Корпус тайных наук

Стихи Л. Рейнеке

Все права защищены. Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения владельцев авторских прав.

© Мирович С., 2026

© Л. Рейнеке, стихи, 2026

© Оформление. ООО «МИФ», 2026

Пролог

Август 1809 года

Бжезина-на-Висле, имение князей Вислоцких

Обычно августовские вечера в Бжезине-на-Висле спокойны и безветренны, но сегодня все было не так. С самого утра небо набухло дождями, уже к полудню потяжелело, а вскоре после обеда прорвалось косым хлестким ливнем. Ветер метался по парку, срывал листья с деревьев, швырял их в пруды и фонтаны, то и дело завывал в трубах или хлопал створкой окна там, где кто-то по неосторожности не закрыл ее плотно. На Бжезину обрушилась настоящая буря.

У Витольда, стоило ему подняться с постели, все валилось из рук. Его точила неясная тревога, изводила вроде бы без всяких причин. За несколько часов он успел всерьез повздорить с братом, довести до слез маленькую сестру и испортить матери фортепианный этюд в четыре руки. В конце концов, решив, что сегодня не принесет никому ничего, кроме огорчений, он убрался с томом Эпиктета наверх, в картинную галерею, и принялся бродить вдоль фамильных портретов, рассеянно поглядывая то на них, то в залитые дождем высокие, узкие окна.

– Пан Витольд? – глуховатый голос старого дворецкого Ежи в гулкой галерее грянул, как удар колокола.

Вздрогнув, Витольд поудобнее перехватил растрепанную пухлую книгу и обернулся, попытался улыбнуться в ответ:

– Что, Ежи? К ужину ведь, кажется, еще не звонили…

– Ваш отец дома, – после короткой заминки отозвался дворецкий, почему-то отведя глаза. – Он велел передать, что ждет вас у себя в кабинете.

– Вот как? Что ж… – Витольд всмотрелся в старика. – Я сейчас приду.

В сумерках ли́ца на портретах было уже почти не различить, и все-таки ему показалось, что пан Август, некогда приведший на польский престол французского принца, смотрит на него с сочувствием. Витольд улыбнулся славному предку, надеясь, что улыбка вышла беззаботной, нырнул в незаметную нишу в стене и принялся спускаться по узкой винтовой лестнице, которая вела прямо к отцовскому кабинету. Отцу нравилось приводить в галерею друзей, самых близких, тех, с кем он обычно совещался долгими вечерами за закрытыми дверями, так что этим путем пользовались едва ли не чаще, чем главной лестницей.

Сейчас перед дверью кабинета замер Витольд, подавляя неизвестно откуда взявшуюся робость. Несколько раз сжав и разжав кулаки, он коротко постучал и переступил порог.

Отец любил готику, и это понял бы каждый, кому довелось бы сюда войти. Стрельчатые окна, резкие, стремящиеся вверх формы, панели темного дерева, такая же мебель – казалось, все здесь поглощало огоньки свечей, не позволяло им осветить интерьер. Витольду нравилась эта обстановка, ее приглушенные тона успокаивали, помогали сосредоточиться и очистить мысли, но сейчас он привычного умиротворения не испытал.

– Отец? Добрый вечер. – Он слегка склонил голову, остановившись напротив письменного стола. – Ежи передал, что вы хотели меня видеть.

Отец поднял взгляд от бумаг. Его красивое бледное лицо выглядело осунувшимся, измученным, темные глаза почернели, ввалились и от этого казались неестественно огромными. В пальцах он крутил какое-то письмо, все больше сминая его.

– Хотел. – Отец встал, бросил бумагу на стол. – Витольд, мне нужно поговорить с тобой о твоем ближайшем будущем.

И только-то? В груди шевельнулось удивление: откуда же беспокойство и почему отец смотрит так тревожно?

– Да, конечно! – с готовностью откликнулся он. – Я думал об этом, и немало. Мне очень бы хотелось поехать в Геттинген, хотя после нескольких лет так далеко от дома не хочется снова уезжать, поэтому Ягеллонский…

– Ты не поедешь ни в Геттинген, ни в Краков, – голос отца прозвучал резко.

– Но… Хорошо. – Витольд давно привык к строгости и приступам мрачности отца, поэтому сейчас просто постарался смягчить все улыбкой. – Тогда, мне кажется, Йена…

– Ни Йены, ни Болоньи, – отец смотрел ему в лицо. В глазах застыло непонятное выражение. Длинные пальцы сжались в кулак. – Ты возвращаешься в Ораниенбаум.

– Что?! – выдохнул Витольд. Только глухой не расслышал бы возмущение в этом возгласе. – Нет! Нет, вы обещали! Вы говорили, что моя необходимость жить в России – это временно, только пока я ребенок, что это нужно семье…

– И это все еще нужно семье! – теперь и отец повысил голос. – И не обсуждается. Это приказ императора. Ты едешь.

– Императора, значит?! – Витольд вновь улыбнулся, хотя, наверное, вместо улыбки получилась гримаса. – Того самого, к которому его бабка вас приставила, чтобы не бунтовали и ходили при нем пажом? Который называл вас братом, а потом вышвырнул, потому что наигрался в братство с пшеком? Этого императора?!

– Витольд! – Отец побелел больше прежнего, хотя, казалось, это невозможно. – Ты забываешься! Благодари Бога, что я презираю рукоприкладство. Вон из моего кабинета! Отправляйся к себе и начинай собираться. Чтобы до завтра я тебя не видел.

Покойная бабка Изабелла смотрела на Витольда с портрета в углу, в ее глазах светилась неукротимость.

Конец сентября 1809 года

Петергофская дорога, близ Ораниенбаума

Российская империя

Петергофскую дорогу нещадно поливал дождь. Он сопровождал карету от самого Петербурга и, казалось, с каждой верстой усиливался. Может, если бы почтенный Петр Васильевич Полев обладал способностью успевать куда нужно к сроку и не откладывать все на последний день, они с племянником и не пробивались бы сейчас сквозь дорожную грязь, но Петр Васильевич к солидным сорока годам успел прославиться как самый необязательный и безалаберный сибарит столицы. Впрочем, эти изъяны ему легко прощали – за доброту, хлебосольность и неизменную широту души.

Племянник тоже любил все это в дяде, но особенно ценил талант к стихосложению. Петр Васильевич обладал легким пером, умел шутить уместно и искрометно, а еще владел магией слова. Той самой, которая, по мнению света, способна украсить и раут, и дружеский вечер, и даже прием при дворе. Той, в которой редко видели нечто большее, чем занятное развлечение. Ею судьба наградила и самого Алексиса так щедро, что хватило бы на семерых. И он еще непременно прославит ее; о, в этом нечего и сомневаться!

Так обязательно будет, и дядя Пьер сможет любоваться этим из первых рядов. В конце концов, с ним единственным Алексис многие годы делил свои страсть и веру. Два поэта в семье, состоявшей исключительно из людей практичных и рассудочных, они неизменно понимали друг друга. К дяде всегда можно было примчаться хоть с радостью, хоть с бедой, а нет – так написать и получить полный искреннего участия ответ. Жаль только, что сейчас он никак не желает понять, в чем беда, и так упрямо ищет разговора на ту треклятую тему. Разговора и наверняка понимания, а то и прощения для тех, о ком и упоминать-то не хочется!

Распалившись больше прежнего, Алексис мрачно насупился, потянул себя за курчавую русую прядь, упавшую на лоб, и уткнулся в окно экипажа с таким жадным вниманием, будто надеялся рассмотреть в дожде смысл жизни. Пальцы то и дело дергали манжету, которая и так уже пришла в совершенный беспорядок.

– Алексис, послушай, – по тяжелому вздоху и осторожному тону, который выбрал дядя, было ясно, что он сам не слишком рад заводить этот разговор, – твоя мать только хотела…

– Не надо, дядя, – процедил Алексис сквозь зубы, по-прежнему глядя в окно. – Я прекрасно знаю, чего она хотела. Она хотела, как и всегда, оправдать его и объяснить, почему я не прав.

– Ох, Алексис, ну как же тебе объяснить… Она любит тебя, любит вас обоих, но она тревожится о мире в семье. О том, что он разрушится совсем, если вы с отцом не научитесь говорить друг с другом или если некому будет встать между вами. Тогда…

– Он ударил меня, дядя Пьер! – Алексис порывисто обернулся. Петр Васильевич свел брови, между ними пролегла болезненная складка, и он разом сделался старше с виду. – Ударил, поймите! Он мой отец, но я такой же дворянин, как и он, и отстаивал свое законное право! – Он все сильнее горячился. – Все преподаватели в Корпусе признавали, что во мне есть талант, об этом писали в итоговой рекомендации к высшей ступени. В конце концов, это была царская воля – чтобы лучшие остались в Корпусе, пока не завершат обучение. А он?! – На рытвине карету слегка подбросило, Алексиса тряхнуло, но на дядю он уставился, постаравшись принять самый независимый и непримиримый вид.

– Послушай, я не пытаюсь оправдать рукоприкладство твоего отца, но и тебе не следовало вспыхивать, как… как пакля от факела! – Тоже начиная горячиться, Петр Васильевич неопределенно взмахнул рукой и тут же схватился за сиденье: на следующей рытвине тряхнуло весьма ощутимо. – Он ищет возможности, и его можно понять, Алексис. Ваше Высокое – не самое доходное имение, уж прости. У тебя есть брат и сестра, а ты старший сын, и твоя выгодная служба особенно значима для семьи, – Петр Васильевич говорил настойчиво, но мягко и то и дело пытался заглянуть племяннику в глаза.

– Особенно значима?! – Алексис криво усмехнулся. – Дядя Пьер, дело не в какой-то там особой значимости! Он просто боится, что я его опозорю, его и славное имя Полевых. Поэтому хочет приставить меня к какому-нибудь «тихому, скромному, но респектабельному делу» – его слова! – где я был бы под присмотром, приносил бы пользу и при этом «ничего со своими стихами не мог бы натворить» – вновь его слова! И он решил, что лучше всего на годик отправить меня слушать какую-нибудь бесполезную латынь, а после засунуть в Московский архив! Чтобы я там чах над свечкой да бумагами, вел себя посмирнее да приносил жалованье. Но как бы не так! – последнюю фразу он почти выкрикнул в лицо дяде. – Моим стихам найдется достойное место, и никакие его усилия, приказы или печальные, как у нашего спаниеля Апорта, очи этого не изменят. Я так ему и сказал! – вздернув подбородок, Алексис вновь отвернулся к окну.

Вдруг захотелось, чтобы никакого стекла между ним и сентябрьским дождем не было. Он бы подставил лицо ветру и холодным струям, позволил им остудить себя, подождал, пока вода смоет воспоминание о той безобразной сцене, об отцовской пощечине, что до вечера звенела в голове, о поджатых губах матери, которая избегала смотреть ему в глаза, зато говорила какую-то бессмыслицу о том, как «все должны друг другом дорожить, а ни одна размолвка не стоит обеда». Ну конечно же. Конечно. Зато, видно, размолвка и оплеуха очень даже стоят того, чтобы никто и не подумал сказать ему доброе слово на прощание, а уж проводить до Петербурга…

В носу странно защипало, и Алексис невоспитанно потер его ладонью.

– Алексис, а ты… вот прямо так отцу сказал? – тон Петра Васильевича стал особенно деликатным.

– Ну почти. Не помню слово в слово, – Алексис посмотрел на дядю. На плечи вдруг навалилась тяжелая, унылая усталость. – Это ведь неважно. Я мог быть ужасен, а мог – предупредителен и кроток, он все давно решил и мнение свое обо мне давно составил, ничего хорошего между нами бы все равно не вышло, даже если бы я отступил. А я не отступлю, – Алексис поджал губы. – Спасибо, что он хоть дверь передо мной не запер и не велел лошадей не давать. Я возвращаюсь в Корпус. Там мои друзья, там все, что мне важно, там я и должен быть. И вы знаете это не хуже меня, – тут он тепло улыбнулся, поймав дядин взгляд. – Просто у вас доброе сердце, и оно болит даже за мир в семье непутевых Полевых. Я ведь прав?

– Ох, Алексис, все-то ты знаешь, – дядя тоже улыбнулся, устало и немного грустно, а потом обнял его за плечи. – Во всем-то ты прав…

Мимо по дороге, опасно обгоняя, пронеслась большая черная карета. Алексис подался к окну – показалось, что это экипаж Феди Лорингофена, – и принялся высматривать ее впереди: сердце и мысли уже были с друзьями и наставниками.

1

Начало октября 1809 года

Ораниенбаум, Санкт-Петербургская губерния

Российская империя

В конференц-зале было светло. Утренняя свежесть норовила забраться за воротник форменного сюртука, и юный князь Александр Елецкий поймал себя на мысли, что ничего не потерял бы, будь тепла в великолепных стенах Кавалерского корпуса немного больше, а прохлады, призванной привить воспитанникам спартанский стоицизм, – несколько меньше. Впрочем, кто он, чтобы возражать наставнической мысли? Чуть усмехнувшись собственному смирению, князь сильнее выпрямился в преддверии торжественной встречи с директором, и в этот момент двустворчатые двери с грохотом распахнулись.

На пороге замерли трое юношей. Один был в серебристо-сером рединготе вместо предписанной формы и держался едва ли не царственно; второй – рослый, бледный, до крайности худой и отчаянно черноглазый, из-за тонких, длинных рук и ног казался на редкость нескладным и заметно стеснялся тесного, криво сидящего сюртука; третий же, невысокий и смуглый, так и поблескивал смеющимися карими глазами, форменный сюртук просто накинул на плечи, а правую манжету где-то испачкал чернилами. За первыми он наблюдал тем опасно цепким взглядом, который люди легкомысленные принимают за озорной. Князь Александр Елецкий в свои восемнадцать лет человеком легкомысленным себя не считал.

«Что-то будет», – подался он вперед и замер в предвкушении.

Юноша в тесном сюртуке сделал шаг через порог, пытаясь обогнуть «серебристого», но тот не только не двинулся с места, но и возмущенно возвысил голос:

– Позвольте, сударь! – Он занял собой весь дверной проем. – Может быть, в глуши, откуда вы прибыли, в ходу подобные манеры, но здесь, в Ораниенбауме, вам не следует столь бесцеремонно отдавливать людям ноги!..

– А может быть, вам не следует быть столь неуклюжим элефантом? – наигранным басом поинтересовался его смуглый спутник.

Ученики в первых рядах засмеялись, кто-то шагнул ближе к разворачивающейся сцене, кто-то вытянул шею, чтобы лучше видеть.

«Серебристый» заметно побагровел и сорвался на тон выше:

– Вы забываетесь, сударь!

– Ничуть, – с издевательской невозмутимостью отозвался смуглый. – Летом я видел элефанта в зоосаде и способен узнать, увидев его снова… – Он слегка подтолкнул своего худощавого спутника в спину: – Проходи же, Федя, не стой осиной одинокой.

Бог знает, чем бы все обернулось, если бы за дверью не раздались стремительные шаги и за спинами спорщиков не появилось новое лицо. Этот человек был молод, не старше тридцати, темноволос, хорош собой и всем своим обликом наводил бы на мысль о романтическом поэте, если бы не взгляд – острый, все подмечающий. По внезапному наитию Александр поднялся на ноги и вытянулся, остальные чуть поколебались – и начали следовать его примеру.

– Садитесь, господа. – Вновь прибывший, усмехнувшись, глянул на спорщиков в дверях: – Прошу и вас занять свои места. – Затем он взбежал по ступеням и встал за высокой кафедрой. – Приветствую вас от имени Императорского корпуса магических, тайных и возвышенных наук. Увы, шторм не позволил вовремя прибыть нашему директору. Василий Федорович задержался в Гельсингфорсе, и потому встречаю вас я, Адам Соболевский, его заместитель и помощник. С сегодняшнего дня все вы – юстициары, ответственные за силу договоров, и словотворцы, владеющие волшебством поэзии, алхимики и мастера механики, целители и управители стихий – вступаете в новую для себя эпоху, переходя на вторую, высшую ступень обучения. Корпус призван воспитать лучших мастеров магии, каких еще не бывало в нашей России, и этими лучшими станете вы.

Слушая господина Соболевского и, по накрепко укоренившейся привычке, сидя очень прямо, Александр задумчиво изучал его лицо. Знаток «законности естественной и магической» обладал некой особенной страстью, которая обычно несвойственна юристам-крючкотворам. Предыдущие три года в Корпусе научили Александра многому и многим удивили: уважительное обращение даже с самыми юными воспитанниками, полное отсутствие розог и запрет на рукоприкладство со стороны учителей, спартанские, но достойные условия казались необычными не только ему, но и деду, адресату большинства его писем. Однако всем, кого он встретил на первой ступени учебы, была присуща некоторая сдержанность, взгляд покровительственный и не без снисходительности. Директор Черешин дорожил воспитанниками и не стеснялся это показать, однако никогда не давал понять, что смотрит на них как на равных: малы еще, несмышлены, дорасти бы сперва и поумнеть. Господин Соболевский, похоже, считал, что они вполне доросли, и говорил сейчас так, будто произносил речь в Сенате перед молодыми гражданами Римской республики, от которых зависит будущее.

Александр чуть улыбнулся сравнению, поймал себя на том, что отвлекается, и, нахмурившись, постарался сосредоточиться.

Соболевский продолжал:

– Как все вы знаете, господа, до недавнего времени Российская держава не имела своей академической традиции в деле изучения и развития магии. У нас не было ни Коллежа святых воинов Луи-ле-Гран, как у французов, ни Итонской школы колдовских ремесел, как у англичан, ни тем более Венецианского тайного капитула. У нас было много силы, как показали тяжелые времена нашего прошлого, но не было ни воли, чтобы эту силу организовать, ни наставников, которые научили бы достойно ей владеть.

Соболевский ненадолго смолк, обводя собравшихся взглядом и явно проверяя, внимательно ли его слушали. Он мог не сомневаться: установилась такая тишина, что заглянувший было в конференц-зал паук смутился и вместо того, чтобы побежать наискосок к окну, предпочел юркнуть под плинтус и не мешать господам студентам топотом своих многочисленных ног.

Соболевский между тем подался вперед и слегка повысил голос:

– Теперь, вот уже несколько лет, по решению государя нашего императора, все иначе. Корпус призван создать для вас идеальную обстановку и расписание, а наставники – лучшие, у кого вы могли бы учиться. На старшей ступени вам будет преподавать магию предметов и механизмов Вильгельм Берендт, прибывший из Геттингена; науку о растворах, смесях и настоях – профессор Лукаш Гавранек; со стихиями вас познакомит месье Люсьен Леви; о колдовской поэзии расскажет Дмитрий Овинов; а ваш покорный слуга, – он коротко поклонился, – даст вам азы магической и обыденной законности и станет главным наставником немногочисленных собравшихся здесь юстициаров. – Оценивающий взгляд Соболевского остановился на Александре. Тот после короткой заминки слегка поклонился в ответ.

В зале по-прежнему стояла тишина, теперь почти благоговейная. Имена, называемые Соболевским, принадлежали людям-легендам. О которых говорили, спорили, за чьими книгами гонялись и учили иностранные языки, потому что переводов порой нестерпимо не хватало. Может быть, никто из этих профессоров не обладал политическим влиянием, не носил орденов, но вряд ли среди собравшихся в конференц-зале был хоть кто-то, не желавший в чем-нибудь сравняться с ними. Сам же Адам Соболевский… Его недавняя статья о тайных трещинах в магических договорах наделала такого шуму, что Александра будоражила одна только мысль обсудить все это с ним.

– Вам предстоит нелегкий путь, не стану обманывать, – говорил тем временем предмет его настойчивого интереса. – Учение займет почти все ваше время, отход ко сну и пробуждение останутся ранними, как были в первые годы учебы, выход в город – ограниченным, а предоставлены самим себе вы будете только по воскресеньям. Преподаватели взыскательны, экзамены суровы. Однако все это окупится сторицей. Вы же помните, с какими словами государь наш император открывал три года назад Корпус? «Силы ума и духа объединятся и, вдохновленные огнем сердец, достигнут здесь высот небывалых, а после, окрепнув, послужат к благополучию и небывалой славе державы Российской». Каждого из тех, кто всецело посвятит себя учебе, ждет особенное будущее и успех, многим недоступный, будь то на военной службе, на государственной или в науке. – И снова пристальный взгляд человека, старающегося оценить, должным ли образом восприняты его слова.

Ответ был интересен и Александру, поэтому он принялся рассматривать украдкой своих будущих соучеников. Многих он прежде видел только мельком: на предыдущей ступени их было слишком много, чтобы всем жить и заниматься вместе. Начиная свой эксперимент, император щедро отдал в распоряжение Корпусу, на который возлагал большие надежды, весь комплекс Нижних домов. В четырех поселились по двадцать неуемных мальчишек в каждом, в пятом обустроили столовую, кладовые и комнаты обслуги. Находившийся в двух шагах Картинный дом отвели под художественную галерею, фехтовальный зал и учебные комнаты.

В пору жизни в Нижней школе, как ее быстро все прозвали, Александру казалось, что вокруг никогда не прекращается шумное движение. Кто-то устраивал догонялки или прятки в парке, кто-то с кем-то бурно ссорился, а то и дрался, за кем-то гнался слуга. Всю эту толпу решительно невозможно было узнать по-дружески или хотя бы просто запомнить в лицо, и уже к Рождеству первого года он перестал пытаться, удовлетворившись одним близким другом и парой знакомых. Теперь в Нижние дома приехали уже новые младшие, чтобы пройти тот же путь. А старших студентов, перебравшихся в холодный прекрасный Кавалерский корпус, – уже со своей столовой, залами, классами, – по итогам экзаменов осталось всего тридцать. Предполагалось, что они – лучшие. Так ли это?

Александр отметил мечтательный, чуть шальной взгляд смуглого юноши, назвавшего противника в дверях «элефантом», голодное и будто хищное выражение лица этого самого противника, сумрачный огонь и неясный порыв в глазах того, из-за кого они схлестнулись. Надо же, сколько сдерживаемых страстей в ответ всего лишь на рассказ о Корпусе, и ведь этим все не ограничивалось. Лицо высокого бледного ученика в дорогом черном сюртуке, сидевшего чуть поодаль, выражало странную горечь и плохо скрытый вызов, его сосед как засиял при словах о благополучии державы, так и выглядел довольным и умиротворенным. Все они казались до того интересными, что Александра и самого все больше захлестывало воодушевление: кроме ремесла, которое он старательно осваивал, ничто не увлекало его так, как изучение людской природы. Скорее бы обсудить впечатления с Митей, но он так усердно упражнялся перед возвращением в Корпус, что переутомился, слег с жаром и приедет на пару дней позже. Мысль заставила Александра нахмуриться: Митя Ховрин, его сосед по комнате все первые три года и единственный близкий друг, болел слишком часто.

– Я счастлив видеть огонь в ваших глазах, господа. – Соболевский сдержанно улыбнулся. – Не сомневаюсь, что избранный путь вы сумеете пройти достойно, и Корпус в будущем сможет с гордостью называть в числе своих выпускников каждого из вас. На этом позвольте закончить. Остаток дня вы можете посвятить знакомству с местом, где теперь будете жить и учиться, или задать вопросы о своем обустройстве кастеляну Кузьме Лукичу – он ждет вас в красном флигеле во внутреннем дворе и во всем поможет. А с завтрашнего утра вас ждут первые уроки. Сейчас же вы свободны. Добро пожаловать, ваша дорога началась.

Александр поднялся с места, поглядывая на соучеников, и вместе с ними двинулся к выходу. Сегодня всех их встретили не просто стены Корпуса – их встретил Адам Соболевский, и эта встреча обещала не только достойное наставничество, но и, похоже, общий огонь, общее дело, которое так радостно будет разделить с опытным коллегой.

2

Раннее утро пятнадцатого октября выдалось пасмурным и дождливым, до того темным, будто сегодня и вовсе не рассветало, и оттого держать глаза открытыми и хоть что-то соображать было трудно. Александр, наверное, и вовсе проспал бы урок, если бы не Жанно – Иван Рощин, который жил за стенкой и завел привычку каждое утро барабанить в двери к соседям справа и слева и будить их. Сам он каким-то чудом всегда просыпался именно в то время, которое задумал, начинал день с умывания ледяной водой и прогулки, и, кажется, это «спартанство» отлично влияло на его ум и способности.

По крайней мере, сейчас он удовлетворенно рассматривал темный металлический брусок, который в его руках уже успел побывать и кедровым, и вырезанным из чистого лазурита. Невозможно было не позавидовать: брусок самого Александра так и оставался пока странной полугранитной-полустальной помесью и взирал на него со стола с явной укоризной.