Черный ферзь

Глава вторая

Гноище

– Отбросы, кехертфлакш, помойка, – пробурчал Церцерсис. – И девка твоя…

– Она не моя, – возразил Сворден.

– Ха! – Церцерсис провел пальцем по шрамам, будто проверяя – не исчезли ли куда. – То-то она на тебе с самого начала вешалась. Почуяла защитничка…

– Хватит уже.

– Прикинулась, – Церцерсис плюнул. – Баба в своре – корму больше. Вот как говорят! Соображаешь? А эта… Кехертфлакш! Прикинулась мальчишкой, стерва!

Свордену надоело возражать. Тема Пятнистой-Флёкиг и ее превращений из девочки в мальчика и обратно все еще оставалась болезненной для Церцерсиса. Стоило каким-то боком ее затронуть, как уже ничто не могло пресечь потоки яда, которые Церцерсис изливал на Пятнистую. Он так и продолжал ее звать – Пятнистая, кривя губы и сжимая кулаки.

Несмотря на все усилия Свордена как-то предугадывать течение разговоров и вовремя отклоняться от чреватой подводными камнями темы в более глубоководные и спокойные фарватеры, Церцерсис все же умудрялся даже в безобидной болтовне напороться на шхеры по имени Пятнистая.

Постепенно у Свордена укрепилось ощущение, что обсуждение преображения Пятнистого в Пятнистую, чучела в стерву – единственное, что по-настоящему интересно Церцерсису. Только тот это тщательно скрывает.

– Возьми ее себе, – предложил Сворден, решив проверить догадку.

Церцерсис закряхтел, взял со стола наушник, послушал. Ничего, кроме разрядов забортного электричества, оттуда не доносилось. Шум мира, вывернутого наизнанку. Но Церцерсиса успокаивало.

– Страх, – он выпрямил указательный палец, возвращаясь к прерванному разговору, – страх есть кратчайший путь к цели. Скажу больше – это вообще единственный путь к цели. Убеждения, уговоры, посулы – все, что угодно, лишь маскируют стремление породить страх – страх не оправдать надежд, потерять лицо, разочароваться в идеалах.

– Значит, Блошка и остальные умерли из-за страха? – уточнил Сворден.

– Я говорю о людях, а не отбросах! Блошка, Крошка, Мондавошка, кехертфлакш, – все они лишь части единого организма. Один – лапки, другой – усики, третий – брюшко. По отдельности каждый – тупая скотина, червяк. Но если их собрать, то можно получить нечто похожее на человек. Заметь – похожее. Не более того.

– Но они – люди?

Церцерсис посмотрел на Свордена:

– Блошка – человек? – пришла его очередь уточнять. – Пятнистый… тьфу, Пятнистая – человек?!

– Разве нет? – спросил Сворден. – Выглядят они как обычные люди. Две руки, две ноги, голова, перьев нет.

– Вот ты о чем, – Церцерсис потер глаза. – Слыхал я о такой мути. Слыхал. Человек – отдельно. Так вот, брось!

– Что бросить?

– Думать так брось! Нет никаких людей по отдельности, понятно? Нет! Если ты по отдельности жрешь или там в гальюне сидишь, то это еще не делает тебя человеком.

– То есть, ты тоже не человек? Не отдельный человек? – поинтересовался Сворден.

– Не отдельный, – согласился Церцерсис. – Постой, уж не считаешь ли ты себя…?

Сворден промолчал. Церцерсис хлебнул из кружки.

– Невозможно, кехертфлакш, жить в одном месте! Вот представь, что твоя, – Церцерсис скривился от отвращения, – твоя… хм, Флекиг вылезла из-под теплого одеяла, взяла нож и пришила бы, ну, например, Червяка. Дрянь существо, никчемное, только воздух портит, но все к нему как-то притерпелись. Ну, вот так случилась – прирезала его из-за отвращения. Считал бы ты себя виноватым?

– За то, что она зарезала Червяка?

– Мерзкого Червяка.

– Она бы никогда этого не сделала.

– Почему? – Церцерсис подался вперед так, что Сворден легко мог укусить его за нос. Но не стал.

– Я бы ей не позволил.

– Ты ведь спал, – объяснил Церцерсис. – Накувыркался ночью и заснул.

– Тогда, конечно, считал, – пожал плечами Сворден. – Я ведь в ответе за нее.

– То есть, она – часть тебя?

– В каком-то смысле, – сказал Сворден. – Она самостоятельный человек, но…

– Подожди, – Церцерсис еще ближе наклонился к Свордену, и тому пришлось отодвинуться. – Ты хочешь сказать, что ты и она – отдельно? Вот здесь – она, вот здесь – ты? Так? – Церцерсис развел руки.

У Свордена возникло странное чувство, что они говорят на совершенно разных языках. Слова употреблялись те же, но смысл их не совпадал.

– Э-э-э… так.

– По отдельности мы бы здесь все сгнили. Кто пошел бы на поверхность? Кто бы чинил помпы? Каждый по отдельности? – Церцерсис с сомнением посмотрел на свою руку, точно ожидая, что она отделится от тела и отправится по своим делам.

– Но если никто этого делать не будет, то все погибнут. Каждый это понимает. Поэтому и берут на себя часть общей работы.

– Ха, даже если эта часть – быть приманкой для дерваля? – спросил Церцерсис.

– Риск есть везде, – ответил Сворден, но тут же вспомнил Блошку – на существо, которое осознавало всю опасность предприятия, она никак не походила.

– Где ты такого дерьма нахватался? – вздохнул Церцерсис. – Вот, посмотри, – он растопырил пальцы, – это – Блошка, это – Гнездо, это… – Церцерсис сжал кулак. – Все они – это я. И только я решаю – кому помпы чистить, а кому на корм пойти.

– И как же ты решаешь? То есть, нет. Как ты заставляешь их выполнять то, что решаешь?

– А как ты заставляешь себя отливать? – спросил Церцерсис. – Тут и заставлять не надо. Нужно захотеть. Все остальное – дело редуктора.

– Редуктора? – переспросил Сворден.

– Да, редуктора, – подтвердил Церцерсис.

– Тот, который на баллисте?

– Да.

– Ну, хорошо. Редуктор. И что же он делает?

– Вот, – Церцерсис выпрямил пальцы, затем медленно сжал их в кулак.

Такое мы где-то проходили, мелькнуло у Свордена. Страх, презрение к человеку плюс лучевые технологии превращения гордого звучания в бурление желудка – сытого или пустого – разницы нет.

– У меня появилась идея, – Церцерсис встал, подошел к крану и налил еще воды. Громко отхлебнул.

– Приди с той стороны в наш мир могущественные люди, отдельные люди, такие, о которых ты толкуешь, то они немедленно начали бы наводить здесь свои порядки. Ведь они бы нас пожалели. Жуткий мир. Кровавая бойня. Блошек не бережем. Жалость – страшное чувство, Сворден. Она заставляет думать, что весь мир в твоей власти. Или желать этого.

– Что тут плохого? – спросил Сворден. – Разве в мире нет ничего, что надо изменить? А если пришельцы так могущественны, то почему бы им не взяться за это?

– Мир – дерьмо, кехертфлакш, – Церцерсис подергал двумя пальцами кончик носа. – Но из мешка дерьма и мешка галет получится два мешка дерьма. И даже здесь, – Церцерсис топнул по палубе, – стоя по колено в гноище, мне жутко представить, во что превратят мир твои отдельные пришельцы. Они будут жалеть совсем неправильные вещи.

– Вовсе они не мои, – сказал Сворден.

Что-то поскребло по обшивке, породив протяжный гул. Все внутри задрожало. Кружка с водой сдвинулась к краю. Сворден вернул ее на центр стола.

По коридору затопали. Дверь отодвинулась, и внутрь заглянул Кронштейн, как обычно перепачканный смазкой. Кожаная шапка съехала на одно ухо, темные очки-консервы задраны на лоб. Зубами он привычно прикусил длинный болт.

– Усадка! Утряска! – сообщил Кронштейн. – Вода просочилась в трюмы! Помпы забило! – болт на каждом слове перемещался из одного уголка рта в другой и обратно. – Трави давление в гальюнах!

– Было у отца два сына, старший – умный, младший – трюмный, – проворчал обычную присказку Церцерсис. Он всегда ее повторял, как только Кронштейн попадался ему на глаза, непонятно что имея в виду. – Чего тебе, человек?

– Так говорю же – вода в трюмах! – Болт переместился почти к левому уху Кронштейна. – Пожар в торпедном отсеке! Приступаю к стабилизации глубины без хода!

– Сходи проверь, – кивнул Церцерсис Свордену.

– Пятнистую прислать? – уточнил Сворден.

– Кехертфлакш!

– Я так и понял. Пошли, – Сворден вытолкал Кронштейна в коридор, вытащил у того изо рта болт и положил в карман.

– Суши выгородки! – во рту механика чудом возник новый болт. Из карманов он точно ничего не доставал.

Спуск на нижние уровни кладбища затопленных дасбутов замедлялся тем, что каждый люк на пути приходилось отпирать и запирать – Церцерсис свирепо следил за герметичностью отсеков. Кремальеры и клинкеты отлаживались и проверялась до тех пор, пока Церцерсис самолично не обследовал и одобрял каждую переборку. Или не одобрял. Тогда у механиков наступали особо трудные вахты.

Но на нижних уровнях добиться герметичности почти невозможно. Там, в толще жидкого грунта, покоились самые древние дасбуты, ржавеющие и сминаемые колоссальной тяжестью многих поколений металлических отложений. Гноище постепенно просачивалось в трюмы, заполняло отсек за отсеком, палубу за палубой, пока полностью не отвоевывало мертвую машину у людей. Тогда приходилось отдавать концы переходов через затопленный дасбут, и возводить обходные из одной части колонии в другую. Если таковые пути требовались. Иначе потерявших связь просто бросали умирать.

Выискивать тонущие дасбуты и являлось одной из обязанностей Кронштейна. Он единственный, кто знал каждый закоулок гноища как свои болты в зубах. А малейшую течь чувствовал, словно прыщ на собственной заднице.

– Команде приступить к курсовой задаче “раз”! – проорал механик в первый подвернувшийся выгороженный закуток. Оттуда немедленно запустили обрезком трубы.

Сворден поймал железяку и аккуратно положил на палубу. Из закутка выполз Червяк, опираясь на культи и принялся ощупывать вокруг себя единственной уцелевшей рукой. Сворден подтолкнул к нему кусок трубы.

– Шещо шашашаша? – прошепелявил, пуская обильные слюни, Червяк. Бельмастые глаза пытались хоть что-то разглядеть в скудно освещенном проходе.

Кронштейн остановился, вернулся и присел на корточки перед калекой.

– Продуть баллоны гальюнов! – проорал в ухо Червяку.

Червяк махнул железякой, но Кронштейн перехватил ее, вытащил изо рта болт и запихнул в ноздрю калеке. Червяк взвизгнул, заелозил, пытаясь уползти в закуток. Из носа потекла кровь.

– Шашаль шашаший! Шашаль шашаший! – причитал Червяк, пытаясь ухватить головку болта обрубками пальцев.

Сворден поковырял ногтем в зубах, терпеливо дожидаясь конца представления. Являясь существом мерзким, Червяк особого снисхождения не заслуживал. Поговаривали, что на культях он ловко пробирается по гноищу, выискивает еще более немощных – умирающих стариков и детей, и высасывает из них кровь.

Отвесив Червяку напоследок оплеуху, Кронштейн выпрямился и сдвинул новый болт в уголок рта:

– Команду отпустить на берег! Дежурным по вахте приступить к уборке кают!

Он их выхаркивает из горла, решил Сворден. Выблевывает из желудка. Сворден попытался вообразить внутренности Кронштейна, забитые железками, и как тот пополняет свой запас, столь щедро расходуемый болты на Червяков и ему подобных уродов. Картина получалась сказочная.

Чем ниже они спускались, тем тише становилось. Казалось, ледяной воздух подмораживает все звуки, отчего привычный шум пара в плохо отцентрированных турбинах, шелест воды в трубах сменялись тяжелой тишиной. Она подкрадывалась откуда-то снизу, просачивалась сквозь трещины в корпусе, постепенно затапливая палубу за палубой, отсек за отсеком. С каждым шагом Сворден и Кронштейн все глубже окунались в черное безмолвие, которое нестерпимо хотелось нарушить. Любым способом.

Кронштейн принялся тихо бормотать. Сворден прислушался:

– Основным боевым назначением корабля является… эээ… поражение боевым воздействием сил и средств противника. Организация корабля строится… хм… в соответствии с его боевым предназначением на основе задач… да, задач… решаемых данным классом кораблей, – Кронштейн неистово чесал затылок, вспоминая подробности Общего уложения флотской службы. – Организационно-штатная структура корабля устанавливается его штатом… Так, свистать всех наверх… Во главе корабля стоит… да, понятно, что командир корабля. В помощь командиру корабля назначается… назначается… – тут Кронштейн даже остановился, вцепившись в промасленный затылок уже обеими руками. – Ах, да, конечно же!…старший помощник, являющийся первым заместителем командира корабля. Весь личный состав корабля составляет его экипаж…

– Хорошо, – сказал Сворден, слегка подтолкнув Кронштейна в спину. – Откуда такие познания, дружище?

– Читаю, – объяснил тот. – Очень много читаю.

Образ механика, листающего на досуге «Общее уложение», «Типовое корабельное расписание» или «Незыблемые правила вахтенной службы», да и вообще держащего в руках нечто, кроме трофейных книжек с пахабными картинками заставил Свордена похлопать Кронштейна по плечу.

Через несколько отсеков они наткнулись на прокладочные работы. В свежевырезанное отверстие внутреннего корпуса втискивался плазменный резак, вокруг которого собрались Торпеда, Сморкалка и Две полоски. Едко воняло поглотителем и остывающей металлокерамикой. Тишина, наконец-то, испуганно жалась по темным углам, уступив место жаркому спору по узкоспециализированному вопросу:

– Глотка! – Торпеда комкал на груди прожженную куртку. – Говорю же, глотка!

– Дифферент! – Сморкалка утирал безостановочно текущую из носа мокроту и тыкал перепачканным пальцем в схему. – Предельный килевой дифферент!

Две полоски хранили молчаливый нейтралитет, всеми четырьмя руками расталкивая спорщиков. Судя по хрипоте в голосах, дело приближалось к поножовщине.

– Команде по местам стоять! – проорал Кронштейн, перегнулся через руки Двух полосок и втиснул Сморкале в ноздри по болту. – Торпедные аппараты товсь!

Сворден отобрал у Торпеды кортик.

– О чем спор?

– О дифференте, – сказала левая половина Двух полосок.

– О глотке, – возразила правая половина.

– Раком он стоит, раком! – брызгал слюной Торпеда. – Концы бросим вниз и уже на нижнем ярусе, как дерьмо в гальюне!

– Диффергент, – уперся Сморкалка. – Эт тегя гаком за гагие штучки постагят… всех утопишь… мугак!

– На попа… на попа… – Торпеда уже задыхался, лицо его посерело, язык выпячивался между губ синеватым слизнем. – Вертикально… глотка здесь, глотка…

Кронштейн отобрал у Сморкалки схему:

– Дай сюда, чучело. Мы здесь, так?

– Так, – Сморкалка поглубже запихал металлические затычки.

– Предельные углы где вымеряли?

– Как и полагается…

– По осевой, – буркнул Торпеда. Две полоски согласно закивали.

– Сопротивление грунта учли? – продолжал допытываться Кронштейн.

– Пго эго и тогуем, – сказал Сморкалка. Лишенный стоков, он, судя по всему, начал изнутри переполняться мокротой. Глаза его уже заволокло зеленоватой дурной мутью. – Нег готки згесь, нег!

– А вот это что по-твоему? – указал Кронштейн. – Вот здесь что торчит?

– Э-э-э… дасбут? – спросил Сморкалка.

– Не пароход! – рванул на груди куртку Торпеда.

– И какой же дасбут? – вопрошал Кронштейн, встряхивая одной рукой за шиворот Сморкалку, а другой тыча в лицо схемой. – Какой же, а?

– Я его порву! – сообщил Свордену Торпеда. – Пусти меня. Я бешеный!

– Порвет, – кивнула одна половинка Двух полосок.

– Не порвет, – кивнула вторая половинка.

Кронштейн нацепил схему на крюк, вытащил изо рта болт и нацелился воткнуть его Сморкалке в глаз.

– Ты, чучело, когда режешь проход прежде поинтересуйся, что за канистра под тобой жидкий грунт хлебает! Ага?

– Ага! – зажмурился Сморкалка.

– А лежит под тобой Ее Императорского Высочества Флагманский Ракетоносец “Проныра”. Усек? – Сморкалка кивнул. Кронштейн потребовал:

– Повтори!

– Пгоныга!

– Полностью!

– Иго Игегагоского Выгочегва Фгамагий Гагегоногец Пгоныга!

– За такое произношение с тебя заживо шкуру содрать мало, – поморщился механик, но затем поинтересовался:

– И чем знаменит Ее Императорского Высочества Флагманский Ракетоносец “Проныра”?

Сморкалка гулко сглотнул.

– А знаменит Ее Императорского Высочества Флагманский Ракетоносец “Проныра” водоизмещением. Он был самым большим дасбутом, пока не пошел в гноище, понял, чучело?