Двадцать две мили до тебя

Глава 1

Двадцать две мили до тебя

Sarah Jemale

УДК

ББК

Sarah Jemale. Двадцать две мили до тебя. Роман. — Алматы, 2026. — 166 с.

После смерти мужа Эвелин находит то, чего никогда не должна была увидеть.

Эта находка приводит её в забытый посёлок среди леса, где живут всего несколько человек и где у каждого есть свои тайны.

Там она встречает Майка.

То, что начинается как случайное знакомство, постепенно становится чем-то гораздо большим.

Но одна потерянная записка меняет всё.

Пока Эвелин ждёт вестей, Майк отчаянно пытается найти дорогу обратно к ней.

Слишком легко потерять человека, который успел стать для тебя целым миром. И слишком трудно сохранить надежду, когда судьба снова и снова испытывает её на прочность.

Эмоциональный роман о втором шансе, судьбоносных встречах и любви, которая не сдаётся даже тогда, когда весь мир говорит, что уже поздно.

ISBN

УДК

ББК

©Sarah Jemale, 2026

Где есть любви хотя бы капля,

там есть терпенья океан

Глава I

Эвелин уже парковалась возле офиса, когда обнаружила, что забыла дома ноутбук.

Она закрыла глаза.

— Вот же...

Развернув машину, она поехала обратно. Путь был неблизким, но мысли, кружась друг за другом, незаметно стирали расстояние. Она вынырнула из них только у собственного дома.

Она открыла входную дверь беззвучно, чтобы не разбудить Филиппа. В доме было тихо. Негромко тикали настенные часы.

Она сняла туфли и уже хотела пройти в прихожую, когда услышала лёгкий скрип.

Дверь кабинета была приоткрыта. Всего на ладонь. Сквозняк едва заметно качнул тяжёлое полотно.

Эвелин остановилась.

Странно.

Филипп никогда не оставлял двери кабинета открытым. Никогда. Даже если просто сидел у окна с книгой. Или курил. Или работал. За несколько лет совместной жизни она ни разу не входила туда без стука.

Она тихо подошла к двери и застыла от увиденного.

Широкие плечи мужа вздрагивали. Голова его опущена, руки до красноты сжимали край каминной полки. Сгорбившись, он глухо и сдавленно рыдал, как человек, потерявший больше, чем жизнь могла возместить, а затем застыл, как статуя.

Эвелин не знала, сколько времени так простояла. Секунды растянулись в вечность. Воздух насытился его слезами и пахло чем-то глубоко личным. Ей бы уйти, отступить, будто тень, которую никто не заметит, но ноги прибились к полу.

Внезапно Филипп выпрямился, но прерывисто задышал. Он вытер лицо рукавом рубашки, провёл ладонью по щекам. Подняв голову, он уставился на то, что стояло на камине.

—Что? Погребальная урна?! Откуда?

Прикоснувшись лбом к керамической стенке сосуда, он закрыл глаза, будто хотел услышать оттуда голос и почувствовать тепло, которого больше не было.

Острое лезвие полоснуло по сердцу Эвелин.

— Кира… — невольно сорвалось с ее губ. Это слово, запертое на долгие годы в клетке молчания, вдруг забыв страх, вылетело наружу. Оно прозвучало шёпотом, но отдалось эхом в каждой клеточке тела.

Эвелин резко втянула носом воздух. «Неужели?..»

Злорадная мысль застряла в голове, как заноза, и вдруг по венам чернотой расползлось странное чувство. Она с ужасом закрыла глаза, и тут её осенило. Это были слезы безумной, всепоглощающей любви. Только не к ней. Её муж плакал из-за смерти той, которая была его тайной. Его страстью. Его выбором.

К ее горлу поднялся колючий горький комок, стало тяжело дышать.

А ведь я годами строила наш дом. Терпела холод, молчание, долгие взгляды вдаль. Писала его статьи. Встречала с работы. Ложилась спать одна. Верила, что настоящая любовь должна быть незаметной.

Застыв по ту сторону двери, Эвелин ждала. Ждала, когда справедливый гнев бурей ворвётся в грудь, когда ненависть заставит её сорвать кольцо и швырнуть его в стену, чтобы оно звякнуло, как последнее «прощай». Вычеркнуть его из своей жизни навсегда!

Но этого не происходило. Ненависть трусливо пряталась, насмешливо выталкивая вперёд обиду, накопившуюся за все те годы, что она была лишь привычкой человека, которого любила.

Эвелин так и не смогла его возненавидеть. Её окаянная любовь не умирала: из последних сил цепляясь за жизнь, она мутировала. Став чем-то тёмным и больным, она пульсирующим зудящим сгустком зависла между желанием уйти и страхом потерять то единственное, к чему привязалась сердцем. И в этом молчаливом аду она осталась одна. Даже живя рядом с человеком, которого всё ещё называла мужем.

Резкий всхлип вырвал её из водоворота мыслей и вернул в реальность так стремительно, что по плечам пробежала дрожь. Филипп стоял в оцепенении, продолжая обнимать урну.

«Теперь всё понятно. Киры больше нет. Остался только прах, навечно запечатанный в глиняной банке», — промелькнуло в голове. — «Теперь он… Свободен?!»

Мысль встрепенулась, словно птица на ветке.

Надежда…

Призрачная, тонкая, как паутинка, готовая разорваться от малейшего дуновения ветерка.

Теперь же судьба безжалостно вывернула ее душу наизнанку и оставила, чтобы она видела, как любимый человек оплакивает другую.

Смерть Киры не смогла унять боль. Она сделала её ещё острее, разбудив в ней постыдную и мерзкую зависть. Холодное молчание воцарилось вокруг, заперев измождённое сердце Эвелин в башне из осколков её жалкой жизни.

Эвелин сглотнула. Ком в горле был такой большой, что ей показалось, что она проглотила что-то твердое и большое.

Где-то в душе, далеко, как ядовитый дым, уже начала стелиться доселе дремавшая змея злорадства. Растревоженная, она подняла голову и медленно душила всё, до чего могла дотянуться.

— Так тебе и надо… Тварь!

Эвелин прикусила губу. В ушах звенело, лёгкие судорожно сокращались, ожидая нового вздоха, но грудь сдавило так сильно, что вместо отчаянного крика раздался лишь сиплый хрип.

Как можно радоваться чужой смерти?!

«Нет!..» — хватая себя за горло, Эвелин пыталась дышать. Душа сопротивлялась, прогоняя чёрную мысль. Вокруг беззвучно хохотала тишина, глумясь над её грехопадением немым укором совести…

Все ещё стоя в дверном проёме, она чувствовала, как затекали ноги, каменела спина. Нужно просто уйти. Оставить всё как есть. По телу разливалась усталость, подобная той, какая приходит после долгой борьбы с волнами, когда вдруг наступает штиль и оказываешься посреди бескрайнего пространства, где не чувствуешь ничего, кроме пустоты и понимания, что ты выжил, но стал другим.

Наконец Эвелин сделала глубокий вздох. Долгий, протяжный выдох. Всхлипы в кабинете прекратились. Филипп все также стоял в оцепенении. Его пальцы, судорожно дрожа, сжались на холодной керамике. Он нежно поставил урну на полку.

Секунда. Другая. Третья…

Эвелин молчала, как и всегда. Филипп выпрямился и устремил взгляд в сторону приоткрытой двери.

Их взгляды встретились…

Он смотрел на Эвелин так, как смотрят в окно зимним вечером, когда за стеклом — другой мир, холодный, гордый и чистый, как вершины заснеженных гор. В его взгляде не было мольбы о прощении. Было простое молчание, и в этом молчании были все ответы. Да, она всё поняла.

Эвелин отшатнулась. Ничто не могло вернуть того, чего больше не осталось. Ни в доме, ни в сердце, ни даже в воздухе. Он уже никогда не будет таким, как прежде. Она тоже. Что-то внутри обоих разбилось, оборвалось, и сколько бы времени ни прошло, шрамы останутся… Навсегда.

Филипп тихо опустился на край кресла. Уткнулся ладонями в лицо и прошептал что-то. Что именно, Эвелин не смогла разобрать. Может быть, чьё-то имя, может, молитву, а может, прощался с частью самого себя. Растерянный, он словно не знал, имеет ли теперь право быть здесь, рядом с ней, после того как она увидела его разбитым, предавшим, но настоящим.

Эвелин взглянула на Филиппа, как на незнакомца, и сделала шаг назад. Потом ещё. Медленно и бесшумно отступила. Оперлась спиной о стену и закрыла глаза, тяжело дыша. Руки не слушались, пустившись в предательскую пляску, в горле набух обжигающий клубок невысказанных слов. Простояв так несколько минут, она на цыпочках выбежала из дома.

Плюхнувшись на водительское сиденье, Эвелин хлопнула дверью машины. Дрожь во всём теле не унималась. В груди жгло перцем. Дыхание путалось. Сердце замерло, будто забыло, каково быть живым. Стоявшие в уголках глаз слёзы, едва сдерживаемые усилием воли, хлынули солоноватым тёплым потоком, освобождая крик отчаяния, который, раненой птицей взмывая ввысь, снова и снова разбивался о водную гладь.

Где-то в вышине кружили чайки. Не знакомые с душевной болью, они парили не спеша, блестя своими белоснежными крыльями. Эвелин смотрела на них сквозь мокрые, слипшиеся от влаги ресницы.

— Хотела бы я так… Легко… Без привязанности к тому, чего уже не вернуть, — она вытерла растёкшуюся по щекам тушь и шмыгнула носом. Её сломанные крылья остались там, у порога, где больше никто не ждал. Она окончательно потеряла его.

Эвелин повернула ключ зажигания, включила передачу и нажала на газ. Жгучие капли продолжали стекать по подбородку. Не обращая внимания на изгибы дороги и шум мотора, глазами она упорно искала Филиппа в каждом уголке, в каждой тени, в каждом вздохе океана, в каждом шелесте ветра…

Глава

II

В тот день, поздно вечером, Эвелин всё-таки вернулась в свою милую просторную тюрьму. В доме было тихо. Она заглянула в кабинет. Сквозь неплотный стык тяжёлых штор пробивался последний луч заходящего солнца, окрашивая стены в мягкую бронзу.

Филипп всё ещё лежал на диване, свернувшись калачиком, словно пытался спрятаться в скорлупе собственного тела. Пальцы судорожно сжимали плед. Веки вздрагивали, губы беззвучно шептали что-то, будто во сне он воевал, проигрывая сражение снова и снова. Эвелин стояла и смотрела на него не без капли сочувствия. Перед ней был человек, потерявший всё. Абсолютно всё, кроме неё.

— Филипп… — Эвелин осторожно потрясла его за плечо. — Вставай, уже вечер.

Он открыл покрасневшие глаза и смотрел куда-то мимо неё.

— Ты вернулась, — тихо прохрипел он.

Рука потянулась к его седеющим волосам, но вдруг замерла. Слишком далеко, чтобы стать прикосновением. Ей хотелось прижать голову Филиппа к себе, как делала раньше. Когда он был просто мужем, уставшим или больным. Но он больше не принадлежит ей, даже если рядом…

Эвелин отдёрнула руку резко, будто обожглась. Посмотрела на него долгим и тихим взглядом. Не было осуждения, но и прощение не приходило. Только усталое «я здесь».

— Голова целый день гудела. Кажется, давление снова поднялось, — сказал он севшим голосом, пряча покрасневшие глаза.

— Нельзя на закате спать. Голова разболится. Может, в душ сходишь?

Филипп кивнул. Опустив босые ноги на пол, он сел. Потирая виски кончиками пальцев, тяжело вздохнул. Эвелин взглянула на него и молча вышла из комнаты. Филипп так и остался сидеть, подпирая лоб руками.

На кухне царил полнейший хаос из полупустых бутылок с недопитым виски, коробок от пиццы. Собрав весь мусор, Эвелин принялась за ужин. Почистила и помыла овощи, достала мясо из холодильника, медитативно сосредоточившись на готовке.

— Ты сегодня рано приехала…

От неожиданности нож выскользнул из рук, остриём пройдясь по пальцу. В дверях стоял Филипп в банном полотенце и тапочках.

— Забыла кое-то, — холодно ответила Эвелин, оторвав ото рта порезанный мизинец. — А что?

Филипп мотнул головой. Оба молчали, словно играли в детскую игру, и заговорить значило проиграть. Великих трудов стоило не поддаться искушению и не нарушить тишину: «Ты любил её? Кем я была для тебя?» Но она не стала озвучивать эти мысли, так как ответ был известен. Часть её продолжала любить его. Глупо, безумно. Филипп знал об этом и продолжал вести двойную жизнь. Вот уже почти пять лет их совместного бытия. Каждое невысказанное слово становилось кирпичом в глухую стену лжи и взаимных обид, день за днём поднимавшуюся между ними.

После того вечера, когда взгляды их встретились в дверном проёме, удушающая тишина легла на дом, как тяжёлое бремя. Это было не просто отсутствие звуков. Это была пауза между двумя ударами сердца, разделяющая «до» и «после».

В тот день Филипп за весь вечер не проронил ни слова. Дорога в спальню, где когда-то он шептал на ухо Эвелин нежные глупости, где она смеялась, уткнувшись в его плечо, теперь заросла колючими зарослями. Там пахло её болью. Её потерянным сном и тягостным безмолвием.

Подхватив свою подушку, он направился на диван у камина. Расправил одеяло, словно был не дома, а в отеле. С каменным, ничего не выражающим лицом, добровольно затворяясь в любимой тюремной камере, захлопнул дверь в кабинет. Прямо перед ней. Раздался тугой скрип дверных петель, оглушительный щелчок замка. Она не остановила. Смотрела, как он уходит, как отворачивается. Всё, что она могла — стоять немым изваянием, сжав кулаки, чтобы не протянуть руку, которая безудержно тянулась к нему. Чтобы не умолять остаться того, кто, даже не уйдя, давно уже ушёл…

Ночью Эвелин не спала. Слушала, как он, бурча что-то себе под нос, ходил по комнате тихими, полными скорби шагами. Иногда звук одинокой ноты прерывал тишину, возвращая его к жизни. Потом снова наступала мёртвая тишина. Она лежала в постели, осязая вокруг пустоту, словно из дома вынесли всю мебель.

С первыми лучами солнца сквозь занавески стал пробиваться свет, чужой и навязчивый. Он не щекотал лицо ласковым прикосновением, как раньше. Он напоминал: «День начался, а ты всё ещё здесь. Всё ещё одна». Она продолжала лежать, глядя в потолок, не двигаясь. Тело будто бы не принадлежало ей. Оно стало тяжёлым, как мешок песка. Она знала, что он там, всего в нескольких шагах. Но земля под ногами разверзлась и берега разошлись. Возведённая между ними за последние годы стена обрушилась в зияющую дыру с огромной чёрной пастью, готовую проглотить всё.

Эвелин бессознательно провела ладонью по подушке. Холодной и пустой. Её жизнь больше не будет прежней. Никогда.

«Надо бы приготовить кофе с сэндвичами», — мелькнуло в голове. «Идиотская мысль!» — возразил внутренний голос. Но мечта о совместном завтраке вселила глупую надежду: они могли бы хоть немного посидеть вместе за одним столом.

Вскочив с постели, она поспешно накинула одиноко висевший на спинке стула шёлковый халат и без промедления направилась вниз на кухню. Перила деревянной лестницы приятно отзывались теплом на ладони, короткий ворс ковра щекотал босые ступни — тапочки так и остались стоять у кровати.

Филипп был в прихожей. Поверх мятой рубашки была накинута старая ветровка. От стрелок на брюках, без которых он не мог даже шага ступить, не осталось и следа. Поздоровался кивком головы. Не как муж, знавший её с юности, а как незнакомец, случайно оказавшийся с ней под одной крышей.

— На работу? — тихо спросила она, притворно пытаясь сохранить обыденность.

— Нет, — отрезал он севшим голосом, не поднимая головы. Его руки спрятались в карманах, словно испуганные зверьки. Затем вынырнули, чтобы бессмысленно повиснуть вдоль тела.

Филипп снял лёгкую куртку с вешалки и торопливо вышел из дома. Виновато прикрыл за собой дверь. Эвелин проводила его глазами. Всё ясно: он шёл в ту квартиру, где жила она. Туда, где он проводил с ней последние дни. Где плакал над её телом и где, возможно, всё началось и всё закончилось.

Эвелин стояла у окна и смотрела ему в спину. Он шёл, не оборачиваясь, как раньше, по десять раз, отправляя воздушный поцелуй. Она не могла понять, что чувствует в этот момент. Обиду? Любовь? Сострадание? Или всё сразу? Ей казалось, что она попала в вихрь, где нет ни верха, ни низа. Только страх и безысходность. Душу вдруг охватила старческая усталость. Словно Эвелин прожила не пятьдесят, а все сто лет. Будто вся жизнь вытекла по капле, оставив одряхлевшую оболочку. Не было завтрашнего дня. Он тоже ушёл вместе с ним. На руках остался лишь пепел. Чёрный, липкий, рассыпающийся между пальцами, оставляющий грязный след.

К дому подъехало такси. Филипп уехал.

Один за другим шли дни.

Эвелин тысячу раз брала мобильник. Дрожащий и нерешительный указательный палец повисал над его именем. Она яростно швыряла телефон, но тут же снова бежала, чтобы поднять его с пола.

«Работает… Слава богу! Не сломался», — облегчённо вздыхала она, сжимая в руках свой гаджет.

Через месяц Филипп всё-таки позвонил. Ближе к вечеру. Она сидела на террасе, укутавшись в плед. Ей казалось, что дует ветер, но он выл внутри. Каким-то чудом она услышала звонок, доносящийся с кухни. Не мелодию, а скорее вибрацию в груди. Сердце среагировало раньше ушей. Эвелин резко повернула голову.

— Чёрт!..

В шейном позвонке послышался лёгкий хруст, похожий на щелчок старых часов. Затем последовала слабая, но ноющая упрямая боль. Она поднялась с кресла. Ноги сами понеслись на кухню, но она споткнулась о край дорожки, лежащей на полу. Тело накренилось, руки взметнулись. Но она не упала, наоборот, выпрямилась в движении. Только бы добраться, только бы успеть ответить!

Мобильник, будто стыдясь долгого молчания, теперь упрямо звенел. Бил во все колокола, чтобы реабилитироваться. На синем экране высветилось имя. Его. Но в это мгновение это было не просто имя, а дверь! Приоткрытая и дрожащая… Ведущая либо к свету, либо к окончательной тьме.

Эвелин замерла на секунду. Но в эту секунду уместилась целая жизнь — день, когда он впервые взял её за руку, тишина последних ночей, пепел на ладони… И этот забег с перехваченным дыханием.

Похолодевшим пальцем Эвелин неуверенно провела по экранному стеклу. Ей казалось, что неосторожное прикосновение может навсегда стереть его имя, как надпись на запотевшем окне. Но, к счастью, телефон продолжал звонить.

— Алло, — вырвался её хриплый голос, одичавший и за эти дни забывший, как звучать по-человечески. На другом конце прозвучала напряжённая тишина, готовая обрушиться ей на голову всей своей грозовой мощью. Тяжёлое, до боли знакомое дыхание.

— Эвелин...

Вот она, та самая знакомая, смиренная нота, что всегда сопровождала его «прости». Ни одного звука не сорвалось с её губ. Несказанные слова уже разрослись, как плесень, и перекрывали доступ воздуха.

— Как ты? — прошептал он.

Не услышав ответа, он пробормотал:

— Я не знаю, куда идти и что делать…

Эвелин закрыла глаза.

— Эвелин?

— Ты знаешь дорогу…

Наступила тишина. Эвелин сглотнула слезу.

— Мне нужно многое сказать…

Эвелин кивнула. Опять промолчала, хотя внутри всё кричало. Она просто ждала, зная, что он там. Там, где ей нет места, и где он пытается собрать из осколков то, что уже никогда не будет целым.

— Эвелин? Прошу тебя, только не молчи…

— Приходи. Это всё ещё и твой дом тоже, — сделав над собой усилие, с трудом проговорила она.

— Спасибо… За всё, дорогая…

Эвелин снова замолчала.

— Дорогая?

Внезапные частые гудки вывели из оцепенения. Телефон выскользнул из ослабевших рук и звякнул, приземлившись на кафельный пол. Эвелин стояла на кухне, еле дыша, захлёбываясь слезами. Казалось, что воздух вокруг вибрировал, задевая струны душевной боли.

«Спасибо за всё, дорогая! Как будто я не жена! Не женщина, чьё сердце он разбил вдребезги, а… гостеприимная хозяйка, подавшая пальто и проводившая до двери»,

Внутри Эвелин всё дрожало и начинало кипеть. Когда Филипп произнёс эти слова, она хотела крикнуть: «За что благодаришь? За молчание? За то, что не устроила сцену и стала тихой тенью?»

Видимо, ему было невыносимо тяжело оставаться в доме, где её молчание было страшнее, чем сама смерть. Вот почему он ушёл. Ему было бы гораздо легче, если бы она устроила скандал или прогнала. Но она молчала. Её немой крик был бы для него пыткой. «Приходи», — ухмыльнулась она, вспомнив свои слова. Глупо и бессмысленно. Ведь он придёт не к ней. Он придёт за ответом на вопрос: «Что теперь?» и будет стоять на пороге, как тогда, в первый раз. Робко и нерешительно. С букетом полевых цветов. Наверное, со страхом в глазах. Только ведь теперь цветы будут с чужой могилы. А страх — не перед отказом, а перед тем, что уже ничего нельзя исправить.

Она подошла к окну. Ночь окончательно легла на землю. Ни звёзд, ни луны. Только туман. «Не знает он, куда идти, — фыркнула она. — Но я ведь тоже не знаю, что делать». И все же…

Эвелин подобрала свой телефон. По экрану пошла трещина. Надо бы поберечь его. На случай, если позвонит снова.

Глава

III

Прошла неделя. Вторая. Эвелин уже не могла выносить тягостную тишину, в которой умирало всё, что когда-то называлось их жизнью. После того звонка Филипп снова пропал. Терпеливое ожидание Эвелин сменилось яростью.

Сев в машину, она поехала туда, где они когда-то прятались от неё.

Дорога вела вперед, а мысли — назад.

«Что мне сказать? Филипп, я пришла, потому что больше не могу жить без тебя? Нет, не то! Ты думал, что я не знала? Нет, не стоит так... А что, если… Скажу: я пришла, потому что ты перестал звонить… Скажу, что волновалась… Нет. Глупо. Как будто всё, что было — не измена, не боль, а просто тревога!»

Эвелин сбросила скорость. Впереди уже виднелся их дом.

Остановив машину, она тяжело задышала. Подняла взгляд на балкон, где Филипп, возможно, обняв другую, курил любимую сигару.

«Вот тот балкон на шестом этаже… Видите? С цветами в горшке», — прозвучал в голове голос детектива.

«Может, вернуться?» — засомневалась она, но передумала.

Обратной дороги не было. Так человек, стоящий на краю моста и уже решивший прыгнуть, продолжает цепляться за парапет.

«Войду. Взгляну в глаза и спокойно скажу: не проси прощения… Слишком банально! Или так: всё кончено. Пойдём домой и постараемся всё забыть».

— Нет, так тоже не пойдёт, — сказала она вслух. — Так нельзя. Я — его прошлое. Он всегда будет помнить о ней.

«Конечно, я бы хотела постараться всё забыть и начать с чистого листа. Но как можно забыть? Нет, это будет ложью. Устала молчать! А что, если буду честна? Скажу: вернись, не знаю как жить без тебя! А он обнимет и всплакнёт. Скажет: прости, не знал, примешь ли ты меня».

— Фу, — вырвалось у неё. — Какая жалкая картина! Я не хочу, чтобы он возвращался из жалости. Хочу, чтобы он… Хотел меня, нуждался во мне, —воскликнула она и с силой ударила кулаком по рулю.

Растирая покрасневшее ребро ладони, она зажмурилась и откинулась на подголовник сиденья, втянула ноздрями воздух.

«Позвоню в дверь. Он откроет. Скажу: привет, просто хотела убедиться, что ты жив». Он смущённо кивнет и пропустит вперёд. Я улыбнусь. Холодно. Скажу: ну, раз жив, значит, всё хорошо. Пришла сказать, чтобы ты убрал этот прах из моего дома, пока не слила в унитаз. Развернусь и уйду».

«Какая же дура!» — пронеслась мысль. Она закрыла лицо руками. «Просто зайду. Дальше буду действовать по обстоятельствам».

Последнее решение показалось наиболее адекватным.

Схватив сумочку, лежавшую на пассажирском месте, она вышла из машины. Снова мельком взглянув на балкон, Эвелин решительно зашагала ко входу. На шестом этаже она остановилась, чтобы перевести дыхание. Квартира как раз напротив лифта.

Эвелин тихо подошла и протянула руку к звонку. Сердце колотилось. Странно, но дверь оказалась открытой. Как будто Филипп ждал кого-то или перестал заботиться о том, чтобы двери были закрыты.

Внутри царила та же тишина, что и в их доме. Но более личная, почти интимная. Воздух был насыщен резкими запахами: лекарств, женских духов и чем-то ещё, что Эвелин не могла определить. Что-то, напоминающее о болезни, о страдании, о смерти. На полу в гостиной неподвижно лежал Филипп. Глаза полуоткрыты. Его живое лицо, которое раньше выражало тысячу разнообразных эмоций, теперь превратилось в застывшую маску страдания, молчало и утратило искру. Пальцы крепко сжимали ручку. Рядом лежал раскрытый красный блокнот, с которым он не расставался после смерти Киры. Страница была заполнена размашистым, но уверенным почерком.

Но ведь Филипп никогда не работал на полу… И это было не похоже на инфаркт или инсульт.

Она точно знала.

— Филипп, — прошептала Эвелин в ужасе. — Филипп!..

Прильнув к оцепеневшему телу мужа, она положила его голову себе на колени. Погладила волосы. Целовала в лоб, в щеки, в перекошенные губы. Смотрела на его лицо, искажённое болью.

— Филипп, прошу тебя, не умирай! Не покидай меня, — тихо причитала она, всхлипывая. — Я не смогу жить без тебя!