Две первые скрипки. Детектив

Сосед его Митрич уехал в Москву с традиционным сервизом «Мадонна», поступил в академию и учился там, испытывая полное безденежье. На почве этого устроился в коммерческую компанию кладовщиком, перекладывал с места на место какие-то коробки с китайской аппаратурой, при этом периодически останавливался, выпрямляясь во весь рост и, зло оглядывая гору картонных завалов с иероглифами, сердито проговаривал во весь голос: «Да на хрен мне все это нужно!»– и… продолжал работать, ибо 400 долларов в месяц были явно не лишними в его скудном офицерском бюджете.

Об этом он рассказал Леониду, когда в конце 1999 года оказался в Потсдаме вместе со своим новым шефом. Тот решил запустить производственную линию по каким-то особым жалюзи и привез технически одаренного Дмитрия с собой, дабы перевалить на него производственную часть. Встретились они в прокуренной пивной на Düsseldorfer Strasse, где к тому времени переехавший и живший первый год в германии шеф Митрича по имени Марк обитал каждый день. Для, как он говорил, «изучения немецкого языка».

Непонятно, какой результат с точки зрения лингвистики дало ему посещение этого заведения с несложным названием «Düsseldorfer Fass» (Дюссельдорфская бочка), но за год проживания в Германии на пивной диете он добавил пятнадцать килограмм живого веса, выучил пятнадцать слов и перезнакомился со всеми пятнадцатью завсегдатаями этой пивной. Так его там и звали: Русский Марк. Собственно контрабас Лене достался благодаря этому знакомству.

А Митрич неожиданно умер…На следующий год. История удивительная. Со слов Марка, перед отъездом в Германию его жена, которая вовсе не хотела ехать в Германию, поставила ему условие, что если он не купит квартиру в Москве, то она никуда и не поедет. Дело было перед Hовым годом. Марк согласился, оставил деньги (которые взял в долг у товарища) офицеру Мочалкину и написал доверенность, так как сам должен был срочно уезжать, получать визу, находиться в Германии и сидеть там безвыездно до марта. Митрич квартиру, конечно, купил… Только оформил ее не на имя Марка или его жены, которая тоже непременно должна была встречать Новый год вместе с мужем, а не остаться в Москве, а на свою жену… Чем очень сильно удивил Леонида… Не похоже было на Митрича… Он грешным делом даже подумал, что это он толкнул его на кривой путь неблагонадежных поступков с этой самой антенной на сосне. Скорее всего на это подбила его жена Татьяна. Женщина строгая и непреклонная. Бедный Дмитрий… В ожидании разборки, которая предстояла в марте , за два дня до приезда Марка он умер в подъезде от инсульта… А квартира досталась жене… Посмертно…как говорится… Вот такая история…

Дружбы у Лени с Марком не получилось… Разные подходы к жизни были, да и пить столько, сколько требовалась при редких встречах с Марком, он не мог… Так , изредка пересекались, чаще случайно. Пока не произошло действие, когда в его жизни появился контрабас.

Встретились они снова в той же пивнушке, Марк был с женщиной. Сначала Леониду показалось, что это его жена, только волосы в белый цвет покрасила. С ней он мельком был знаком, но выяснилось, что нет… Это была новая… Сходство их состояло в наличии большой груди, заостренного профиля лица, пышной гривы волос и непререкаемости суждений.

Самое серьезное же различие было в том, что новая женщина Марка была оперная певица. И она хотела концерт в Концерт Хаус Берлин, а Марк, таращащий на нее восхищенные глаза, восторженно поддерживал эту идею.

Он напомнил Леониду человека, который вальяжно ездил на своей дорогой бричке, запряженной надежной лошадкой по проторенной дороге, с каждым годом добавляя себе веса, как тела, так и состояния и решившего вдруг поменять не только лошадь, но и стиль езды. Прокатиться верхом, чего давно уже не делал! Оседлав кобылицу, он вдруг неожиданно для себя выяснил, что по проторенной дороге он больше не поедет! Никогда! Что прибывать в его будущей жизни будет только вес! Обратно пропорционально состоянию!

Хоть и изо всех сил он пытался направить свою новую жизнь на человеческий маршрут, у него ничего не получалось. Кобыла ежеминутно взбрыкивала и норовила свернуть в лес, где этот самый бедный Марк во время безудержной скачки бился изо всей силы головой о ветки деревьев, делал вид, что ему нравится и упрямо скакал дальше. Было ясно, что в какой-то момент кобыла его сбросит в подходящий для этого овраг, но ясно это было всем, кроме Марка! Тот был в высшей точке своей глупости и согласился.

Теперь он просил Леонида подключиться к подготовке к предстоящему концерту, развесить афиши, дать интервью на радио и совершить прочие бессмысленности, которые абсолютно никуда не вели. Через две недели весь город был завешан портретами оперной дивы, которая смотрела со своих афиш на всех надменно, презрительно и как на само собой разумеющееся. Ладно бы только это! Она везла с собой симфонический оркестр из Москвы, как будто в Берлине не было своего! Стоило просто договориться с местными, раздать ноты, отрепетировать и выступить. Чувствовалось, что в этой истории кобыла ехала на седоке, а не наоборот!

За неделю до концерта выяснилось, что продано всего 114 билетов. Никто не хотел идти на неизвестную певицу. Марк в упоении своего упрямства, казалось, ничего не соображал…радостно надеялся на чудо… Леонид позвонил ему и сказал:

– Билеты не продаются…

– Да?-в голосе Марка звучало недоумение. Как такое могло быть? Мария Каллас воскресла, а тут билеты не продаются! Как так?

– Есть выход…

– Какой?– по бодрости голоса чувствовалось, что Марк не понимает, что концерт провалился…

– Евреи…

– Что евреи…?

– Завтра я им скажу в синагоге, что билеты бесплатно – будет полный зал…, – в трубке зазвенела тишина.

– Ладно, я согласен…, – только жене не говори моей.

– Договорились.

– Еще один вопрос…Оркестр прилетает, билеты мы оплатили…, – все таки в голосе слышались нотки печали. «Не все потеряно»,– подумал Леонид,

– У них одного контрабаса не хватает. Ему отдельный билет нужно покупать, а уже поздно. Билетов на этот рейс больше нет, он же отдельно сам не прилетит…,– тоскливые интонации все пронзительней звучали в голосе собеседника…,– можем найти?

– Поищем…,– Леонид, сам давно не влюблявшийся, с сочувствием смотрел на Марка. Как на больного.

Поискал… Выяснилось, что в аренду сдавались только хорошие инструменты за дорого и дешевле было купить обычный, самый простой. Так и сделали…

Концерт состоялся… Леонид встречал музыкантов, расселял и даже ездил с дирижером покупать ему фрак. В знаменитый KaDeWe. И был совершенно ошарашен, когда услышал, как человек, которого полагалось называть «маэстро», разговаривает матом со своей женой пианисткой. Бывший офицер, хоть и метеоролог, которому до учебы в военном училище, как и почти всем еврейским детям пришлось поучиться в музыкальной школе, испытывал некий трепет перед дирижером из Москвы! А тут…

– Левон ковал по яйцам! – услышал он бодрую реплику с заднего сидения, и парочка захохотала. Обычно таким тоном люди в зоопарке кричат: «Смотри! Верблядь!»

Только через несколько дней после окончания концерта, проезжая тем же маршрутом, он увидел на афишной тумбе наклеенную афишу: Ruggero Leonkavallo «Pagliacci».

Такое было у него ощущение, как один раз на Майорке, где он специально выбрал совершенно идиллистическую бухту, куда не вела автомобильная дорога, чтобы понырять с маской отдельно от немецких туристов. Те обливались кремом для загара с головы до ног, отчего море напоминало куриный бульон, везде плавали блестки жира. Или суп с фрикадельками. Он спустился по почти незаметной тропинке, ободрав все ноги, неся на поднятых над головой руках ласты и маску. Нырнул в волшебную гладь и ужаснулся. Все дно было усыпано разнообразной дрянью, которая только могла тонуть, как будто плыл над мусорным полигоном. Утешило только одно, что пляж оказался нудистским.

Так и дирижер, ругающийся матом, просто отбил у него желание смотреть на него с восхищением, даже на сцене, где он был в новом фраке. Хотя, нужно отдать должное, дирижировал он виртуозно! И оркестр играл грандиозно! И певцы пели выше всяких похвал! Даже новая жена Марка, которая умудрилась вписать в состав оркестра и привезти с собой знакомого гримера, вместо контрабаса, пела не так уж плохо. А уж публика! Завалила «бисами»! Захлопала до изнеможения! Не удивительно… На «халяву» еврейский зритель будет аплодировать стоя, сидя, лежа и в прыжке «цукахара прогнувшись», не жалея рук и ног, столько, сколько вы его попросите! Хоть до утра! Отобьет ладоши, полагая, что отбивает «бабки»! В счет будущего, к примеру, концерта!

На банкет после мероприятия Леонид не попал. Это было немного обидно. Целую неделю перед концертом он мотался по всяким мелким делам по городу: кассы, отель, питание, автобусы- все оказалось на нем. После того, как музыканты поселились, он был им настоящей нянькой! С некоторыми он даже успел подружиться, ибо очень старался выполнить все их просьбы, какими бы нелепыми они не были. Горой стал на их защиту, когда администрация гостиницы засекла группу, состоящую из четверых человек, которые жарили в номере стейки на привезенной с собой маленькой электроплитке. Опытные гастролеры протащили с собой кукольную плитку, кукольную сковородку и жарили на ней микростейк в номере. И, конечно, их вычислили…По запаху… В итоге, именно из-за этого контрабаса, который всучил ему Марк, он и не успел на банкет, который в первую же очередь и заслужил:

– Леня! Выручай! Я не могу с ним домой к бывшей жене приехать. Это будет контрабас смерти. Первый случай в истории преступного мира! Я же с новой женой в гостинице живу! Отвези этот гроб куда-нибудь пожалуйста, на время…Я потом заберу…,

И не забрал. Контрабас прижился в небольшой Лениной квартире в районе Wilmersdorf, традиционным местом проживания еврейской общины, вписавшись в проем в стене, где когда-то до реконструкции был камин. В этот дом во время войны попала бомба и восстанавливать печное отопление не стали, а «архитектурные излишества» остались. Так и встал он туда, как грозный привратник у обшарпанной стены, стерегущий неизвестно кого. Иногда , крайне редко, Леонид, проходя мимо, проводил пальцем по четырем толстенным струнам и слушая приятно низкие звуки, подтягивал колки, дабы подстроить ноты…

Был такой момент, когда солнце садилось за крышу соседнего здания и отраженными, расслоившимися от ее конька лучами неровной, напоминающей черно- белые клавиши пианино палитрой, освещали его комнату и стоявший у стены доставшийся непонятно зачем ему контрабас.

Но! Все имеет свое значение! И сейчас он глупо хлопал глазами, глядя на следователя, в ее бездонные голубые колодцы и не мог ответить на ее вопрос:

– Warum hatte der Kontrabass, den wir im Hotel fanden, drei Saiten und nicht vier?( Почему на контрабасе, который мы нашли в отеле было три струны, а не четыре?)– Леонид моргал глазами. Он оказалсяполностью под гипнозом этой садистки.

– Gab es vier oder drei Saiten, als Sie es zurückgegeben haben? (Когда Вы отдавали его, там было четыре струны или три?)

– Vier…,– «почему мне так страшно, я же ничего не сделал, почему она возбуждает меня, она же мальчик»-думалось ему. Его опыт гомосексуального контакта, произошедший один раз в жизни, не вызывал у него в памяти ничего, кроме омерзения… В голове пульсировала самая толстая контрабасовая нота, извлекаемая приемом пиччикато : «Что происходит? Она спрашивает про какую-то струну…нужно убрать руки под стол. Так я и на себя наговорю…От страха…» (Дальнейший разговор, происходивший, конечно на немецком языке воспроизводится на русском для упрощения понимания):

– Четыре…Там точно было четыре струны, фрау Мауэр! Я хорошо это помню…, – удивительно большие кисти рук у нее …как отдельно пришитые, чем она интересно занимается? Такие диспропорции бывают у плотников, у теннисистов, но на одной руке. Не может же она жонглировать топорами или играть в теннис с двух рук…,

– Дело в том, что когда я отдавал контрабас, я вынужден был спуститься в подвал, за футляром. Футляр – это отдельное дело. В нем, мне кажется, жить можно было при необходимости, как бездомные спят на Savegnyplatz, под мостом… Когда мне позвонил Марк и попросил отдать контрабас человеку по имени Яков, я предварительно протер тряпкой пыль с инструмента, прежде чем поставить его в этот «шкаф». Так, мне кажется, снаряжают водолаза перед погружением, настолько это непросто без привычки. Поэтому я хорошо помню, что там были четыре струны. Я еще по привычке провел по ним по всем пальцем. Мне нравилось, как низко они звучат, – «Я мельтешу, – думал он, слушая звук своего голоса,– суечусь, я же не в чем не виноват, почему я веду себя так необычно?»