Голос степи, запечатленный в слове

Но Искандер не хотел побеждать смерть. Он хотел понять её. Он хотел понять, почему Дед ушёл. Почему отец ушёл. Почему мир устроен так, что одни уходят, а другие остаются с пустотой в груди. Он хотел заполнить эту пустоту. Но чем больше он играл, тем больше камешков он выигрывал, тем больше пустоты появлялось внутри.

— Это парадокс, — сказал он однажды Базарбаю. — Чем больше я забираю камней, тем больше места для пустоты. Почему?

Базарбай посмотрел на него с той же печальной усмешкой, что и в первый раз.

— Потому что ты не понял главного, мальчик. Мы не играем, чтобы забирать. Мы играем, чтобы отдавать. Каждый камешек, который ты забираешь, — это долг. Ты должен вернуть его. Ты должен положить его обратно в лунку, в мир. Иначе пустота съест тебя изнутри.

— Как съела Деда?

— Нет. Дед ушёл не от пустоты. Дед ушёл от полноты. Он отдал всё, что мог. Каждый камешек, каждое слово, каждую партию. Он оставил тебе не пустоту — он оставил тебе всё. Ты просто ещё не научился это видеть.

Искандер замолчал. Он смотрел на доску, где лежали девяносто один камешек — на один меньше, чем должно было быть. Пустая лунка зияла, как открытая рана. И вдруг он понял: эта пустота — не рана. Это дверь. Дверь, через которую нужно войти, чтобы найти ответ.

— Я должен её заполнить, — сказал он.

— Да, — ответил Базарбай. — Но не камешком. Чем-то другим. Тем, что тяжелее камня. Тем, что легче воздуха. Тем, что не умирает.

— Словом? — спросил Искандер.

Базарбай улыбнулся. В его выцветших глазах промелькнул огонёк.

— Ты понял. Ты понял больше, чем я думал.

С того дня Искандер начал записывать. Всё, что он слышал от аксакалов. Всё, что он чувствовал, когда играл. Всё, что он видел, когда смотрел на доску. Он записывал на клочках бумаги, на полях старых учебников, на обоях, которые отдирал от стен. Он записывал термины: туздык, киык, парнак, орда, бас, кус. Он записывал правила: как начинать партию, как делать ход, как создавать туман. Он записывал истории: как великий хан играл в Тогыз кумалак перед битвой, и как игра показала ему, что он победит. Как бедный пастух выиграл у богатого бая свою свободу, переложив всего один камешек. Как девушка из аула обыграла самого мудрого старейшину, доказав, что разум не зависит от возраста.

Он не знал тогда, что создаёт энциклопедию. Он просто пытался заполнить пустоту. Заполнить её словами. Заполнить её голосами. Заполнить её теми, кто ушёл, но всё ещё был рядом.

Однажды ночью, когда луна висела над Арысью, как большой костяной камешек, Искандер сидел в своей комнате и перечитывал свои записи. Их было много — целая стопка пожелтевших, исписанных каракулями листов. Он перечитывал и перечитывал, и вдруг заметил, что в его записях есть одна пустота. Один пробел. Один несказанный термин.

— Как называется то, что я делаю? — спросил он вслух. — Когда я собираю слова, как камешки? Когда я перекладываю их из одной лунки в другую? Когда я создаю из них пустоту, которая говорит?

Он закрыл глаза. И в темноте перед ним возникла доска. Девять лунок. Девяносто два камешка. И один — его собственный — который Дед забрал с собой. И вдруг он понял, что все камешки на доске — это буквы. А лунки — это слова. А ходы — это предложения. А партия — это книга. Книга, которую он должен написать. Книга, которую никто не написал до него. Книга, которая будет голосом степи.

Он открыл глаза и взял чистый лист бумаги. Наверху он написал: «Тогыз кумалак. Энциклопедия степной мудрости».

Ниже — посвящение: «Городу Арысь, где прошло моё детство, где я впервые услышал слово "Тогыз кумалак" и где стены старого дома до сих пор хранят эхо вечерних партий с дедом. Этой книгой я кланяюсь тебе, мой маленький и великий город».

Он писал до утра. Впервые в жизни он не перекладывал камешки — он перекладывал буквы. И в каждом слове, в каждой строчке, на каждой странице он слышал голос Деда. Голос, который говорил: «Не торопись. Каждый камень — это чья-то судьба. Твоя судьба — быть тем, кто расскажет об этом миру».

За окном занимался рассвет. Где-то за шпалозаводом прогудел поезд. Ишак заорал свою тоскливую песню. А Искандер Арысов, мальчик с «той стороны», с утратой в груди и с мешочком костяных барашков в кармане, написал первую страницу своей книги.

Он не знал тогда, что это займёт двадцать лет. Что он будет писать в поездах, в аулах, в библиотеках, в Москве, в Алматы. Что он будет терять и находить, отчаиваться и верить, падать и подниматься. Что он пожертвует всем — деньгами, карьерой, семьёй, здоровьем — ради этой книги. Что в конце концов он напишет её. Что она будет издана. Что она изменит жизнь целого народа. Что его имя — Искандер Арысов — будет вписано в историю казахской культуры как имя летописца, собирателя, стража.

Но это будет потом. А пока он сидел в своей комнате, при свете керосиновой лампы, и перекладывал буквы, как когда-то Дед перекладывал камешки. И пустота внутри него понемногу заполнялась. Заполнялась голосами. Заполнялась словами. Заполнялась судьбой.

Он поднял глаза к окну. Солнце уже поднялось над степью, окрасив небо в багровый цвет. И ему показалось, что на горизонте стоит Дед. Стоит, улыбается и держит в руках маленький костяной камешек.

— Я сделаю это, — прошептал Искандер. — Я сделаю это для тебя. Для Арыси. Для всех нас.

И ветер, ворвавшись в открытое окно, шевельнул страницы его рукописи, как будто сама степь перелистывала их. И в этом шелесте был ответ. Ответ, который он искал всю свою жизнь.

Глава четвертая. Поезда, которые уходят в никуда

В шестнадцать лет Искандер Арысов понял, что Арысь — это не город. Это вокзал. Место, куда приходят и откуда уходят. Место, где ты ждёшь своего поезда, зная, что он обязательно придёт, но, не зная, в какую сторону тебя увезёт. И если ты останешься на перроне слишком долго, ты превратишься в одного из тех стариков, которые сидят на скамейках и перебирают костяные камешки до самой смерти.

Он не хотел становиться стариком. Не сейчас. Не тогда, когда внутри него ещё бурлило что-то огромное, как степная река в половодье. Не тогда, когда он чувствовал, что его книга — та самая, которую он начал писать в ночь после смерти Деда — ждёт его где-то за горизонтом.

Мать смотрела на него тревожно. Её пальцы, пахнущие мелом, всё ещё были тонкими, но теперь они дрожали. Она боялась. Боялась, что сын уедет и не вернётся. Боялась, что его проглотит большой город, о котором она знала только из телевизора. Боялась, что он, как и его отец, исчезнет, оставив после себя только пустоту.

— Зачем тебе ехать в Шымкент? — спрашивала она. — Здесь есть школа. Здесь есть учителя. Ты можешь закончить десять классов и пойти работать на железную дорогу, как твой брат. Это хорошая работа. Надёжная.

Искандер смотрел на неё и видел в её глазах ту же пустоту, которая была в доске после смерти Деда. Только в доске пустота была священной. А в глазах матери она была страшной.

— Я не хочу быть надёжным, — отвечал он. — Я хочу быть нужным.

— Ты нужен мне, — говорила мать. — Ты нужен своей семье.

Искандер качал головой. Он знал, что она не поймёт. Как не понимала она, когда он по ночам сидел над своими записями и перечитывал их снова и снова. Как не понимала, когда он отказывался идти в гости к соседям, потому что ему нужно было записать правила, которые он услышал от Тастемира. Как не понимала, когда он улыбался, глядя на пустую лунку на доске.

— Я нужен не только тебе, — сказал он однажды. — Я нужен всем. Всем, кто когда-то играл. Всем, кто когда-то жил. Всем, кто когда-то ушёл. Я нужен им.

Мать заплакала. Она плакала тихо, как умеют плакать только учительницы, которые привыкли сдерживать слёзы на уроках. Она плакала, потому что понимала: её сын уже не её. Он принадлежит чему-то большему. Чему-то, что называется судьбой.

Брат отвёз его на вокзал. Было раннее утро, и степь ещё спала, укрытая серым туманом. Поезд стоял на первом пути — старый, ржавый, с облупившейся краской, но всё ещё живой. Он пыхтел, как огромный зверь, готовый сорваться с цепи.

— Ты уверен? — спросил брат хрипло.

Искандер посмотрел на него. Брат уже не был тем парнем с серыми руками, который хрипел по ночам. Он был мужчиной. Мужчиной, который взял на себя ответственность за дом, за мать, за всё, что осталось. И в его хрипе теперь слышалась не усталость, а мудрость.

— Уверен, — ответил Искандер.

Он достал из кармана замшевый мешочек с костяными барашками. Девяносто один камешек — на один меньше, чем положено. Он развязал тесёмку, высыпал камешки на ладонь и посмотрел на них. Они были тёплыми. Как всегда.

— Ты возьмёшь их с собой? — спросил брат.

— Они всегда со мной, — сказал Искандер. — Они внутри меня.

Он завязал мешочек и спрятал его во внутренний карман пиджака. Пиджак был старым, отцовским, с вытертыми локтями. Мать настояла, чтобы он взял его. «В городе нужно выглядеть прилично», — сказала она.

Поезд загудел. Искандер обнял брата. Брат пах мазутом и потом — запахом Арыси, запахом работы, запахом жизни, которую он выбрал.

— Пиши, — сказал брат. — Пиши каждую неделю. Хотя бы по две строчки. Чтобы мать не плакала.

— Буду писать, — ответил Искандер.

Он взошёл на ступеньки вагона. Поезд дёрнулся, и земля под ногами начала ускользать. Он посмотрел в окно. Брат стоял на перроне, маленький, чёрный на фоне рассветного неба. Рядом с ним — несколько фигур в тёмных пальто. Провожающие. Слёзы. Прощания. Всё как в кино, только без музыки.

Искандер не плакал. Он смотрел на Арысь, которая медленно уплывала вдаль. Вот шпалозавод выбросил в небо чёрный дым. Вот ледзавод загудел, выпуская пар. Вот водонапорная башня, похожая на старую женщину в платке. Вот тополя, которые казались миражами в знойном воздухе. А вот и «та сторона» — его сторона — с её пыльными дорогами, солянкой и ржавыми рельсами, лежащими у обочины.

— Прощай, — прошептал он. — Я вернусь. Я обязательно вернусь.

Но даже тогда, в шестнадцать лет, он знал: он врёт. Он не вернётся. Не таким, каким уехал. Потому что, когда уезжаешь из маленького города, ты оставляешь там часть себя. И эту часть уже нельзя забрать. Можно только помнить. Можно только перекладывать камешки в памяти. Можно только писать.

Шымкент встретил его запахом асфальта и бензина. Город был большим, шумным, суетливым. Здесь не было тишины степи. Здесь всё двигалось, всё бежало, всё куда-то спешило. Люди носили в себе ту же пустоту, что и он, но они не пытались её заполнить — они просто бегали от неё.

Искандер снял комнату в общежитии — маленькую, грязную, с окном, выходящим на железную дорогу. Он выбрал её специально. Ему нужно было слышать поезда. Нужно было чувствовать, что мир движется. Нужно было помнить, что он не один.

Он поступил в педагогический институт на филологический факультет. Не потому, что хотел стать учителем — он хотел понять, как устроен язык. Как слова становятся голосами. Как голоса становятся историями. Как истории становятся судьбой.

Профессора удивлялись. Студент из маленького железнодорожного городка, с оттопыренными ушами и старым пиджаком, писал эссе лучше всех. Он писал о степных легендах, о кочевых традициях, о Тогыз кумалак. Он писал так, как будто сам был частью этих легенд. Как будто его пальцы помнили не только буквы, но и костяные камешки.

— Откуда ты это знаешь? — спрашивали его.

— Я вырос там, где это — воздух, — отвечал он.

Он не говорил им о девяноста одном камешке. Не говорил о замшевом мешочке, который всегда был с ним. Не говорил о пустоте, которая внутри. Он берег эти тайны. Они были его топливом. Его двигателем. Его целью.

В свободное время он ходил в библиотеки. Шымкентские библиотеки были беднее московских, но они хранили книги, которых не было в Арыси. Книги о Чокане Валиханове, о Шакариме, об этнографии казахского народа. Искандер перечитывал их снова и снова, делал пометки, сравнивал. И чем больше он читал, тем больше понимал: он не один. Где-то в этих книгах, в этих строчках, в этих выцветших страницах живут те же голоса, что и у него. Те же камешки. Та же пустота.

Но они не полные. Они не целые. Это фрагменты. Это куски мозаики. Чтобы собрать её целиком, нужно объехать всю страну. Нужно поговорить с каждым аксакалом, который помнит правила, которые уже не записаны. Нужно записать их голоса, пока они не ушли навсегда. Нужно создать книгу. Энциклопедию. Голос степи.

Он понял это в одну из ночей, когда сидел в своей комнате и смотрел на пролетающие поезда. Окно было открыто, и в комнату врывался ветер — уже не тот, степной, а городской, пропитанный бензином и шумом. Искандер достал замшевый мешочек, высыпал камешки на стол и разложил их в девять рядов по десять. Девяносто. Один лежал в стороне. Пустота.

— Я знаю, что ты здесь, — сказал он. — Ты всегда здесь. Ты — голос, который я должен услышать. Ты — слово, которое я должен написать. Ты — книга, которую я должен создать.

Он взял ручку и лист бумаги. Наверху написал: «Тогыз кумалак: Энциклопедия степной мудрости»