Новая жизнь. Книга 1. Сергей Савелов

Мои и чужие раны.

Последнее, что помню из того последнего моего боя – это взрыв и удар под зад, а дальше темнота. Потом приходил в сознание несколько раз. Хохол тогда успел сообщить, что наш БТР подорвался на мине.

«Куда делся шлемофон с головы?» – неожиданно заинтересовался. Вероятно, сорвало гарнитурой, когда порхал в полете безвольной тушкой и воткнулся пустой головкой в афганский песочек с камушками.

Вновь и вновь прокручиваю в голове детали, предшествующие бою. «Что-то меня беспокоило тогда!» – вспоминаю. Первое, что меня насторожило – поведение местного населения у первого кишлака. Обычно, когда проезжали местные кишлаки, то бачата, по-детски непосредственные, бежали к машинам и, протягивая смуглые ручонки с наркотиками, кричали: «Чарс, чарс36!» Взрослые обычно просто настороженно смотрели.

В тот раз все бросились прятаться. Вероятно, местные жители знали про засаду или базу душманов и предполагали, что будет бой. Тогда я этого не сообразил и не придал значения, но что-то почувствовав, заставил бойцов надеть каски и бронежилеты и сам обрядился, только мне мало это помогло, да и другим пострадавшим тоже. Взрывом меня скинуло с брони и, ударившись о землю, рассек голову и сломал лучевую кость правой руки. Потом, вероятно, близкий разрыв мины нашпиговал меня с правой стороны осколками.

«Все ли я сделал? Правильно ли действовал, как командир?» – мучаюсь мысленно. «Буквально за несколько секунд до обстрела я почувствовал внезапную тревогу», – вспоминаю. Что это? Шестое или седьмое чувство? Ангел за спиной или бог на моей стороне?

«Как командир, я поступил правильно!» – пришел к выводу. Руководил подчиненными и управлял подразделением в бою до последнего момента и, похоже, спас не одну молодую жизнь. Если бы приказал разворачивать БТРы, то потерял бы время и подставил подразделение. Еще хуже было бы, если продолжили движение или приказал пятиться. Кто заминировал обочины и прилегающую местность, уже не выяснить.

На десятом году войны территория Афганистана настолько нашпигована минами, что никто не знает – где безопасно ходить или ездить. Сколько знаю о случаях подрывов в период службы или слышал, пока валяюсь по госпиталям!

В одной из боевых операций в провинции Гильменд мой полк потерял больше десятка единиц техники и несколько человек личного состава ранеными и контуженными при передвижении вдоль одноименной реки вне дорог. За эти потери командира части отстранили от командования операцией.

В Ташкентском госпитале услышал историю. Для обеспечения безопасного прохождения колонны на господствующую высоту направили четырех человек с крупнокалиберным пулеметом НСВ «Утес»37. При выдвижении к позиции произошел подрыв. Один солдат погиб и двое были ранены, один из которых ослеп.

Чьи это были минные поля? Кто минировал никому не нужную местность?

Перед выходом в рейд на незнакомую территорию я всегда наносил на свою карту минную обстановку в предстоящем районе боевых действий. Если предстояло действовать в зоне ответственности заставы, то уточнял у ее начальника опасные территории, хотя по опыту давно понял, что полковые сведения не соответствуют действительности. Там, где должны стоять мины, уже можно было безопасно ходить и ездить, так как духи разминировали или прошли многочисленные стада пасущихся баранов и коз, но на ранее безопасной местности могли оказаться минные поля.

При подготовке к этом боевому выходу тоже сверял карты, и никаких минных полей по полковым данным вдоль нашего маршрута не было.

Вот с многочисленными осколочными ранениями и их последствиями медики усиленно возятся, по сей день, а я страдаю от боли. Гипс на правую руку наложили еще в Шинданде. Через сутки в Кабуле зашили голову. К тому времени, как мне сказали – края раны распухли и разошлись, обнажив череп. Женщина-хирург умело стянула края раны и искусно зашила, а уже в Ташкенте снимали швы. Остался только узкий шрам от затылка до лба. Сейчас под отросшими волосами не видно, а только прощупывается и иногда чешется. «Когда облысею, то буду хвастаться видимой боевой раной перед внуками», – шучу про себя.

Очень меня беспокоило отсутствие пятки для будущей жизни, хотя врачи уверяли, что потом приспособлюсь – буду ходить и даже бегать без заметной хромоты, но сам сомневаюсь – уж слишком рана болит и жутко выглядит без повязок.

Другая болезненная рана находится ниже пояса. Осколок вошел в правый бок ниже печени и что-то натворил в животе. Слишком сильные боли чувствую ниже пупка. Сначала опасался, что перестал быть мужчиной из-за долгого отсутствия эрекции, но, когда однажды утром почувствовал «стояк» – радости не было предела. Теперь опасаюсь за репродуктивную функцию, вызывая насмешки врачей. Меня заверили, что половые органы не пострадали и даже мочевой пузырь не задет. Попросил принести соответствующую литературу, чтобы убедиться самому, однако сомнения остались – мало ли кто и что говорит и пишет.

Другие многочисленные раны уже зажили после извлечения осколков или вот-вот заживут. Касательное ранение голени с повреждением кости вроде уже не беспокоит, и скоро повязку снимут. «Да! Сильно мне шкурку попортили многочисленные осколки! На пляже теперь не раздеться, не вызвав интереса окружающих и в интимной обстановке придется раздеваться в темноте, чтобы не напугать партнершу!» – сокрушаюсь полушутя мысленно. От жены шрамы уже не скроешь, и она должна привыкнуть и смириться.

После контузии или сотрясения мозга, остался звон в левом ухе. «Странно! Взрывы, по-видимому, были с правой стороны и больше пострадать от ударной волны должно по логике правое ухо, а звенит в левом!» – удивляюсь. Теперь стал хуже слышать в каком-то диапазоне. На фоне звуков радио или постороннего шума иногда приходится переспрашивать собеседника, так как некоторые слова не разбираю. Врачи отмахиваются и заверяют, что слух восстановится.

«Посмотрим», – скептически размышляю. Госпитали переполнены. Идет непрерывный поток раненых и работа врачей похожа на конвейер, однако стараются лечить качественно и не долеченных не выписывают.

В Кабульском госпитале, в период просветления по дороге в операционную на очередную операцию с каталки увидел через открытую дверь в одной из палат необычную картину. Посреди палаты стояла кровать, а на подушке лежало грубое бревно с темно-коричневой корой, частично прикрытое одеялом. «Что за дурацкий армейский юмор?» – подумал тогда. Зачем приносить и укладывать в больничную постель полено? Потом мне объяснили, что это был обожженный солдатик. «Как такому впоследствии жить, если выживет?» – ужаснулся. – «А другим – без рук, ног, зрения…?»

Еще в полку непроизвольно начал анализировать потери, а в госпиталях лишь убедился в правильности сделанного вывода. Лишь около десяти процентов потерь ограниченный контингент Советских войск несет от прямого воздействия противника, а остальные – от глупости, случайности, несоблюдения мер безопасности, «дружественного огня», несогласованных действий командиров всех степеней и обычного разгильдяйства. Только в период моей службы в полку было ранено, контужено, покалечено и убито более трех десятков солдат и офицеров, а таких, как я с моими подчиненными, пострадавшими в ходе боя – минимальная часть.

Вспомнилось несколько случаев небоевых потерь.

Расположились как-то солдаты вблизи расположения полка на песочке вокруг костра, чтобы разогреть оставшийся после боевого выхода сухой паек и не догадывались, что под костром в песке зарыты боеприпасы. Какой-то разгильдяй потерял или выкинул, а другой солдат при уборке территории не поднял (лень было наклониться), а присыпал песком. В результате произошел подрыв – один проголодавшийся был ранен, комиссован и поехал домой без первичных половых признаков.

Сколько было случаев, когда от страха часовые ночью расстреливали проверяющих и свою смену?

В другой раз часовой на посту от скуки присел и стал дергать затвором автомата, выщелкивая боевые патроны из магазина, а затем, не проверив есть ли патрон в патроннике, нажал на спусковой крючок. В результате была прострелена голова и в Союз отправился очередной «груз 200».

При десантировании с боевой машины зачастую ударяют прикладом оружия об землю. Если по недосмотру или забывчивости оружие не стояло на предохранителе, то от удара затвор взводит курок и досылает патрон в патронник. Оружие готово к стрельбе, осталось нажать даже случайно на спусковой крючок и натворить бед среди окружающих сослуживцев.

Сам со своими разведчиками дважды попадал под «дружественный огонь». Один раз от полковой заставы, хотя командир подразделения был заранее предупрежден о том, что мы будем действовать в районе зоны ответственности заставы. В другой раз наша разведгруппа был обстреляна «Градами» другой части. Тогда впервые на себе почувствовал, как сворачиваются кишки и пригибает к земле от рева пролетающих над головой реактивных снарядов, а в это время я с разведчиками вытаскивал из-под обстрела противника брошенные «духами» «эресы».

В Ташкентском госпитале оказался в одной палате с веселым жизнерадостным прапорщиком-армянином. У того была вполне мирная, хотя и военная профессия – начальник столовой. Он рассказал, как получил многочисленные ранения и изуродованное лицо. Его часть была на боевом выходе. Разведчики притащили результаты своего рейда – «итальянки»38 и сложили в палатке, использующуюся под офицерскую столовую.

Так они там лежали несколько дней, пока после одного из завтраков начальник инженерной службы части не заинтересовался одной из них. Ребра этой мины были соединены алюминиевой проволочкой. Прапорщик, накормив офицеров, умывался возле палатки, где остался «опытный» сапер. Что он там делал, уже рассказать некому. Прогремел взрыв и от палатки со столами, стульями, майора, умывальника – не осталось ничего, только израненное тело начальника столовой, отброшенное взрывом, корчилось на земле. Потом на прилегающих склонах пытались собрать останки офицера, но не набралось даже на цинк от патронов. По-видимому, сапер попытался разобрать мину, а проволочка указывала, что этого делать не стоит.

Командир саперного взвода моего полка лишился кисти и нескольких пальцев другой руки, когда своим подчиненным пытался показать принцип работы вражеского необычного взрывного устройства.

В период крупной войсковой операции в провинции Гильменд, когда наш полк стоял напротив крупнейшего кишлака, неожиданно для нашего командования через наши позиции на вражескую территорию двинулся разведывательный батальон десантно-штурмовой бригады с неизвестной целью. Мы стояли на этом месте уже несколько дней и вели активную перестрелку с противником и артиллерией подавляли выявленные огневые точки. Гражданское население, толпами покидающее кишлак с другой стороны не обстреливали и эвакуации не препятствовали.

После предыдущих потерь на минных полях личному составу полка запрещалось покидать укрытия и появляться на открытом пространстве без средств защиты – бронежилета и каски, а тут чужое подразделение, солдаты и офицеры которого, открыто расположившись на броне сверху без злополучных «броников» и касок, смело двинулось на враждебную территорию. На головном БТРе понтуясь, восседал их командир в белой афганской бурке с округлыми плечами.

Удалившись от наших позиций метров на пятьсот-семьсот, разведбат приблизился к сети многочисленных кяризов39. Оттуда их стали активно обстреливать духи и прямо на наших глазах завязался бой. В дыму и пыли мелькали фигурки наших бойцов и духов. Несколько боевых машин было подбито и чадно дымили.

Все наши высыпали из укрытий и активно обсуждали увиденное в готовности немедленно идти на помощь, однако реакция нашего командования была противоположной. По радиостанции понеслись приказы немедленно убраться с открытого пространства в укрытия и угрозы наказать командиров, допустивших нарушение приказа. Все негодовали, а кто-то не выдержал и выстрелил из СВД по душману. Немедленно в ту сторону помчался БТР с представителем штаба, а затем во все подразделения полка прибыли контролеры.

Хоть и неприятно, но понять логику нашего командования было можно. Если выдвинуться на помощь чужому подразделению, ведущему бой, то можно увеличить число собственных потерь и за это обязательно спросят и возможно накажут, а за бездействие даже не упрекнут – своих потерь-то нет.

У грамотного командира по поводу партизанских действий разведбата, несомненно, должны появиться вопросы. Какую задачу выполняло подразделение на враждебной территории? Почему действия подразделения не были согласованы с командованием нашей части? Ведь можно было организовать артиллерийскую поддержку и прикрытие нашей бронегруппой в случае боя. Только спрашивать за самонадеянность уже было не с кого – тот лихой командир колонны в бурке был убит. Сколько всего погибло разведчиков ДШБ40 нам не сообщили.

Под вечер подошли другие подразделения той части, эвакуировали остатки разведбата и вытащили два подбитых БТРа. В нашем полковом медицинском взводе оказалась около десятка тяжелораненых, но на этом беды разведчиков ДШБ не закончились.

На следующий день за ранеными прилетели две «вертушки». Одна из них, поднимая тучи пыли села на подходящую ровную площадку и в нее загрузили раненых. При взлете вертолет лопастью чиркнул по земле и, упав, загорелся. Спастись смогли всего несколько человек. В туче пыли и дыма еще долго рвались боеприпасы и разлетались осколки с обломками.

В Московском госпитале узнал историю раненого в позвоночник солдата. В карауле у него, как у старослужащего с офицером возник конфликт. «Дембель» демонстративно отказался выполнять приказ и послал на (или) в … начальника караула. Офицер за невыполнение боевого приказа пригрозил пистолетом, а потом выстрелил в спину нарушителю дисциплины. Солдат получил тяжелое ранение и вероятную инвалидность, а офицер попал под трибунал. Мнения офицеров разделились. Многие сталкивались на начальном периоде военной службы со случаями грубого нарушения дисциплины или неповиновения подчиненных. Некоторые офицеры были на стороне коллеги и сетовали: «Надо было гасить нарушителя боевого приказа41 наповал, тогда можно было бы оправдаться». Мне была близка позиция других. Виновны обе стороны конфликта. Нельзя доводить ситуацию до крайностей. Офицер не смог правильно поставить себя с подчиненными и должен был найти другие способы разрешения конфликта. В крайнем случае – кулаком, а не пулей.

Подобных случаев небоевых потерь в Афганистане в период моей службы было большинство. Иногда задавался вопросом: «В Великую Отечественную войну было так же?»

Всех раненых и убитых независимо от ситуации, при которой получено ранение награждали. Солдат – медалью «За боевые заслуги», офицеров – орденом «Красная звезда». Конечно, получали награды и за действительно выдающиеся заслуги, а также штабисты с тыловиками. Секретарь партийного комитета полка щеголял с двумя «Красными звездами» и медалью «За отвагу». Случаев, когда он организовывал и умело руководил боем или совершал подвиги при выполнении боевых задач, не помню. Бумага все стерпит. Все же человек был нормальный – с советами, как руководить и командовать подразделением не лез, не гнобил других офицеров, пользуясь своей должностью и не грозил «партийной дубинкой».

У меня уже была медаль «За отвагу» и насколько знаю, представлен к другой – «За боевые заслуги». Все – за реальные боевые действия и результаты, а не за раны, подхалимство и натруженный язык. «Только что это мне дает?» – теряюсь. Выйду из госпиталя с травмами, не совместимыми с последующей военной службой и вероятной инвалидностью. Куда податься инвалиду, бывшему офицеру, не знающему жизни на гражданке, тем более в нынешнее непонятное время? Случись это еще несколько лет назад, тогда было бы все ясно, понятно и можно планировать дальнейшую жизнь. А сегодня? Все меняется каждый месяц и невозможно предугадать, что Горбачев и его Правительство может придумать на следующей неделе.

Обстановка в стране.

Какая эйфория и надежды у народа появились с назначением Михаила Сергеевича Генеральным секретарем. Молодой, открытый, улыбчивый. Без опаски разговаривал с людьми и отвечал на самые неприятные вопросы. Во всяком случае пытался соглашаясь, что надо многое в жизни менять. Прежние кремлевские консервативные старцы всем надоели.

Первые надежды на скорые перемены к лучшему появились с приходом Андропова. Его призывы к укреплению дисциплины, многочисленные отставки высокопоставленных чиновников, зажравшихся барствующих первых секретарей областных и районных комитетов КПСС народ в большинстве своем, воспринял с пониманием.

Также поначалу приняли инициативу Горбачева по усилению борьбы с пьянством и алкоголизмом.

К алкоголю я был равнодушен – нет и ладно. Конечно, в офицерской среде выпивать приходилось, чтобы не выделяться в коллективе, но не злоупотреблял. «Сегодня с нами ты не пьешь, а завтра Родине изменишь!» – шутили сослуживцы и с подозрением относились к абсолютным трезвенникам. Как без алкоголя принимать различные комиссии, проверяющих и сдавать полугодовые проверки?

Затем в командировках и отпусках увидел дикие очереди за алкоголем и драки в них. Однажды в Хабаровске встретил очередь в винный магазин длиной более ста метров. Из продажи пропал сахар, дешевый одеколон и появились спекулянты водкой. Затем стали пропадать сигареты, мыло, стиральный порошок и появились талоны. В гарнизоне в каждой второй квартире стали гнать самогон и сразу возросла роль продуктового офицерского пайка, которого вполне хватало семье на месяц, даже без учета части сахарного песка, пущенного на самогон. В армии (по крайней мере, в нашей части удаленного гарнизона Дальнего Востока) не так критически заметны были все негативные моменты жизни, связанные с дефицитом.

Тогда уже многие задумались, а так ли нужна была эта борьба с пьянством, заставляющая многих унижаться в очередях за ставшими вдруг дефицитными продуктами и товарами и стали с ностальгией вспоминать благословенные брежневские времена. Сам с улыбкой вспоминал, как с сослуживцем, таким же молодым лейтенантом завтракали в офицерской столовой после холостяцкой бурной ночи. Я – стаканом сметаны или кефира и чашкой кофе, а сослуживец – рюмкой коньяка с долькой ананаса или апельсина. Тогда в гарнизоне был большой выбор коньяка, импортных и отечественных вин разных марок, не считая водки и дешевого портвейна.

Потом появились новые термины – социализм с человеческим лицом, перестройка, ускорение, гласность, плюрализм и многое другое, новое и непонятное. Зачитывались «Огоньком» и ранее запрещенными и недоступными произведениями, которые начали появляться в продаже.

Конечно, офицерский корпус удаленных гарнизонов находился в стороне от всех этих новшеств, но в курилках на перекурах или кухнях активно обсуждалось происходящее. В целом в армии ничего не изменилось, поэтому стали возникать идеи перестройки в армии. Многие понимали, что армия требует реформации. Недопустимо, чтобы основной задачей воинской строевой части было поддержание жизнеобеспечения и охраны. Постоянный ремонт, строительство инфраструктуры полка, обслуживание боевой техники, заготовка продуктов и прочее, что не связано с боевой подготовкой занимали все время. Еще с брежневских времен в КДВО42 оценка деятельности командиров частей и соединений слагалась из количества построенных новых объектов – хранилищ, казарм, заборов, дорог и поддержание их в рабочем состоянии. Не зря командующий округом генерал армии Третьяк был награжден гражданской золотой звездой Героя Социалистического Труда.

В госпитальных палатах, в которых мне довелось побывать подобные споры о будущем страны и своем не прекращались. Особенно переживали офицеры и прапорщики, которым грозило увольнение по болезни. Многих (и меня в том числе) пугала неопределенность жизни на гражданке. В армии, при всех ее недостатках было привычно и стабильно. «Ты – начальник, я – дурак! Есть, идти копать со своим подразделением отсюда и до обеда! Есть, круглое нести, квадратное катить!»