Ключ для хранителя
- -
- 100%
- +
Не скажу, что мысль, увидеть это страшное место, меня не посещала. Но, было это давно, ненадолго и только после большого количества выпитого. Один раз, я даже поделилась своей затеей с Юлькой, но, подруга так выпучила на меня испуганные глаза, что мне пришлось клятвенно ей пообещать, «никогда больше такого бреда в голове не держать». На похоронах, же я вообще ни о чем думать не могла, находясь все три дня, как в кошмарном сне. Если бы не Валерыч, взявший на себя всю организацию, и Катерина Ивановна, не отходившая от меня не на шаг, то это были бы самые безобразные похороны в истории Качелино. Осознавая сейчас мое тогдашнее «бесполезное» состояние, мне, ужасно стыдно, но, это сейчас…
На огромном дворе бывшего десантника, где, когда то монопольно царствовал бурьян, полным ходом шло строительство. Из-за невысокого уличного штакетника уже видны были желтые кирпичные стены будущего большого дома. Там же, на стропилах, глядя куда то вниз, сейчас застыли два «сильно смуглых» строителя.
– … а я вам говорю, вокруг окон надо красными выкладывать! – услышали мы звонкий женский голос, едва открыв дверцы машины. – И ровнее старайтесь, а то видела я, как вы Тихоновым сработали!
– Моя командует, – довольно расплылся мужчина и распахнул калитку. – Здорово, мать, я с гостьей.
Из-за горы сваленных досок к нам на встречу, уперев руки в бока, вышла, уже располневшая, но, все такая же симпатичная женщина с родинкой на щеке. Увидев меня, она удивленно вскинула брови:
– Здравствуй, Веточка, какими судьбами?
– Добрый день, Марина. Меня твой муж по дороге с кладбища «подобрал», – заулыбалась я, выжидающе стоя у калитки.
– Да, заходи, не бойся. У нас, пока кирпичи не летают. Но, скоро уже начнут, – устрашающе добавила она в сторону вытянувших шеи строителей. – Ой, у меня же котлеты на плите. Пойдем в старый дом, я тебя кормить буду.
Я вопросительно глянула на Валерыча и получила его «благословляющее» напутствие:
– Иди-иди. Небось, с утра не ела. Кто ж тебя теперь накормит… А я пока разгружусь.
Мне захотелось ему возразить, похваставшись приглашением Катерины Ивановны на «бомондный» ужин… но тут ноздрей достиг парализующий волю запах жареного мяса…
Примерно, через полчаса, сидя на достопамятной завалинке, я, пыхтя, мерила расставленные парами в ряд резиновые сапоги. Подобрав, наконец, на свой 39-ый подходящие, оказавшиеся купленными «на вырост» для старшего сына Валерыча и Марины, Женьки облегченно выдохнула:
– У-ф-ф. Мне кажется, последние три ватрушки, Марина, были явно лишними. Так, меня сейчас и в сон начнет клонить.
– Ну, и ложись! У нас на чердаке такая хорошая кровать под пологом, – с надеждой предложила женщина. – А то надумала неизвестно что.
– Марин, ты бы лучше термос с чаем нам в дорогу приготовила, – пришел мне на выручку собирающий ненужную обувь Валерыч. – Вета, а вон того товарища ты помнишь?
Я проследила за направлением взгляда мужчины и удивленно открыла рот:
– Митя! Как живой!
За огородным частоколом, на шесте среди черноземных гряд, горделиво высилось мое «боевое» чучело. Правда, для колоритности, его образ был доработан ржавым чугунком в кепке, но бывшие штопанные «раны» все также напоминали о наших с Валерычем занятиях.
– Его недавно Женька в сарае откопал, а я решил, чего добру пропадать. Заштопали, набили его свежей соломой и выставили ворон пугать. А ты не забыла наши с тобой «пляски»?
– Нет, что ты! – ответила я с большим достоинством, вспомнив свою, уже настоящую, буковую и порядком «отполированную» руками, тростку. – Правда, возможностей «с душой разгуляться», к сожалению, нет. Комната у меня маленькая, люстра – два раза битая. Поэтому упражняюсь, или у подруги на даче, или у… своего мужчины во дворе.
– Молодец! Небось, и чучела имеются?
– А как же. Целых два.
– И как их величают?
– «Митя-2» и… «Андрюша».
– Ты серьезно? – удивился Валерыч и потер лоб. – … А мужчину твоего как звать, мне Неонила Марковна говорила, да я забыл.
– Все ты помнишь, Валерыч, – усмехнулась я. – И вообще, не пора ли нам ехать?..
Уже выезжая из деревни, мужчина раскрыл передо мной наш предстоящий маршрут:
– Мы сейчас по старой дороге доедем до бывших колхозных ферм, потом свернем к реке, там у меня лодка в камышах припрятана. Переправимся на тот берег, а потом пешком километра три будет. Правда, все больше по сухим кочкам. Так что, гляди под ноги хорошо, а то…
– Валерыч, не переживай. Буду глядеть в оба глаза.
– Ну-ну, – хмуро буркнул мужчина и заерзал на сиденье.
Я внимательно посмотрела на него и решила, что ради собственного «шаткого» спокойствия, не стоит обращать внимание на вдруг решившего занервничать Валерыча. Тем более что сразу на противоположном речном берегу, пейзажи начались, мягко говоря, мрачные. Осторожно ступая по «разноуровневым» кочкам, и, уже раза четыре позорно споткнувшись, я внимательно вглядывалась вдаль. По рассказу лесника, на месте бабушкиной гибели росли кусты ольхи и три низкорослые болотные березы. Наконец, на горизонте наметилось что то похожее.
– Мы почти пришли, – подтвердил мои предположения Валерыч, отгоняя от носа настырных комаров.
Замерев, я, как завороженная уставилась на конечную цель нашего пути. Над березами безмолвно кружила какая то птица. Мой проводник, в нескольких метрах замер в выжидающей позе и даже ветер на время затих… «Ну что ж, ты сама этого хотела», – подстегнула я себя и, прихлопнув на щеке болотного кровопийцу, пошла на финишную прямую…
Небольшая полянка, образованная с одной стороны ольховыми зарослями, а с другой, растущими полукругом березами, была почти поровну «поделена» поваленной четвертой. Трава, местами примятая и пожухлая, местами свежая и по болотному сочная, источала какой-то затхлый «аромат», видимо, из-за повышенной влажности земли. Я стояла у «мертвого» дерева и тупо смотрела под ноги.
– Вот здесь это и произошло… Неонила Марковна лежала на спине, головой на поваленном стволе и с раскинутыми руками. А волк напал, видимо оттуда, – Валерыч ткнул пальцем в сторону берез. – Вета, ты как?
– Нормально… А, почему лесник решил, что это именно волк? Их ведь уже много лет в окрестных лесах никто не видел. К тому же была осень, а не весна после «голодной» зимы.
Валерыч потер лоб и рассудительно скривился:
– Видишь ли, определил по следу. У волка след особый, он лапу держит «в комке», пальцы не растопыривает, как собака. И еще, по ране … на шее и горле, по отпечаткам зубов. Это потом и судебный медик подтвердил. Большой был зверь.
Я, наконец, подняла глаза и посмотрела на березы:
– А это что такое?.. – подошла вплотную к правой из них, где на стволе, примерно в метре от земли, чернел сантиметров десять в диаметре круг.
– Не знаю, – озадаченно произнес склонившийся рядом мужчина. – Когда мы твою бабушку забирали отсюда, на следующий вечер, выпал снег. Ты же помнишь, какая тогда осень была? Уже после десятого начало пробрасывать. И весь ствол с этой стороны залепило. А видел ли это лесник или участковый, кто его знает, я их отчет не читал, не дали.
Склонившись над самым «кругом», я осторожно его понюхала – пахло влажной горелой берестой. Затем, осторожно прикоснулась к угольно-черной поверхности пальцами и тут же отдернула руку.
– Ты чего? – спросил отпрянувший мужчина.
– Странное ощущение… будто в пальцы что-то кольнуло вдруг.
– Ну, знаешь ли, Вета. Ощущения у нее… Давай-ка, лучше я тебя расслаблю, – и вытянул из кармана своей камуфляжной куртки маленькую фляжку.
– Что у тебя там? – рассеянно спросила я, растирая пальцы.
– Местный коньяк – самогон на кедровых орехах, – Валерыч протянул мне фляжку с уже откинутой крышкой. – Давай, Вета, помяни свою замечательную бабушку по-христиански.
– По-христиански? Ну, давай. Как там говорится: Упокой, Господи, душу рабы своей, Неонилы Марковны…
– … и прости ей все ее прегрешения, – закончил Валерыч очень серьезно.
Сделав пару маленьких обжигающих глотков, я шумно выдохнула.
Мужчина, приняв назад емкость, расплескал остатки самогона по поляне.
– О-ох! – желудок, вдруг жутко скрутило и меня перегнуло прямо лицом в высокую траву. А секундой позже и вовсе вывернуло наизнанку, освобождая от щедрого Марининого обеда и «поминальной» жидкости. Валерыч, испуганно наблюдавший за мной, мастерски выругался в лучших деревенских традициях.
– Все нормально. Мне уже хорошо… Хоть сейчас обратно к вам за стол, – вяло попыталась я успокоить мужчину и с его помощью поднялась на ноги.
Потом, вспомнив, что в одном из многочисленных карманов пыльника у меня должен быть носовой платок, с показным спокойствием занялась его поисками. Платок, наконец-то, нашелся и, вытаскивая его, я заметила вылетевший следом в ту же высокую траву ключ от дома. Тут уж наступила моя очередь блеснуть знанием «народного языка»… Когда мой скудный запас иссяк, мы с Валерычем осторожно полезли в «дебри», рагребая их руками и пристально всматриваясь в чернеющую между стеблями землю. Первым ключ обнаружил мужчина и с победным кличем высоко поднял его над головой. Мое же внимание привлек, неожиданно блеснувший, где то на границе зрения, предмет. Глазомером наметив его приблизительное местонахождение, я решительно шагнула вперед.
– Вета, ты куда?! Ключ то я нашел.
– Погоди, Валерыч, я сейчас. – глазомер меня не подвел и, уже через минуты две я, осторожно, за черный шнурок вытянула свою добычу. – Мать же вашу, Валерыч! Это же бабушкина цацка.
– Бабушкина что? – спросил подоспевший мужчина.
– Бабушкин медальон. Она его никогда не снимала. И, видимо, похоронили ее без цацки. Не хорошо… – осудила я, в очередной раз, себя за временную «похоронную» невменяемость. – Но, как она сюда попала?
Мы «выгребли» обратно на поляну и Валерыч, прикинув диспозицию, сделал вывод:
– Шнурок кожаный, к тому же целый, значит, слететь с шеи сам не мог. Да и расстояние большое… Такое чувство, будто она сама его с себя сняла и отбросила.
– Ты уверен? – недоуменно протянула я.
Мужчина присел над поваленной березой в том месте, где лежала бабушкина голова, потом сделал «бросающий» жест, потер лоб и утвердительно кивнул:
– Да, только я думаю, она тогда еще не лежала, а сидела, когда бросала.
– Но, зачем?
– Чтобы не нашли… Или нашел тот, кому надо было найти, – нахмурился мужчина и достал пачку папирос.
Я тоже присела на березу и поднесла к глазам, как маятник болтающуюся на шнурке, бабушкину цацку…
Первый раз я заметила бабушкино украшение совсем в «глубоком» детстве. Было мне года четыре и, возможно та «картинка» стала моим первым осознанным воспоминанием… Помню, сидела я тогда в наполненном теплой водой и мыльной пеной тазике, стоящем на банной лавке, а бабушка сосредоточенно царапала мочалкой мой живот. Мне было и скучно и немножко больно. Поэтому, чтобы хоть как то отвлечь ее от «экзекуции», я потянулась к выскользнувшей через разрез бабушкиного платья «кругляшке на веревочке»:
– Бабушка, что это?
– Да так, просто цацка, – ответила она, и быстро перехватила свободной от «орудия пытки» рукой мою растопыренную ладошку.
И была в этом ее поступке какая-то фальшь, даже мне, почти еще младенцу заметная. Какое то несоответствие между пренебрежительным «просто цацка» и испуганной реакцией на мой «отвлекающий маневр». Я это цепко запомнила и все последующие годы внимательно фиксировала наличие медальона на бабушкиной длинной шее… Не обнаружился он только один раз, пятого ноября 94-го года…
Накануне, мы с одноклассниками залезли в заброшенный на окраине деревни дом, чтобы оборудовать его под «штаб-квартиру» предстоящей игры в «Казаки-разбойники». Была у нас такая навязчивая мечта: вызвать на «принципиальное сражение» класс, старше нас на год. То ли мальчишки там были особо драчливые, то ли девчонки с более длинными ресницами, но не ладили мы жутко с этим 3 «А»… Бабушка тогда, на утреннем автобусе, укатила в районный центр по каким-то своим учительским делам, а меня предоставила заботам Катерины Ивановны. Вот из ее-то директорского кабинета я и слиняла, воспользовавшись временной отлучкой последней и забыв на стуле свой увесистый портфель.
Сам дом нас «не впечатлил», трусливо спрятавшись за закрытыми ставнями и огромным навесным замком. Пришлось довольствоваться просторным надворным сараем, наполовину забитым каким то хламом. С огорода мальчишки притащили облезлый «командный» стол и из чурбачков и досок соорудили лавки. Нам же, как их верным соратницам, осталось лишь навести марафет… Но, как раз в тот момент, когда мы с Надей Чернышевой обследовали на предмет воды заброшенный огород, из-за соседского забора раздался грозный старческий рык:
– Это кто там лазит по чужому двору?! Сейчас вот возьму берданку и посмотрю через прицел внимательнее!
Мы с одноклассницей, никак не ожидавшие досрочного начала военных действий, переглянулись и бросились наутек, причем в противоположных направлениях. Я решила «перемахнуть» сразу на хозяйственную дорогу, а Надя – предупредить остальных о готовящейся облаве. Почему мне приспичило бежать именно в ту сторону, помню точно: крик такой силы, по моему мнению, должны были услышать даже на противоположном конце деревни. А значит, предупреждать кого то было излишне.
Резво перепрыгивая через островки подмерзшей травы и тепличные развалины, я, хотя запоздало, но, все-таки нашла воду, рухнув с разбега в заросший лопухами старый колодец. На мое счастье, он оказался неглубоким. Видимо, водная жила проходила через это место довольно близко к поверхности земли. К тому же, порядком заиленным. В результате моего везения, в ледяную воду я погрузилась лишь по пояс, но, все равно, вымокла насквозь при падении… В первый час, не обращая внимания на сильную боль в плече, я громко звала на помощь. Сначала взывала к «дяденьке с берданкой», потом к одноклассникам, к подло брошенной мной Катерине Ивановне, и, уже совсем охрипнув, к бабушке. Нашли меня часа через три, уже без сознания, намертво вцепившуюся окоченевшими пальцами в прогнивший сруб… Но, на следующий вечер, пробуждение мое было очень приятным. В том смысле, что я разлепила глаза в собственной мягкой постели, хоть и под невыносимую вонь от скипидарной мази. Повернув голову, увидела сидящую рядом на стуле бабушку и, неожиданно хриплым басом натренированно отметила:
– Бабушка, а где твоя цацка?
– Ну, вот и славно. Узнаю прежнюю Ветвяну, – услышала откуда то сверху дрогнувший голос Катерины Ивановны, а бабушка, в первый и последний раз на моей памяти, не стыдясь, заплакала:
– Валяется где-то… цацка…
Глава 7
Бабушка…
– Валяется где-то цацка…
– Что ты говоришь? – оборвал мои воспоминания пускающий дым Валерыч.
– А?.. Да так, ничего, – ответила я и, снова вынула из кармана платок. Сначала запоздало вытерла им рот, а потом, перевернув чистой стороной, за шнурок опустила туда бабушкин медальон. Бережно завернула его и сунула обратно в карман. – Пойдем, Валерыч. Больше мне здесь делать нечего…
У моего дома, мы с Валерычем, уставшие и притихшие, сидели на лавочке и, смакуя смородиновый час из термоса, подводили итоги дня.
– Скажи честно, ты до сих пор уверен, что моя бабушка была… «светлой»? – осторожно задала я мужчине вопрос, который уже давно мучил меня саму.
– Ты знаешь, – начал он и неожиданно смолк. – Да, верю. Только, здесь что-то другое…
– Что другое? Сила ее была другой?
– Ну, как тебе объяснить?.. Я ведь из очень верующей семьи. Мой дед по отцу был священником в одной из тобольских подгорных церквей. А до лет семи я вообще много чего видел из того, что другие не замечают. Ну, как это называется… ауру. Мог по ее свечению определить: плохой человек или хороший, болеет он или здоровый. Правда, потом, когда отец сильно запил, а мать меня сюда привезла, к своей тетке в дом, у меня, как отрезало все видения. Да и в церковь ходить перестал, кто ж меня в райцентр в те-то годы специально возить бы подвязался? В общем, отошел как-то от Бога… Но, чутье на людей осталось.
– Потому ты в свои «лихие девяностые» только придурков бил, а нормальных мужиков не трогал?
– Ну, да. Можно и так выразиться, – смущенно скривился Валерыч.
– Значит, бабушку мою ты тоже «чувствовал»?
– Ее – особенно. Такое трудно не почувствовать.
– И как именно?
– Ну, от плохих людей веет… погребом, что ли. От хороших, «светлых», хлебом пахнет и солнцем. А, от Неонилы Марковны пахло солнцем и травами. Не просто травами, а… медоносными цветами. Будто луг в солнечный день, и над ним летают пчелы… Вот так вот, что ли, – замолчал мужчина, пораженный полетом собственной фантазии.
– Ух, ты!.. Знаешь, я этот запах тоже помню… А от меня чем веет, кроме дезертировавшего обеда?
– А ты пахнешь ветром… да еще грозой.
– Заоблачными далями, значит, все-таки.
– Можно и так выразиться, – вновь засмущался он. Хлопнул на лавку свой остывший чай, достал из кармана папиросы, сосредоточенно покрутил помятую пачку в руках и, словно, наконец, решился:
– Вета, а ты хорошо знала свою бабушку? Ты сказала, что научилась у нее немногому, а что она сама умела, в курсе?
– Нет. Бабушка как то не настаивала никогда, чтобы я чему-то научилась, а мне было не особо интересно, что ли. А, то, что я умею… За травами мы вместе ходили, а заговоры, которым она меня научила, очень простые. Что же касается ее силы… Я знаю, у нее были клиенты. Приезжали даже из Тюмени. А от подробностей бабушка меня избавляла. Я один раз спросила: почему она меня ничему не учит. Неужели я дура совсем безнадежная? А бабушка тогда засмеялась, мол время пока мое не пришло… Теперь получается, что время мое уже ушло. У нее даже записей с рецептами никаких не было… Почему ты спрашиваешь?
– Есть один момент. Я хочу, чтоб ты о нем знала, хотя, сейчас это, наверное, уже ни к чему… Помнишь, я тебе на поляне сказал, что не читал отчет участкового?
– Помню.
– Но, я с ним разговаривал, когда в середине декабря возил Марину с Женькой и Севой по магазинам в райцентр. Мы с ним вместе обедали в блинной, пока мои через дорогу наряды мерили… И он тогда спросил меня: «Неужели ваша травница так плохо жила, что вместо гипса на ноге шину из коры носила?»
– Какого гипса? – недоуменно скривилась я. – Бабушка никогда не ломала ногу, да и руку… Она вообще, на моей памяти, ничем серьезным не болела.
– Понимаешь, когда ее нашли, у нее на ноге, правой, голень была закреплена двумя кусками осиновой коры. И перетянута сверху поясом от платья. Я тогда подумал, что Неонила Марковна могла только в дороге на Дальние Болота или уже там ногу повредить. Мы ведь виделись с ней в то утро, когда она в это треклятое место пошла… Я с удочкой на берегу сидел, а она мимо бодро так прошагала.
– Валерыч, а почему я этого не знаю?
– А, потому что это «второстепенно для официальной версии причины смерти», – зло процитировал мужчина, по-видимому, участкового.
– Погоди. А причем здесь все-таки гипс?
– Вот, и я его тогда также спросил… А он ответил мне, что, после вскрытия выяснилось – у Неонилы Марковны был открытый перелом лодыжки, примерно четырехнедельной давности. А потом, правда, добавил, после того, как всю мою фляжку с кедровкой опорожнил, что кровь на ее чулке в месте раны была свежая…
– То есть, получается, что она в тот день с утра была здоровой и бодрой, ногу сломала или по дороге или где-то на болотах, а потом сама себе, каким то образом, восстановила кожный покров и кость… Но, не до конца и, поэтому решила подстраховаться шиной из коры… Вот это да…
– Я бы сказал… – присоединился Валерыч витиеватым матом…
Ровно в 20.00, я стояла у калитки одноэтажного кирпичного дома бабушкиной подруги и обреченно голосила:
– Катерина Ивановна! Это я, Ветвяна! У вас тут собачка… беспокойная! Я ее боюсь…
Собачка – огромный «кавказец», показушно прыгала на своей туго натянутой цепи по двору и с надрывом меня облаивала. Я, в полголоса, парировала ему альтернативными версиями слова «беспокойная», в перерывах вновь призывая хозяйку дома:
– Катерина Ивановна! Кате… Ой, добрый вечер… Я по приглашению, но ваш «Цербер» его в устной форме не принимает.
Шустро выскочившая из-за угла дома Катерина Ивановна, с пучком порея в руке, решительно направилась к большой дощатой будке в дальнем углу двора:
– Веточка, да какой это Цербер, дурак дураком! А ну-ка, давай на место, Борька! – кобель, тут же забыл про меня и, подобострастно припадая, исчез в завешанной мешковиной дыре. – Проходи в дом, детка, не бойся.
– Имя у него какое-то странное, как у борова. Кто назвал? – с готовностью просквозила я мимо.
– Да я так окрестила, – злорадно захихикала женщина. – Мне его сын привез из питомника в начале ноября, уже взрослым кобелем. Сказал: «На всякий случай». А имя у него было звучное – «Барклай». Да, только не тянет он на Барклая. Стыдобище одно… Ты меня прости за такую встречу, я за луком в огород бегала, слышу, заливается мой дурачок. Я ведь его куда только не пристраивала: на хоздворе он кур гоняет, на огороде грядки роет. Пришлось сюда переселять. Вот теперь так и живем: Борька лает, я бегаю.
– Зато весело, – подытожила я, уже из дверного проема.
Уютный деревенский дом сразу обволок полумраком и завораживающими кухонными ароматами. В небольшом зале потрескивал горящими поленьями выложенный расписными плитками камин. Рядом с ним, на овальном «ручном» коврике, вытянулась во всю свою длину пушистая черная кошка. «Клеопатра», – вспомнила я имя красавицы, когда то оцарапавшей мой любопытный нос… А вот этого раньше не было: на стене, над рабочим столом хозяйки, между полками с книгами, висела фотография бабушки в простой деревянной рамке. Я подошла поближе и с интересом вгляделась. Снята Неонила Марковна была, явно «неожиданно». Лицо, взятое крупным планом, повернуто в пол оборота, строгий овальный его контур нечеткий. Значит, фотографировали в движении. А огромные глаза выглядят… растерянными, что ли, и такого же цвета, как мои – синие, с годами ничуть не потускневшие… Непослушная седая прядь из «шишки» на затылке упала на шею и жест рукой, в сторону снимающего, как будто защищается. Вот уж, действительно, застали врасплох…
– А, ну-ка, дай я тебя внимательно рассмотрю! – требовательно развернула меня от портрета, вошедшая в комнату Катерина Ивановна. – Не коротка ли юбка?
– Юбка короткая? – удивилась я и, тут же, по привычке, сложившейся за десятилетия, принялась оправдываться. – Всего то, до середины бедра. Просто, я свои брюки, в которых приехала, испачкала. Пришлось, перед приходом к вам застирывать и переодеваться… А, вообще то… – опомнившись, подошла я к женщине и, поцеловав ее в лоб, обняла. – Я уже большая девочка и сама себе дизайнер.
– Большая девочка, – пробормотала растерянная Катерина Ивановна. – И когда только вырасти успела… Но, знаешь, по правде говоря, тебе идет. Ноги у тебя прямые и длинные, такие же, как сама… Какой у тебя рост?
– Всего то метр, семьдесят шесть, – скромно потупилась я.
Женщина сняла с моей спины руки, глянула на бабушкино фото и вынесла строгий вердикт:
– Переросла уже Нилу на семь сантиметров. Я ее в школьном медпункте измеряла. И рост и вес. У нас тогда, три года назад, при моих метре пятидесяти восьми, он получился почти одинаковый. В смысле, вес… Но, фигура у нее была, как у молодой и, что обидно, ела ведь все подряд, не взирая на калории, прости Господи… А какой у тебя, – стыдливо скосила она глаза на мою грудь. – здесь размер?
– Четвертый… А что, вы с бабушкой и бюстами мерились?
– Ох, что же это я?! – густо покраснев, пропела Катерина Ивановна. – Ты ведь ко мне на ужин пришла, а я тебя уже ностальгировать увлекла, на голодный то желудок. Пойдем за стол…
Время на кухонных часах-чайнике показывало без четверти одиннадцать не то вечера, не то ночи. Мы с хозяйкой застолья, уже почти прикончившие вкуснейшего сазана в сметане, грибочки с луком и, заметно убавив на тарелках разные другие разносолы, поднимали очередные рюмки малиновой наливки. На душе моей было спокойно и уютно. Как будто «выпендрежный» Катерины Ивановны камин согрел не только продрогшие за этот длинный день конечности, но и всю меня, без остатка. Вот она, магия огня…
– А, давай, Ветвяна, выпьем теперь за любовь. За ту, что была и за ту, что будет. Тебе Нила не рассказывала, как мы с ней познакомились?
– Не-ет, – стараясь сделать женщине приятное, протянула я.
– Ну, так слушай, – радостно хлопнула меня по руке «благодарная» рассказчица. – Я тогда только овдовела. Каждый день на кладбище бегала к своему Сёме на могилку. У нас с ним был счастливый брак – учительский. Мы оба по распределению сюда из Тобольска приехали. Он – свою историю преподавать, а я – литературу и русский… Нет, она тебе точно не рассказывала? – еще раз уточнила Катерина Ивановна.