- -
- 100%
- +
Аудитор развернулся и пошёл прочь, всё так же бесшумно. Отец-интендант, покряхтев, поставил сосуды на пол и последовал за ним.
Эдмунд остался в коридоре один.
Воля Плоти. Он знал, что ни один аудитор Коллегии не верит в волю Плоти. Они верили в отчёты, улики и иглы допроса. Кассиан не спас его. Кассиан отложил приговор до прибытия в Олам. А это значило, что путь через Утробу будет не просто дорогой. Это будет конвоем смертника.
Он вернулся в палату. Пьер сидел у постели Корвуса, сжимая в руке пустой флакон. Лицо мальчика было мокрым от слёз.
— Я не успел, — прошептал он. — Он не пьёт.
Эдмунд подошёл ближе. Корвус лежал неподвижно. Его губы посинели, веки застыли в полуприкрытии. Но он дышал. Редко, поверхностно, но дышал.
— Он не умер, — сказал Эдмунд. — Противоядие подействовало. Но его тело слишком слабо. Ему нужен покой.
— А если Ансельм вернётся? — спросил Пьер.
— Ансельм получил приказ от аудитора. Он не посмеет тронуть Корвуса, пока караван в пути. — Эдмунд положил руку на плечо мальчика. — Но ты прав: он вернётся. И тогда Корвусу понадобится помощь. Ты останешься здесь. Ты будешь его лечить.
— Но я ничего не умею...
— Научишься. — Эдмунд полез под тюфяк и достал потрёпанный кожаный мешочек — свой походный набор. Внутри были иглы, нити из кишок, сушёные травы и маленький, ещё не откупоренный пузырёк с настойкой опия. Он протянул его Пьеру. — Это для боли. Не для Жатвы. Для жизни. Ты понял?
Пьер кивнул, хотя его глаза говорили: «Я не справлюсь».
Эдмунд знал этот взгляд. Он сам смотрел так три года назад, когда умирающий Дорше вложил ему в руку свой жёлчный пузырь и сказал: «Возьми. Это чистота. Её мало, но хватит, чтобы ты понял».
— Я вернусь, — сказал Эдмунд. — Из Олама или из Шеола — но вернусь. А пока...
Он подошёл к окну. За узкой бойницей, за зубчатой стеной Мигдаль-Эвель, занимался рассвет. Серый, пыльный, безрадостный. Где-то там, в трёх днях пути, лежала Тропа Рыданий — дорога, с которой не возвращаются.
— А пока мне нужно собираться.
Глава 2: Груз
«Не возноси голос в молитве, дабы
не потревожить Спящего в Утробе.
Ибо крик твой — песок в Его рану,
и гнев Его пробудится».
Хамс. 5:3Рассвет над Мигдаль-Эвель не был похож на рассвет. Он не золотил стены, не пел птицами, не обещал нового дня. Он просто разбавлял тьму до состояния грязной воды, процеженной сквозь пепел и песок. Ветер, прилетавший со стороны Утробы, пах не травами и не морем — он пах камнем, нагретым за день, и застарелой кровью.
Эдмунд стоял во внутреннем дворе крепости и смотрел, как запрягают волов.
Животные были особой породы — «звери Иова», как называли их погонщики. Кожа, лишённая шерсти, лоснилась в утреннем полумраке, напоминая поверхность затянувшейся раны. На боках проступали рёбра — не от голода, а от природы: этих волов выводили специально, чтобы они впитывали испарения скорби всей поверхностью тела. Эдмунд, приглядевшись, заметил то, чего не замечали погонщики: вдоль хребта самого старого вола тянулась цепочка гнойничков — мелких, с булавочную головку, но явно болезненных. Кожа вокруг них была воспалена, а в одном месте лопнула, и сукровица — обычная, животная, не ихор — запеклась бурой корочкой. «Скорбь разъедает их не только изнутри», — подумал он. Это была та же болезнь, что поражала Жнецов, слишком долго работавших на Жатве: тело, перенасыщенное чужой болью, начинало гнить. Волы умирали святыми. Но перед этим они умирали заживо.
В храмах Олама говорили, что каждый такой вол принимает на себя часть человеческой боли. Погонщики говорили другое: «Дольше трёх рейсов ни один не живёт».
Эдмунд поправил перевязь. Меч он оставил — какой от меча толк против Хафидхов, если они нападут? — но взял походный набор, тот самый, что показывал Пьеру. Флакон с остатками крови Дорше он спрятал на груди, под вторым слоем шерсти. Холод стекла сквозь влажную от пота рубаху и колючую сутану — ту самую, что вымачивали в соляном растворе для крепости, — был единственным, что напоминало ему: он ещё жив. Кожа флакона, мягкая от долгого ношения, тёрлась о грубую шерсть, и контраст этот — мягкого и жёсткого, тёплого тела и ледяного стекла — держал его в сознании лучше любого опия. Пробка из бедренной кости, стёртая пальцами за три года, холодила кадык каждый раз, когда он сглатывал. Всё остальное — руки, ноги, сердце — казалось чужим.
Двор постепенно заполнялся. Отец-интендант, чьё багровое лицо, казалось, не меняло выражения даже во сне, руководил погрузкой. Два «сосуда гнева» — те самые, что он принёс ночью, — уже стояли на специальной повозке, закреплённые кожаными ремнями. К ним добавили ещё четыре. Шесть освинцованных кувшинов, заткнутых пробками из бедренной кости. Шесть сосудов со Слезами Рахили — материнской скорбью, собранной в Авене за последние полгода. Говорили, что слёзы матерей питают Плоть лучше любой другой жертвы, ибо в них нет ни капли фальши, ни грамма корысти. Только чистая, незамутнённая боль.
— Говорят, один такой сосуд стоит годового урожая с полей Олама, — раздался голос за спиной.
Эдмунд обернулся. К нему подходил человек, которого он раньше не видел. Невысокий, коренастый, с лицом, изрезанным шрамами — старыми, побелевшими от времени, но всё ещё глубокими. Одет он был не в сутану Стража, а в промасленную кожаную куртку погонщика. На поясе висел короткий меч, а на плече — кнут, свернутый кольцами, как спящая змея.
— Феррин, — представился он, протягивая руку. — Старший каравана. А вы, стало быть, тот самый врач-еретик, за которым Коллегия прислала аудитора?
Эдмунд замер. Рука, которую он уже начал поднимать для пожатия, застыла в воздухе.
— Не пугайтесь, — Феррин усмехнулся одними губами. Глаза его оставались холодными и цепкими. — Я двадцать лет вожу грузы через Утробу. Я чую еретика за милю, как вол чует воду. Но мне плевать, во что вы верите. Мне важно, чтобы вы делали свою работу. Аудитор сказал, вы — врач. Значит, будете лечить моих людей. Остальное — не моё дело.
Он развернулся и пошёл к повозкам, бросив через плечо:
— Ваша повозка — третья. Рядом с грузом. Аудитор распорядился.
Эдмунд выдохнул. Он ещё не привык к тому, что его ересь стала чем-то вроде слуха, который бежит впереди него быстрее любого коня. Ансельм постарался. Или Кассиан. Или сама Коллегия решила, что прозрачность — лучшая форма контроля. «Пусть все знают, что ты под подозрением, — подумал он. — Тогда никто не захочет тебе помогать».
Он направился к третьей повозке. Она была крытой — деревянный каркас, обтянутый промасленной тканью, чтобы защищать «сосуды гнева» от солнца. Внутри уже сидел человек.
Эдмунд замер у заднего борта. Человек был молод — может, двадцать, может, двадцать пять. Его кожа была смуглой, но не той смуглотой, что бывает от солнца, а той, что передаётся с кровью поколений, живших под этим солнцем веками. Одет он был в простую рубаху и штаны, но на шее висел амулет, которого Эдмунд никогда не видел у Стражей — серебряная пластина с выгравированным кругом, разделённым на три части. Символ Хафидхов. Знак Единства Боли.
— Ты кто? — спросил Эдмунд, и рука его потянулась к груди, где под сутаной лежал флакон.
Человек поднял глаза. Они были тёмными, почти чёрными, но в глубине их горел странный, лихорадочный огонь — такой Эдмунд видел у людей, которые слишком долго смотрели в пустыню.
— Захир, — сказал он. Голос был тихим, но не шёпотом. Так говорят люди, привыкшие сдерживаться. — Я — проводник. Меня нанял аудитор. Я знаю Тропу Рыданий.
— Ты — Хафидх, — сказал Эдмунд.
— Да, — просто ответил Захир. — А ты — Шомер Ха-Басар. Врач-еретик, который лечит врагов кровью врагов. Я слышал о тебе.
Эдмунд почувствовал, как холод флакона на груди становится острее. А вместе с холодом пришло удушье — не физическое, а то, что бывает в кошмарах, когда хочешь закричать и не можешь. Ворот сутаны, ещё минуту назад свободный, вдруг сжался вокруг горла, словно чья-то невидимая рука применила тот самый запрещённый приём, которому учили в ордене: «пережать Сосуд Духа» — лишить противника выдоха, а значит, и души. Эдмунд сглотнул. Кадык дёрнулся, царапая о жёсткую шерсть.
— И что ты слышал? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно.
— Что ты спас человека, которого должны были отдать на Жатву. Что ты использовал запрещённую кровь. Что аудитор везёт тебя в Олам на суд. — Захир помолчал. — И что ты, возможно, единственный Страж, который не хочет, чтобы Плоть проснулась.
Эдмунд не нашёлся с ответом. Последнее утверждение было настолько еретическим, что он даже не знал, как его опровергнуть. Потому что оно было правдой.
— Не бойся, — сказал Захир, отводя взгляд. — Я не предам тебя. Мне тоже невыгодно, чтобы Плоть проснулась. Если Она проснётся, моя родина, Авен, обратится в пепел первой. Мы, Хафидхи, не так глупы, как думают ваши проповедники. Мы не хотим конца света. Мы просто хотим, чтобы он наступил не сегодня.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.