Кира, оглядывая толпу сквозь полуопущенные веки. – Оглянись, повсюду одни студентишки. Двадцать лет, максимум. Мы с тобой тут уже как мамонты.

– Да ради бога, – ответила я рассеянно. – Мы пришли танцевать, а не знакомиться. Какая разница, сколько им лет?

– Тебе бы всё равно, – усмехнулась Кира. – Ты вообще последнее время как сомнамбула ходишь. Что с тобой, Алита? Колись.

Я хотела ответить, но вдруг взгляд Киры остановился на высоком брюнете у стойки. Он был широкоплечий, спортивный, с открытым лицом и лёгкой небритостью. Одет просто – джинсы, футболка, кожаная куртка.

– Я его знаю, – сказала Кира, толкая меня локтем. – Смотри, вон тот, высокий.

– Кого? – я попыталась сфокусировать взгляд.

– Вон того, у стойки. Он работает в пожарке. Мы с ним пересекались, когда мой бывший ещё там служил. Эй! Тим! – крикнула Кира, перекрывая музыку.

Парень обернулся на звук своего имени, удивлённо посмотрел на нас и, узнав Киру, направился к столику. В руках у него была спортивная сумка, через плечо перекинута куртка. Видимо, собирался уходить.

– Что тебя сюда занесло? – спросила Кира, когда он подошёл. – Я думала, ты не в городе работаешь, проездом?

– Я сегодня уезжаю, как раз, – объяснил он, ставя сумку на пол. – Друзья проводины устроили, потом случайно зашли сюда. Решили напоследок потанцевать.

– Куда уезжаешь?

– На вахту, в Новый Уренгой. Больше не работаю в пожарке, уволился. А ты как поживаешь? Давно не виделись.

– Всё отлично, – Кира кивнула на меня. – Садись давай, чего стоишь. Это Алита, моя подруга.

Он перевёл взгляд на меня и кивнул.

– Привет.

– Привет, – ответила я, чувствуя лёгкое стеснение и одновременно интерес.

– Дайте я вам пива закажу, – предложил Тим. – Что будете?

– Всё что угодно, кроме светлого, – засмеялась Кира. – Мы девушки разборчивые.

Когда он отошёл к стойке, я тут же наклонилась к Кире и зашептала:

– Женат?

– Весь твой, – подмигнула Кира. – Он работал вместе с моим бывшим, я всех там знаю. Хороший парень, вроде. Один из лучших в своей части, спортсмен, кандидат в мастера по боксу. Разведён, кажется, есть пара детей, но они с матерью живут. Так что свободен, как ветер.

Я наблюдала, как он заказывает пиво у стойки. Рядом с ним крутилась молодая симпатичная девушка, явно пытаясь привлечь его внимание. Она что-то говорила, кокетливо смеялась, касалась его руки. Он отвечал вежливо, но без особого интереса.

Я сразу сникла. Весь мой запал угас. На что я надеюсь? В таком виде, с таким настроением, с такой историей за плечами? Кому я нужна? Тридцатидвухлетняя разведёнка с двумя детьми, кучей долгов и проблемами с головой? Да любая двадцатилетняя красотка без комплексов и обязательств лучше меня.

Кира мгновенно заметила перемену в моём настроении. Проследила за моим взглядом и понимающе усмехнулась.

– Я уберу эту маленькую шлюшку для тебя… – шепнула она, вставая. – Побуду жертвой во имя дружбы.

– Да… Спасибо, – без особой надежды ответила я.

Кира направилась к стойке с неподражаемой уверенностью женщины, которая знает себе цену. Я смотрела, как она втискивается в разговор, как улыбается, как невзначай касается плеча Тима, оттесняя ту девушку. Через пять минут она уже тащила его и ту самую девушку к нашему столику.

Девушку, которую звали, кажется, Катя, быстро сплавили под благовидным предлогом – Кира сказала, что ей позвонила подруга и срочно нужно идти. Та ушла, бросив на меня недовольный взгляд, но мне было всё равно. Мы остались втроём: я, Кира и Тим.

Кира, верная своему слову, вскоре тоже засобиралась.

– Ладно, детки, – сказала она, вставая и поправляя юбку. – Я пойду покурю, а вы тут общайтесь. Тим, присмотри за моей подругой, она у меня хорошая.

Она подмигнула мне и ушла, оставив нас с Тимом вдвоём за столиком. Воцарилась неловкая тишина. Я крутила в руках пустой бокал, не зная, что сказать. Тим смотрел на меня с лёгкой улыбкой.

– Давно знаешь Киру? – спросил он наконец.

– Давно, – ответила я. – Ещё со школы. А вы?

– Так, шапочно. Она с моим бывшим коллегой встречалась, я её пару раз видел на корпоративах. – Он помолчал. – А ты чем занимаешься?

– У меня салон красоты, – сказала я. – И ещё подрабатываю риелтором. Совмещаю, так сказать.

– Звучит как много работы.

– Есть немного, – усмехнулась я. – А ты? Надолго на вахту?

– На полгода. Потом обратно. Если будет куда возвращаться, – в его голосе послышалась горечь.

– Почему уволился из пожарки?

Он пожал плечами.

– Надоело. Работа опасная, денег мало, с начальством был в неладах. Стандартный набор. Решил попробовать что-то другое.

– Понимаю, – кивнула я.

Мы говорили ещё около часа. О работе, о жизни, о планах. Он рассказывал опасные истории с пожаров, я – про капризных клиенток в салоне. С ним было легко. Он не задавал лишних вопросов, не лез в душу, просто был рядом.

– Мне через час уже уезжать, – сказал он, глядя на часы, потом перевёл взгляд на меня. – Так что время поджимает.

– Так скоро, – в моём голосе послышалось искреннее сожаление.

– Может, уйдём отсюда? – предложил он мягко, почти шёпотом, наклонившись к моему уху.

Вот оно. Момент выбора. Я могла сказать «нет», попрощаться и уйти домой. Могла остаться с Кирой и дальше пить пиво. Могла поехать к детям, которые спали и видели седьмой сон. Но что-то во мне – может, отчаяние, может, желание почувствовать себя живой, может, просто усталость от одиночества – толкнуло меня вперёд.

– Хорошо, – ответила я.

Мы встали, словно нашкодившие подростки, которым не терпится остаться наедине. Кира, курящая у входа, увидев нас, понимающе улыбнулась и махнула рукой.

– Идите уже, – сказала она, выпуская дым в темноту. – Потом расскажешь.

Я попрощалась и выскользнула из дверей рядом с Тимом.

Дешёвая гостиница рядом с клубом встретила нас запахом сырости, обшарпанными обоями в цветочек и скрипучей кроватью. Обычное место для случайных связей – ничего лишнего, ничего личного, только койка на ночь. Я бывала в таких раньше, в другой жизни, когда была моложе и глупее.

Как только дверь за нами захлопнулась, мы набросились друг на друга. Словно оба ждали этого момента весь вечер.

Я впилась губами в его шею, разрывая застёжки его рубашки, царапая ногтями спину. Он провёл рукой по моей груди, сжал. Его дыхание было горячим и прерывистым. Он расстегнул мои джинсы, запустил руку внутрь, но я резко, почти грубо, отвела его ладонь.

– Не надо, – выдохнула я.

Мне не нужна была нежность. Не нужна была ласка. Мне нужна была страсть, животная, грубая, которая заглушит мысли, сотрёт воспоминания, выжжет всё внутри. Мне нужно было почувствовать себя женщиной, а не просто матерью, должником, неудачницей.

Я сама расстегнула его ремень, молнию. Моя рука скользнула внутрь его джинсов. Теперь настала его очередь стонать, запрокидывая голову.

Он прижал меня спиной к стене, мои ноги сами обвили его талию. Он вошёл в меня резко, глубоко, без прелюдий. Всё происходило быстро, почти агрессивно. Я стонала громко, не сдерживаясь, в голос, царапая его плечи. Мне нужно было это освобождение, эта разрядка, этот крик.

На миг мне показалось, что облегчение пришло, что темнота отступила, что я снова живая.

А потом всё закончилось.

Тим, тяжело дыша, отстранился, поцеловал меня в лоб и исчез в ванной, откуда тут же зашумела вода.

Я сползла по стене на пол. Сидела на холодном линолеуме, прислонившись спиной к стене, совершенно голая ниже пояса, с широко расставленными ногами, всё ещё красная и тяжело дышащая. В комнате было тихо, только вода шумела за стеной.

Я сидела и смотрела в одну точку на обоях, где отклеился уголок. Там была видна старая, пожелтевшая стена с разводами от сырости. Интересно, сколько людей было в этой комнате до нас? Сколько таких же отчаявшихся женщин, сколько случайных связей?

Секс не принёс облегчения. Он только разбередил старые раны, вырвал наружу эмоции, которые я так старательно прятала глубоко внутри. Пустота осталась пустотой, только теперь она стала ещё более осязаемой, ещё более болезненной. Как будто внутри меня вырезали что-то важное и оставили зияющую дыру.

Я закрыла лицо руками. Слёзы потекли по щекам. Сначала тихо, потом меня затрясло от беззвучных рыданий. Я закусила губу, чтобы не закричать, чтобы не разрыдаться в голос, чтобы Тим не услышал из душа.

Я плакала не от стыда. Не от сожаления о случившемся. Я плакала от отчаяния. Потому что даже в этом акте физической близости, в этой попытке убежать от себя, я искала спасения – и не нашла его. Я искала забвения – и нашла только новую пустоту.

Сколько ещё можно убегать? Сколько ещё можно прятаться?

Я не знала ответов. Я знала только одно – завтра наступит новое утро, и мне снова придётся жить.

***

Утром меня разбудил настойчивый стук в дверь.

– Извините! – кричал женский голос из коридора. – Вам надо уйти, уже двенадцать! Вы здесь?

Я с трудом разлепила опухшие веки. В номере было темно, шторы задёрнуты плотно, не пропуская ни лучика света. Тима не было. Я была одна. Тело ломило, голова раскалывалась, во рту был противный металлический привкус. В висках стучало, сердце билось где-то в горле.

– Да, сейчас… – прохрипела я, пытаясь сесть.

Спотыкаясь и хватаясь за стены, я натянула джинсы, нащупала свитер, подошла к двери. Приоткрыла. В коридоре стояла женщина в униформе горничной, с тележкой для уборки, явно раздражённая моим видом.

– Дайте пять минут, пожалуйста, спасибо, – пробормотала я и захлопнула дверь.

В ванной я взглянула на себя в зеркало и ужаснулась. Помятая одежда, опухшее, бледное лицо, спутанные волосы, красные глаза с лопнувшими сосудами. Я всё ещё была пьяна, мысли путались, в голове шумело.

– Блядь, – выдохнула я, глядя на своё отражение. – Ну и видок.

Душ немного привёл меня в чувство. Горячая вода смывала пот и следы вчерашней ночи, но не могла смыть пустоту внутри. Я стояла под струями и смотрела, как вода утекает в слив, унося с собой мыло и шампунь, но оставляя всё, что я чувствовала.

Я вышла из душа, раздвинула шторы – за окном было серое, неприветливое утро. Небо затянуто тучами, моросит дождь. Идеально под стать моему настроению. Заказала такси через приложение. Быстро оделась, нашла один ботинок, потом второй, заметила на столе початую бутылку воды, жадно осушила её. Надела пальто и вышла.

В коридоре, уже у выхода, зазвонил телефон. На экране высветилось: «Мих Ник Аренда». Арендодатель салона. Сердце упало куда-то в пятки. Я неохотно нажала на зелёную кнопку.

– Алло, здравствуйте, Михаил Николаевич… – начала я, стараясь, чтобы голос звучал бодро и уверенно, хотя внутри всё дрожало.

– Здравствуйте! – рявкнул он в ответ так громко, что я отодвинула телефон от уха. – Ну как, сегодня оплатите? Уже целый месяц прошёл! Я жду, когда вы наконец соизволите выполнить свои обязательства!

– Я знаю, – залепетала я, выходя из гостиницы и щурясь от серого света. – Вы можете ещё месяц подождать, пожалуйста? Я вам сразу за два месяца потом дам… Честное слово, я верну, как только появятся деньги.

– Нет, так дела не делаются! – перебил он. – Сперва вы попросили не платить за месяц после локдауна, я согласился, пошёл навстречу, хотя никто бы на моём месте не согласился. Теперь же не платите ещё месяц! Я и так слишком долго жду! У меня тоже обязательства, между прочим!

– И я вам за это очень благодарна… – пыталась вставить я, садясь в подъехавшее такси.

– Благодарность в карман не положишь! – отрезал он. – Мне деньги нужны, а не благодарность!

– Вы же сами понимаете, люди боятся приходить, прибыли совсем мало, я же вам говорила… – в моём голосе звучало отчаяние, я уже почти плакала. – Как только ситуация нормализуется, я сразу всё выплачу.

– Это уже не моя проблема! – взорвался он. – Хотите – платите, хотите – освобождайте помещение! У меня очередь из желающих! Снимут по нормальной цене, без ваших скидок!

– Я что-нибудь придумаю, потерпите ещё немного! – взмолилась я, но в трубке уже звучали короткие гудки.

Я отключила телефон и сквозь зубы прошептала, глядя в окно на серые дома:

– Придётся ждать, придурок. Тебе больше ничего не остаётся.

Водитель такси мельком глянул на меня в зеркало заднего вида, но ничего не сказал. Только покачал головой, думая, что я не вижу. Я видела. Мне было всё равно.

Я откинулась на сиденье и закрыла глаза. Впереди был новый день. Новые проблемы. Новая порция боли.

Когда это всё закончится?

Глава 4. Семейный ужин с привкусом горечи

Вечером того же дня я была дома. После всего, что случилось – после сообщения Глеба, после воспоминания из прошлого в туалете рестобара, после бессмысленной ночи с Тимом, после разговора с арендодателем – мне меньше всего хотелось семейных посиделок, сидеть за столом с мамой. Но мама настояла, чтобы я вместе с ней поужинала. Делать нечего, ее же квартира в конце концов, куда я денусь. Она пришла в мою комнату и сказала тоном, не терпящим возражений: «Идем ужинать. Я приготовила твои любимые пирожки. Мы давно не виделись».

Я не стала спорить. Во-первых, у меня не было сил спорить. Во-вторых, мама действительно пекла самые вкусные пирожки. В-третьих, может быть, это был шанс отвлечься от всего, что роилось в голове.

Кухня встретила меня привычным запахом – смесью выпечки, новой мебели, недавно я сделал ремонт на кухне и маминых духов «Пятое авеню», которые она любила с девяностых годов. Телевизор в гостиной орал на всю мощь – какой-то популярный видеоблогер вещал об игре, перекрикивая сама себя, размахивая руками и периодически вставляя, чтобы на нее подписались и поставили лайки.

Мы с мамой накрывали на стол на кухне. Делали это молча, привычно не обращая внимания на громкий звук. Так было всегда – телевизор работал фоном, заглушая невысказанные слова, заполняя тишину, которую мы обе любили. Когда мы оставались вдвоём, нам всегда было о чём молчать.

Виола сидела за столом в кухне, листая ленту в телефоне, изредка поглядывая на взрослых. Диана возилась с игрушками под ногами, напевая песенку из мультика про единорогов – бесконечную, навязчивую мелодию, которая уже въелась мне в мозг.

– Врачи сказали, что нужно сдать много анализов, – вдруг заговорила мама, ставя на стол салатницу с оливье. – Не могу представить, каково ему сейчас. Говорят, что возможно злокачественная опухоль.

Я сразу поняла, о ком речь. О Глебе. Меня передёрнуло, но я постаралась не подать виду. Руки, нарезающие хлеб, на мгновение замерли, но я заставила себя продолжать.

– Я так понимаю, сильно жалеешь его? – спросила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно и спокойно, будто речь идёт о погоде.

– Почему ты так говоришь? – удивилась мама, поднимая на меня глаза. В её взгляде было что-то похожее на подозрение.

– Ну, ты так огорчена, почти плачешь, – я кивнула на неё, стараясь не встречаться взглядом.

– Вовсе нет, – отрезала мама, но в голосе её дрожали едва заметные нотки обиды. – Просто жалко человека. Ему шестьдесят всего, мог бы ещё жить да жить.

– Возможно не все так плохо. Понимаю, тебя тянуло помогать ему, когда тётя Анна уезжала на месяц, – не унималась я, чувствуя, как внутри закипает раздражение. – Как будто он сам не был в состоянии приготовить себе ужин. И мне плевать, если хочешь знать моё мнение.

– Я тебя не спрашивала, – голос мамы стал ледяным, она перестала резать хлеб и посмотрела на меня в упор. – И меня к нему не тянуло… Утруждаю ли я себя тем, чтобы помочь тому, кто нуждается? Нет. Ты считаешь это недостатком?

Я закусила губу, сдерживая слёзы злости. Разговор сворачивал куда-то не туда, в опасную зону, куда я не хотела заходить. Но мама, кажется, не собиралась останавливаться.

– Ты думаешь, я не вправе помочь мужу своей сестры? – продолжала давить мама, и в её голосе послышался вызов. – Он очень исхудал, смотрю на него и очень жалею.

Мы ели в тяжёлой, звенящей тишине, нарушаемой только голосом блогера из телевизора, который вещал о правилах и процессе игры.

– Рак лёгких, – снова заговорила мама, скорее риторически, глядя в свою тарелку и ковыряя вилкой салат. – Можно ли представить что-нибудь хуже?

– Может быть то, что женщин насилуют? – тихо, но отчётливо произнесла я, не поднимая глаз от тарелки.

Мама замерла с вилкой в руке. Повисла пауза, ещё более напряжённая, чем прежде. Я чувствовала её взгляд на себе, но не поднимала головы.

– Синяки заживают, а смертельная болезнь – нет, – ответила она после долгого молчания. Голос её звучал неуверенно, будто она сама не верила в то, что говорит.

– А разве жертвы нападения не несут всю жизнь эмоциональные травмы? – мой голос дрогнул. Я подняла глаза на мать. В них была боль, которую я не могла больше скрывать. – Ты думаешь, они просто забывают и живут дальше, как ни в чём не бывало?

– Я этого не говорила, – мама положила вилку и отодвинула тарелку. – Но, кажется, ты начиталась слишком много новостей в этих своих дурацких телеграм-каналах. Там чего только не напишут.

– Так, ладно, – я опустила глаза в тарелку, чувствуя, что ещё немного – и я сорвусь. Скажу то, что нельзя говорить. То, что двадцать лет лежало мёртвым грузом.

– Ладно, что? – не унималась мать. – Нет, раз уж начала выделываться, давай разберёмся, что не так? Почему ты так себя ведёшь? Я тебя не узнаю последнее время.

– Ба, у мамы был тяжёлый день, – вмешалась Виола, появляясь в дверях кухни и чувствуя нарастающее напряжение. Она всегда умела это чувствовать, моя чуткая девочка.

– Ты выросла и уже не на моей стороне, – резко оборвала её мама. – И тебя не спрашивали. Иди кушать, пирожки остынут.

– Я на твоей стороне, бабуля, – спокойно ответила Виола, глядя бабушке прямо в глаза. – Я думаю, её «ладно» означало «давай не будем ссориться за столом». Правда, мам?

– Мы что, ссорились? – удивилась мама, переводя взгляд с внучки на меня.

– Мы как раз собирались, – я подняла глаза на мать. В них стояли слёзы, но голос был твёрд. – Ты сказала, что я, вероятно, начиталась каких-то новостей о женщинах – жертвах насилия. Я бы ответила: «Нет, я знаю много людей, которые подвергались насилию». Но такая тема тебе не столь важна, чем рак Глеба. Поэтому я сказала «ладно», чтобы отвлечь тебя.

На лице мамы появилась вымученная, фальшивая улыбка. Она явно старалась не сорваться, не закричать, не сказать того, о чём потом пожалеет.

– Ладно, я не хочу ссориться, – сменила она тему, голосом, полным фальшивого энтузиазма. – Кстати, знаешь, что он сделал? Заказал нам всем с Алиэкспресс кучу полезных вещичек. И тебе тоже. Какой-то массажёр для лица, умная расчёска, носки с подогревом. Заботливый, несмотря на болезнь.

– Просто супер! – фальшиво воскликнула Виола, пытаясь поддержать бабушку.

– Круто! – пискнула Диана, не понимающая сути разговора, но радуясь общему тону.

– Сейчас принесу показать, – мама встала из-за стола, явно радуясь возможности сбежать из-за стола, избежать продолжения разговора.

– Я не буду смотреть, – тихо, но твёрдо сказала я.

Я сильно, со стуком, опустила руки на стол, отодвинула стул, встала и вышла из кухни, не оглядываясь.

– Да что с ней такое? – услышала я за спиной растерянный голос матери.

Я зашла в свою комнату и села на кровать. Долго смотрела на экран телефона. На ту самую фотографию, которая теперь жгла мне пальцы. Потом закрыла телефон и откинулась на подушку, глядя в белый потолок.

Ночью я не могла уснуть. Лежала с открытыми глазами в темноте и слушала, как девочки ворочаются в соседней комнате, как мама кашляет за стеной. Свет фар проезжающей машины скользнул по потолку, вычерчивая причудливые тени. Капли воды мерно падали в ванной – кран давно протекал, и никто из нас всё никак не могла вызвать сантехника. Кап-кап-кап.

Я смотрела в темноту, и тень прошлого разрасталась, заполняя собой всё пространство.

***

И почему я бросила своего мужа и начала жить с мамой? Вот же дура, надо было потерпеть и жить с ним. Воспоминание из семейной жизни ворвался в моё сознание внезапно, без предупреждения, как удар под дых.

Я снова в том старом доме. Маленькая Виола, которой тогда было всего несколько месяцев от роду, лежит на диване, укрытая лёгким одеяльцем в жёлтый горошек. Она спит, смешно сопя носиком, и изредка чмокает во сне. А напротив меня стоит Герман.