Патерналист

19.01.1991 Лори. Дневник

Я кое-что помню из детства. Когда я была маленькой, то по поводу моего лечения мама всегда обращалась к дяде Альфреду. Он был врачом общей практики. А когда мама умерла, то я сама ходила за рецептами на снотворные. Он, конечно, всегда отговаривал меня, но я ужасно спала с тех пор. Обязанностей стало больше, а сил не было. Рой все реже приходил домой на ночь, и тогда я спускалась на кухню, выключала в доме свет, зажигала свечи и долго пила чай, наблюдая за пустым двориком Уотсонов. Иногда разговаривала с мамой. Особенно после похорон. Мне казалось, я все еще ощущала ее дома. Или иногда на мгновение слышала ее парфюм. Так сложно было открывать дверь в ту комнату, где она умирала, и протирать ее трюмо, наблюдать, как пыль копится на флаконах ее духов и украшениях в открытой шкатулке. Сложно было протирать зеркало и не видеть ее в отражении. Я так винила себя после ее смерти, потому что в один дурацкий день пошла за этими ненужными кистями, а должна была остаться с ней. Рой просто чудом вернулся со смены, его не должно было быть дома, должна была быть я…

Еще я помню, как мама задерживалась с Альфредом на кухне, после того как вызывала его на дом при малейших признаках моей простуды, хотя это было не положено. Она всегда врала в регистратуре, что ночью температура поднималась до 39. Он выписывал лекарства, а мама говорила: «У меня к вам есть еще несколько вопросов».

И они уходили на кухню, кипел чайник, слышались разговоры, иногда даже мамин смех, но тихий. Видимо, она не хотела, чтобы я его слышала. Я оставалась перед телевизором и не придавала значения тому, сколько времени они проводили на кухне. А теперь вспоминаю и понимаю, что все это не было лишено смысла. Альфред всегда заглядывал к нам в последнюю очередь, чтобы можно было «задержаться с мамой на кухне».

Теперь я также могу предположить, что в те дни, когда мама задерживалась в парикмахерской, она на самом деле туда и не заходила. По той же причине Альфред присоединялся к нам в парке на выходных. Он всегда был рядом. Ближе, чем когда-либо был Рой. А сейчас я не знаю, как могут все эти поступки и то, что произошло потом, принадлежать одному человеку.

09.11.1990 Лори

Лори торопливо собирает сумку, после чего резвым шагом направляется к выходу. В голове роем толпятся темы грядущего проекта: от древнеегипетской мифологии до средневековой геральдики. А на улице тем временем день за днем солнце радует все меньше и меньше, и вот уже последние листья старых кленов обнажают кости своих покровителей. Холода старательно теснят последние отголоски осени.

Лори плотнее затягивает шарф и двигается вперед по улице. И все же, невзирая на некоторые нюансы, ее эта погода привлекает. Лори – одна из тех, кто старается уж если не яро противостоять устоявшейся системе (будь то погода или напряженный день), то хотя бы для самой себя находить ежедневно какие-то приятные мелочи. Пусть в колледже есть проблемы, зато сейчас она идет по этой узкой улочке и полной грудью вбирает в себя ноябрьскую меланхолию. Ведь это уже лучше, чем хмуриться от того, что ветер без конца растаскивает волосы в разные стороны.

Позади слышится шипение колес и отрывистый сигнал. Серый ауди останавливается прямо напротив, а водитель приветливо улыбается, щурясь от света. Мимолетно оглянувшись по сторонам, он притормаживает и опускает стекло соседней двери, чтобы поближе разглядеть будущую собеседницу.

– Лори! Рой дежурит сегодня, да? Садись, мне как раз в вашу сторону, – он не перестает улыбаться, хотя солнце явно не приносит ему удовольствия.

– День добрый, дядя Альфред! Да… Если не сложно…

– Без проблем!

Лори садится вперед, аккуратно закрыв за собой дверь. А вместе с тем для Альфреда начинается обратный отсчет. Ее рука по привычке тянется за ремнем, а мужчина тем временем окидывает все ее худощавое существо быстрым, но цепким взглядом, на долю секунды задержавшись на оголенных коленках.

– Погода сегодня прекрасная, могла бы и пешком, конечно, дойти…

Лори глазами хватается за все проплывающее мимо окружение по ту сторону пыльного стекла, как будто стараясь вкусить хотя бы след упущенной возможности. Природа всегда представлялась ей бесконечным источником вдохновения: обычные дубы вдоль дорог, кустики и ивы у пруда в парке, чьи-то красивые клумбы во двориках или поля с утренним туманом. Спонтанная идея вернуться домой большим кругом всегда казалась привлекательной, но все-таки отказ от поездки показался ей сегодня неуместным.

– Могу остановить, только скажи. Как день сегодня?

Альфред быстро меняет тему и больше не отрывает глаз от дороги, намертво вцепившись в руль. Лишь на светофорах он позволяет себе постукивать пальцами по ободку, но это лишь от избытка напряжения. Сложный рабочий день, не более.

– Лучше некуда. Назначили сроки для проектов. Все не могу дождаться, когда сяду за него.

– Какая тема?

– Не знаю пока. Хотелось бы что-нибудь связанное с мифологией, но… На самом деле, у меня есть готовые тексты, в прошлом году я очень увлекалась символикой кельтских верований. Возможно, доработаю это. Но пока только наметки.

– Один мой знакомый раньше преподавал историю, если будет нужно, я могу поговорить с ним.

– Спасибо большое… Но пока еще ничего не знаю…

В салоне тихо раздается мелодия «Wicked Games» Криса Айзека.

– Люблю эту песню.

Лори произносит слова тихо, будто обращается к кому-то оставленному позади.

– А, знаешь, я тоже, – Джефферсон прибавляет громкость. – Песня и правда хорошая. На что люди только не идут ради любви.

Они сворачивают у книжного, и Лори никак не может разобрать маршрут. Впрочем, опустив стекло и наслаждаясь прохладой с улицы, она предпочитает наслаждение погодой и последним солнцем проверке доверия. Однако все же через сотню метров в абсолютно противоположном от дома направлении задается вопросом.

– А куда мы?

Альфред отвечает не сразу, сперва осмотревшись по сторонам перед очередным поворотом и, вероятно, подобрав наилучший вариант ответа из всех ложных.

– Мне нужно на заправку. Всего на пару минут. Я не думал, что словим все светофоры. Давно бы уже заправились.

– Ничего страшного. Просто ближе была бы та, на юге.

На его лице мелькает улыбка.

– Возможно, но там не работает старая добрая мисс Браун, которая старым знакомым что-нибудь да скинет. Придет время, и ты начнешь извлекать выгоду из каждого действия.

Они останавливаются у второй колонки. Джефферсон хлопает дверью, будто машина ему никогда не принадлежала. А может быть потому что нарастающее внутри волнение добралось наконец до здравого рассудка.

Рядом со счетчиком висит объявление о неисправности, но он настойчиво доходит до кассы и заказывает (вместо предполагаемой оплаты за бензин) два эспрессо. С сахаром и без. С тройным сахаром, если быть точным. Сегодня мисс Браун не было видно. Кто знает, может она здесь и не работает, может, ее вообще не существует. Существует только план, которого он придерживается.

Джефферсон расплачивается и отдаляется к столику на углу кассы. Ни одного посетителя. Он знает, что это место не славится ни хорошим топливом, ни репутацией. И вот, вне зоны видимости из окошка кассы, а также спиной к машине, он достает из сумки шприц. Все готово. Он убирает его обратно, слегка сдвинув колпачок иглы, чтобы тот в самый ответственный момент не подкосил все дело. И возвращается к машине. Первое, что чувствует Лори, – приятный, проскальзывающий в салон кофейный аромат.

– Я дико извиняюсь за потраченное время, мне правда очень, очень жаль, черт побери! Здесь сегодня одни неполадки. Может, это сойдет в качестве извинения?

Джефферсон протягивает ей сладкий эспрессо и захлопывает за собой дверь. Салон мгновенно наполняется мнимой бодростью. Он приступает к напитку, постукивая пальцами о руль и осматривая пустую дорожную площадку, а Лори тем временем все еще пытается свой напиток остудить.

– Мне сегодня некуда торопиться, так что все нормально. Так бывает, и вы здесь ни при чем.

– Тогда ладно, – он делает обжигающий глоток, затем продолжает: – Ты не могла бы достать сигареты из бардачка? Они должны быть где-то там, возможно, сразу за бумагами. Если не сложно.

Девушка кивает и ставит стаканчик на переднюю панель.

– Сейчас.

Через пару секунд, убедившись, что она вовлечена в поиски, Джефферсон достает шприц. Ее волосы распались по спине, и бледная тонкая шея, как он убежден, требует последнего – этой самой иглы в ней.

– Вы уверены, что они здесь?

Лори уже собирается повернуться, но Джефферсон перехватывает ее за плечо, и игла достигает своего назначения. От неожиданности Лори издает тихий вскрик, и руки тут же тянутся к месту проникновения.

– Что вы сделали? Что это было?

Самого шприца увидеть ей не довелось, она лишь чувствует его в деле. А еще чувствует, как что-то точно идет неправильно. Лори открывает дверь и одной ногой медленно ступает на асфальт.

Сделав еще один глоток, Джефферсон с теперь уже стабильно-легкой ноткой беспокойства выходит из машины для того, чтобы в самый подходящий момент словить ее на дороге. И он действительно ловит ее, поскольку транквилизаторам согласие не требуется. Вокруг не меняется ничего, за исключением бессознательного состояния Лори Бирн.

Он аккуратно укладывает ее в багажник, как бы сильно ни протестовало желание оставить ее на заднем сиденье.

В руках он чувствует легкую дрожь, как в детстве, будто кто-то вот-вот сможет его поймать и даже наказать. Но нет. Нет. Так долго он ждал этого момента, и вот он наконец наступил. В ту секунду, когда она села к нему в машину, для него лично ее волей было подписано согласие на все дальнейшее. По крайней мере, так он думает сейчас. Если кто-то считает, что здравомыслие в такие моменты исчезает, то он ошибается. До самого конца он ждал, что кто-то в соседней машине обернется к нему на повороте, чтобы сказать «Привет, приятель. Давно не виделись!», заметит женщина на кассе или заведет бестолковый диалог разочарованный водитель, заехавший сюда попутно. Но, кажется, удача сегодня на его стороне.

Он допивает свой кофе, затем опустошает стаканчик Лори и замечает на нем легкий след помады. Из сумки достает сигареты, которые в другом месте никогда и не лежали, и закрывает бардачок. Дорога обратно дается куда легче.

09.11.1990 Альфред. Записи

Я аккуратно кладу ее в багажник. Окидываю взглядом от шеи и до подошвы ботинок. От шеи… Я оглядываюсь и убеждаюсь в том, что рядом по-прежнему никого нет. Мне нужна минута или две – коснуться этой шеи, ощутить ее в своей руке. У нее не шея – шейка, без труда умещающаяся в обхвате моих пальцев. Теплая, горячая. Я ощущаю размеренное слабое биение под большим пальцем. Оно повторно отдается между ним и указательным.

Моя. Моя. Моя. Моя. Моя.

Шепотом, вполголоса, криком – разве я не победитель?

Перевожу глаза на ее длинные ресницы. Провожу указательным пальцем по самому краю. Такие мягкие. И линия бровей и ее прямой пробор – и все это так близко. Я снимаю с нее худи и складываю рядом. Каждый сантиметр ее тела – открытие, которого мне хочется (необходимо) коснуться. Так прекрасно на ней сидит это синее платье. Я знаю, за спиной – ряд белых пуговиц, одна из них – от белого воротника. Но не сейчас. Сейчас я просто не могу себе этого позволить. Но ее плечи… Их вполне достаточно для того, чтобы доехать до места.

Я собираюсь захлопнуть дверь, но обрачиваюсь на ее ноги. Худые до невозможности с нелепой формой коленей, будто взятой от другого человека, но все же – мои, мои, мои. Закатываю глаза, выдыхаю. Провожу руками до платья. Закрываю глаза – и под платье. До бедер. Нет, это невозможно. Припадаю щекой к ее теплому животу. Под этим платьем он еще теплее. Конечно.

Моя.

Отстраняюсь во второй раз.

«Это больше не конец, это только начало», – говорю себе.

Возвращаюсь за руль. Нет.

Снова выхожу. В багажнике веревки. Прекрасно знаю, мне нужно уезжать отсюда, но еще одна, всего одна манипуляция, и мне, возможно, станет спокойнее.

Связываю ее руки за спиной, один круг за другим, опираюсь коленом на ее ноги и ощущаю, как ее жизнь все больше зависит от меня. То ли еще будет.

Снова возвращаюсь за руль. Дорогу знаю. Конечно. Не впервые, но как в первый раз. Не было такого раньше, особенно с двумя последними.

Моя, моя, моя.

Хочется кричать об этом, заявить всему миру, Лори Бирн – моя. Они узнают, конечно, узнают. Придет время, и все все узнают.

Нет.

Торможу на обочине. Плевать. Мне нужно развязать веревку – к чему это недоверие? Она не проснется еще, как минимум, часа три, мне ли не знать, как это работает.

Развязываю и подношу веревку к лицу – знакомый парфюм, нежный, едва уловимый. Снова смотрю на нее и вдыхаю – пока что только так могу себе ее позволить.

26.01.1991 Питер

Солнце без особой на то причины щедро одаряет лучами продрогшую январскую землю. День и вправду оказался просто чудесным, к тому же и достаточно теплым. Пожалуй, по солнцу здесь соскучились все.

День за днем, год за годом работа здесь все еще кипит на своем закате. По утрам то и дело слышны тихие приветствия и шум в столовой. У всего есть свой конец, но ведь они все еще на плаву, а значит – будут плыть и дальше. Только вчера Питер побывал на плановом заседании специалистов в Лондоне, успешно доложив в присутствии соответствующих лиц о возможных перспективах повторного расширения полномочий больницы, как, впрочем, и заикнулся об очень уж урезанном бюджете. Он в этом плане был просто увлекшимся оптимистом, как всем казалось, хотя, с другой стороны, в его действиях можно бы было усмотреть алчность. Расценить как действия человека, занимающего приличный пост и находящегося при этом на волоске от его потери. Тогда, возможно, стены действительно потребуют ремонта, а вот работа персонала и вправду покажется достойной, ведь это его наставлений дело.

Итак, сегодня здесь уже никто не спит. Нет, сегодня не особо важный день, просто настроение у всех в одночасье заметно приподнялось. Или же просто доктор Фаррелл захотел увидеть новый рабочий день в таком свете.

Вчера около половины первого он благополучно покинул кабинет мисс Блейк с блокнотом, полным новых заметок. Он никому об этом не скажет, и никто не узнает, ведь то, что он делает, он делает во благо своей собственной совести и все же доброго дела. Так или иначе, на лице его еще со вчерашнего дня присутствует легкая улыбка. Сейчас он снова готов к приему всех, кто в нем нуждается, вместе со стойким ощущением того, что сегодня работа точно пойдет в гору.

Лори появляется на пороге в пятнадцать минут десятого. Она на долю секунды замирает, одаряя Питера широкой улыбкой, которую тот видит впервые. И улыбается в ответ.

– Доброе утро, мистер Фаррелл.

– Доброе.

Он замирает на ней взглядом. Просто потому что столь роскошное появление оказалось весьма неожиданным. Она любит одеваться, он это заметил. Сегодня же это что-то совершенно другое, еще более изысканное и непредсказуемое. Она убрала волосы назад, полностью открыв лицо. Надела черную удлиненную юбку-колокольчик с белыми цветами и легкую белую блузку с v-образным вырезом и алой кофточкой сверху. Да, запястья ее по-прежнему скрыты, но сегодня это даже не бросается в глаза. К тому же, впервые за все время здесь она надела каблуки. И доктор Фаррелл даже не находит слов, по-человечески любуясь гаммой цветов и их обладательницей.

– Присаживайся, – он указывает рукой на кресло рядом.

«Ну, скажите же, что я красива!» – выражает ее взгляд.

Сегодня она смотрит уверенно, но садится в кресло, снова смыкая колени и перекрестив стопы.

– Как твое самочувствие?

– Прекрасно сегодня, спасибо. Он оставил меня вчера, и я даже спала.

Лори улыбается и выуживает его взгляд из бумаг.

– Так. Твои выходные все ближе. Ты пропустишь капельницы. Нужно быть аккуратнее. Но не прекращай пить таблетки. Это, коненчо, всего два дня, но случится может все. Распишешься тут? – он протягивает ей ручку вместе со справкой.

Она оставляет подпись и возвращает ручку вместе с листком. Отвлекается на вид из окна. Солнечный свет достаточно яркий, она слегка щурится.

– Хорошо вам. Вы спиной сидите. Даже не видите.

Оба смеются.

– Спасибо вам большое за эти импровизированные выходные. Я обещаю, все будет нормально.

– Я и не сомневаюсь.

– Как планируешь их провести?

– Хочу порисовать. Может быть, даже прихвачу с собой краски, когда буду возвращаться. Дома приберусь. Скучать не буду, это точно.

Лори задумчиво смотрит на отблеск солнечных лучей в пустом стакане на краю стола, и даже он становится внезапным источником вдохновения.

– Тогда желаю тебе все твои планы воплотить. Только не делай подвигов одним днем, пожалуйста. Усталость на пользу тебе точно не пойдет.

– Я понимаю. Все будет нормально.

Лори поднимается с кресла и уже собирается уходить.

– Ну, тогда хороших тебе выходных. Увидимся.

Она улыбается в ответ, позволив ненадолго оставить свой образ в пределах досягаемости, и тихо проскальзывает в коридор, не закрыв за собой дверь. Так, чтобы доктор Фаррелл точно знал по стуку каблуков, когда Лори наконец выйдет из больницы.

19.02.1978

Моя дорогая, здравствуй!

От тебя нет писем уже почти месяц, и на звонки ты не отвечаешь. Если ты переехала – прошу, сообщи. Если все еще не желаешь общаться – прошу, напиши. Для меня нет наказания суровее, чем твое молчание. Хочешь, скажу тебе честно: я уже позабыл, кто из нас прав, а кто виноват, и помнить не помню, что могло нас так разлучить. Семь лет теплой дружбы, цветущая молодость – все за нашими плечами напополам. Скажи мне, в чем я так провинился? Скажи, чем загладить мне свою вину? Я люблю тебя любой: в гневе, в радости, в молчании. Мне нужно только знать, что я должен сделать, чтобы снова стать тебе нужным. Хочешь, приеду? Возьму академ, а мы займемся домом, переедем. Хочешь? Хочешь, я перестану писать? Ты только скажи мне, прошу, напиши хоть что-нибудь. Я знаю, вокруг тебя всегда достойная компания. Если есть тот, кого ты предпочла мне, – скажи. Я не могу запретить тебе быть счастливой. Что будет со мной дальше – не твоя забота. Если хочешь быть свободной – скажи.

Хоть что-нибудь скажи, умоляю.

Твой Ди

24.01.1991 Лори. Дневник

Мне снился сон. До невозможности странный. Впрочем, как и все в последнее время. Я как будто не выжила, а так и осталась там. Много дней прошло, но я просыпаюсь и не чувствую всерьез, что туда больше не вернусь.

В больнице мне больше всего нравятся вечера или ночи, когда все спят, включая сестер на постах. Возможно, я уже писала об этом… Я часто хожу в душевую после отбоя, чтобы просто посмотреть в окно. Там в дальнем углу есть такое огромное окно. Приходится вставать на подоконник, чтобы преодолеть матовое покрытие и выглянуть во двор. Когда светит луна, вся белая плитка приобретает холодный голубой оттенок, а еще на стенах красиво ложатся тени от веток. Я либо сижу на подоконнике, либо за перегородкой душевой и рыдаю. Передо мной словно несколько вариантов ответа на извечный вопрос: как двигаться вперед. Ответа верного, конечно, не нахожу и начинаю плакать еще сильнее. Я знаю, что слезы мне ничем не помогут, но и не знаю, чем можно заменить те недлинные проблески удовлетворения после них. Когда глаза от слез уже болят, а лицо словно горит, я подхожу к зеркалу и говорю себе, кого вижу.