Семь клинков во мраке
- -
- 100%
- +
– Значит, за ними придут. – Я забрала у Лиетт осколки, спрятала их в сумку. – А это прекрасная причина убраться, пока они не…
Лиетт меня не слушала. Даже в мою сторону не смотрела. И то, что она делала, заставляло скучать по тем временам, когда она, согнувшись пополам, блевала.
Лиетт подошла к человеку, высокому деревоподобному мертвецу. Сняла с пояса чернильницу, вытащила из волос перо. Обмакнула его в чернила, присматриваясь к лицу, выискивая подходящее место.
– Нет, – с нажимом произнесла я, догадавшись, что она удумала. – Мертвопись – дело дурное и без того, что эти трупы изуродованы немыслимой, неизвестной магией.
– Именно поэтому и стоит выяснить, – отозвалась Лиетт, выбрав место на щеке. – Мы еще никогда не сталкивались с такой магией. Мы должны узнать, как она работает. Рассказать могут лишь мертвые.
– Женщина, тебе могу рассказать я! – Я раскинула руки, указывая на разрушения вокруг. – Кто-то наложил заклятие, призвал жуткую сущность, а потом случилось вот это все дерьмо. На кой тут нужны научные исследования, когда…
– Второй закон.
Я нахмурилась. Потому что знала – ее не переубедить. Если любопытство я еще могла пресечь, то свои клятвы она любила сильнее, чем меня.
Среди Законов Вольнотворцов, коих бесчисленное множество, нет столь же непреклонного, как второй. Он повелевал им перечить империям, обострять революции, неотступно следовать за знаниями любой ценой.
– То, что запретно… – начала Лиетт.
– Всенепременно необходимо, – закончила я.
Огляделась. Городок был безлюден, а если запретное искусство даст мне ключ к поискам Враки, я это переживу.
– Только давай побыстрее.
– Чаропись – искусство деликатное, – отозвалась Лиетт куда высокомернее, чем можно было ожидать от женщины, готовой расписать труп, и занесла перо. – Если бы процесс можно было, как ты того желаешь, ускорить, тогда мы все…
И тут мертвец ее схватил.
Почерневшие пальцы сомкнулись вокруг запястья. Лиетт закричала, но поняла я это лишь по ее открытому рту и ужасу на лице. Все звуки утонули в вопле мертвеца.
– ГДЕ ОНИ?! – взвыл он. – ПРОШУ, СПАСИТЕ ИХ!
– Сэл!!! – взвизгнула Лиетт, силясь вырваться на свободу.
Я метнулась к мертвецу – если сейчас его можно было так назвать – за спину и воткнула ему между ребер клинок. Острие пронзило черную плоть насквозь, но существо даже не дрогнуло.
– ИХ ЗАБРАЛИ! ОНИ ЗАБРАЛИ ДЕТЕЙ! – выл мертвец, подтягивая Лиетт к себе. – ОН СКАЗАЛ, ДЛЯ ПРИЗЫВА НУЖЕН СОСУД! ОН ЗАБРАЛ ДЕТЕЙ!
Лиетт билась изо всех сил – я остервенело пыталась выдернуть меч, – но мертвец не обращал на нас совершенно никакого внимания. Правда, он не пытался ни укусить ее, ни оцарапать, ни еще чего там можно ожидать от трупа. Он схватил ее за плечи, заставил смотреть ему в лицо. И, когда в бесцветных глазах отразился свет, я поняла, что никакой это не мертвец.
Это существо было живо.
– СПАСИ ИХ! – взвыл он. – Спасиспасиспасиспасиспаси…
Меч выскользнул. Потекла кровь, почерневшая, густая, как подлива. Мертвец – теперь уже настоящий – обмяк, жизнь в нем угасла, голос утих. Но его слова звучали у меня в голове.
Дети. Сосуд. Дань.
Я и подумать не могла, что Враки способен на такое. Он забрал не только жизни.
Я глянула на Лиетт, но та по-прежнему не сводила глаз с мертвеца. Раскрыв рот, пытаясь то ли найти слова, то ли вдохнуть, она содрогалась всем телом, держась за запястья, которых коснулся мертвец.
– Лиетт, – позвала я, потянувшись к ней.
Взгляд Лиетт метнулся ко мне, и в больших стеклах очков я увидела ее ужас, увеличенный в несколько крат. Она уставилась на меня – с грязным клинком, с заляпанной черной кровью кожей, – и затряслась так сильно, что могла бы рассыпаться. Моя рука опустилась, голос утих. Я застыла. На меня однажды так смотрели.
Она – никогда.
Лиетт отвернулась. Побежала. Скрылась за домом.
Я не стала кричать ей вслед. Не сумела найти слова. Несмотря на все, с чем мы вместе сталкивались, я иногда забывала, что она не такая, как я. Она не видела то, что видела я. И она не сталкивалась ни с чем подобным. Я не могла осудить ее за побег.
– Вы слышали это, братья?
Пока не раздались шаги. А вот теперь я ее осуждала.
Я метнулась к углу таверны и выглянула на улицу, которая вела к главным воротам. Мельком заметила обнаженную кожу, черные татуировки, алую ткань и, что самое главное, клеймо огромного, багрового глаза.
И, к своей чести, умудрилась не обосраться.
Я развернулась и рванула обратно, так быстро, насколько осмелилась, к площади. Лиетт нигде не было. А у меня не было времени ее искать.
Потому что в мою сторону шли обитатели.
Я вспомнила, что видела постройку с крепкими дверями – чтобы бандиты не совались. Нашла ее, протиснулась внутрь, закрыла эти крепкие-но-не-настолько-чтобы-выстоять-против-тех-одержимых двери и задвинула засов. Скользнула к окну, прижалась к стене рядом, вытащила Какофонию, убедилась, что в барабане есть патрон.
Со стороны, наверное, выглядело перестраховкой.
Но тот, кто так бы подумал, вряд ли знал, что это были за люди. Ну конечно. Нельзя понять гончих Обители, пока не увидишь их в деле. Тот, кто видел, как правило, умирает.
Лиетт понимала. И я надеялась, что кто-нибудь там меня услышит и она догадается спрятаться и не высовываться.
Сквозь пробитую в стекле дыру доносились звуки: шарканье ног, треск пламени, надсадный кашель. И дребезжащий, безумный голос.
– А-а, узрите, – хихикнул пронзительный, явно женский голос, – ересь.
На площадь вышли трое мужчин, одетых только в штаны, ботинки и плотные красные платки, повязанные поверх глаз. Каждый дюйм обнаженной кожи покрывали кровавые раны; на груди было вытравлено изображение рыдающего кровью глаза. Несмотря на ясный, солнечный день, они держали горящие факелы.
Огонь нужен им не для освещения.
Среди них была женщина в алой мантии, изможденная и скрюченная, несмотря на юную, гладкую кожу. Не возраст заставлял ее опираться на посох. И уж точно, блядь, не возраст выскоблил ей глаза, оставив взамен лишь зияющие алым дыры.
Процесс превращения в легендарных Незрячих сестер, кровавых гончих Обители – тайна, но никто не становился после него симпатичнее.
Женщина окинула черный круг в центре города пустыми глазницами и улыбнулась, обнажив острые зубы.
– Нас благословили грязью, братья, – прошипела она. – Созревший кладезь гнили, который надлежит очистить. Видящий Бог доволен нашей службой.
Я никогда не завидую вере в божественное. Мне встречалось слишком много людей, верящих, что боги хранят их, но Шрам – место суровое. Кому не хватает вискаря, держится за богов. Раньше здесь было около сотни мелких культов, посвященных тому или иному божеству, сулившему спасение от зверей и бандитов. Пока Обитель не возвела стены и не превратилась из чудаковатого сборища крошечных поселений в армию охотников на ведьм, жаждущих сжечь любого, кто не разделяет их веру.
– Что там, почтенная сестра? – спросил один. – Я не вижу.
– Разве? – отозвалась женщина. – Позволь пролить свет.
Раздалось тихое шипение. И в черных провалах, где когда-то были глаза, занялись огни – алые, словно факелы. Женщина окинула площадь взглядом.
– Воздух неподвижен. Солнце холодно. Даже для птиц сие место сверх всякой меры нечисто. – Она постучала посохом по твердой черной земле. – Однако сию магию не способны породить смертные руки, неважно сколь грешные. Чуете, братья? Здесь семь душ призвали врага. – Она помедлила, пронизывая пространство пылающими глазницами. – Он удрало. Двое бросились в погоню. Третий таился поблизости, но ушел. Четверо увели из сего смиренного места жизни заблудших ягнят. И для сего они использовали сокровище Зрящего Бога…
Что бы ни превращало храмовых дев Обители в зубоскалящих, искалеченных Незрячих сестер, эти ритуалы были загадкой для всех, кроме них самих. Все, что известно, – они остаются напрочь блаженными, но получают особый дар вынюхивать все магическое. Хоть мага, хоть Прах, хоть Реликвию.
Например, как ту, что была у меня.
Блядь.
– Сюда призвали великую мощь, – пробормотала сестра. – Сотворили великую ересь.
– Вся магия – ересь, – проворчал второй ее спутник. – Лиходею, что скрывается, надлежит узреть свет. Зверю, что крадется, надлежит страшиться дня. Мужу, что ведет дурные речи, надлежит очиститься пламенем.
– Священное писание однозначно, брат, – забубнила женщина. – Но есть ересь и есть мор. Одно следует за другим, подобно тому, как птицы следуют за падалью. В этом месте высвободили великое зло, – она медленно обвела площадь огнями глазниц, – и оно по-прежнему не рассеялась.
На единственный жуткий миг она уставилась прямо на меня. Мой взгляд встретился с ее горящими глазницами. Я пригнулась.
Блядь.
Как я уже говорила, о Зрящем Боге мало что известно. Доподлинно ясно только одно: он кое-что подарил своим последователям. Нечто древнее, могущественное. То, что не способны объяснить талантливейшие ученые Империума. И я бы сейчас с удовольствием обошлась без его попыток прикончить меня.
К слову, дарованные силы меняются от одного последователя к другому. Неизменна лишь способность чуять магию, как птицы чуют мертвечину. Но Слепая ведь не могла учуять Какофонию, правда?..
Револьвер потеплел в ладони, словно отвечая. Я вообще бы не удивилась, если бы он принялся их сюда зазывать.
Я взвела его курок. Затаила дыхание, ожидая шагов, звона стекла, удара в двери.
Но раздался надсадный, хрипящий кашель.
– Сестра? Что такое?
– Слишком много гнуси в воздухе, – ощерилась та. Огни погасли, глазницы вновь потухли. – Не могу найти источник скверны. – Она окинула поселение скрюченной рукой. – Ищите, братья. Ищите извращение, что оскорбляет нашего Господа. И если ускользнет, – прошипела Слепая сквозь гнилые зубы, – сожгите все дотла.
Шаги. Ворчание. Я, выглянув, увидела, как обитатели расходятся, принимаясь за дело. Что может оскорбить обитателя – сложно сказать, но сколь бы ни были многочисленны их тайны, объем их внимания крайне мал. У них сотни вопросов, но лишь один ответ, и наверняка они быстро кого-то найдут, причем не меня.
Мне нужно было отыскать Лиетт.
Убедившись, что обитатели скрылись, я приоткрыла дверь и устремилась обратно к главной улице. Судя по звукам, за мной никто не бросился. Не послышалось ни воплей, ни цитат из священных писаний, или что там их обычно возбуждает. Таверна была самой высокой постройкой в городе. Можно залезть на ее крышу, пробраться по верхам, найти Лиетт. И точно так же оттуда убраться.
Великолепный план.
Обидно, если, хм-м, скажем, именно сейчас на огонек решит заявиться шайка революционеров.
Стон колес. Скрежет железа. Рев двигателя. И облако черного дыма, возвестившее прибытие жуткого чудища из метала и гари, которое выкатилось из-за линии горизонта и понеслось прямиком на меня. Железная повозка на огромных колесах, перемалывающих землю под собой, изрыгала пламя и дым из душников по бокам, с ревом летя вперед.
Я догадалась, что это, раньше, чем его увидела. Но проклятая дрянь двигалась так быстро, что уже через мгновение можно было различить клеймо на его торце. Шестерня с двумя перекрещенными саблями.
Революционный Железный Вепрь.
Я уже говорила, что не верю в бога, – и, по большому счету, это правда. Я не думаю, что где-то есть великодушное создание, которое не дает нам творить несправедливость и хранит нас от зла. Но, с другой стороны, не все же боги великодушны, верно?
А скажи ты мне там и тогда, что есть божественное существо неизмеримой власти, которое намерено поиметь меня лично?
Во-о-от в это я бы поверила.
15
Старкова Блажь
Первого Железного Вепря бросили в бой каких-то десять лет назад. Жуткое чудовище, изрыгающее пламя, пробило ворота имперского гарнизона и выплюнуло из себя отряд революционеров, которому удалось половину местных убить, а остальных взять в плен. Для Империума это стало неожиданностью; там считали, что изобретательность механиков Революции давно исчерпана.
Разумеется, позже мы узнали, что для создания проклятой дряни Великий Генерал угробил две тысячи рабочих, добывавших железо. Во время закалки погибло еще шестьдесят мастеров. Трое механиков, ее сконструировавших, позже получили клеймо контрреволюционеров и были вздернуты. Столько своих людей Революция сгубила ради того, чтобы прикончить чуть больше сотни врагов.
Но это реальность. Она не играет роли в войне. То ли дело – легенды. И в тот день родилось две из них. Первая – сам Железный Вепрь, машина столь огромной скорости и страшной разрушительной силы, что каждый форт Империума в Шраме запросил укрепление. А вторая?..
Легендарная способность Великого Генерала класть еще больший хер на своих людей, чем противник.
Моя собственная легенда, по сравнению с этим, чуть скромнее, но я понадеялась, что в конечном итоге выйдет что-то в духе: «Стояла на пути шестнадцатитонной железной твари и НЕ свернулась в клубок, ожидая смерти».
Я юркнула в таверну и захлопнула за собой дверь. Запирать на засов не стала, не было времени. Вместо этого – рванула в конец коридора на втором этаже. Думала я только о том, чтобы убраться как можно дальше.
Вепрь со стоном замер. Заскрежетали колеса, содрогнулись стальные бока, с грохотом распахнулись дверцы. Замелькали штык-ружья и синие плащи; к городским воротам, выпрыгивая из чрева машины, заспешили мужчины и женщины.
Они бросились по укрытиям, а затем, убедившись, что главная улица пуста, все шестеро встали ровным квадратом – штык-ружье на плече, значки блестят, не придраться.
Отдам должное революционерам: после всей вашей пропаганды с промывкой мозгов строй выходит отменный.
– Главная улица – чисто, сержант! – гаркнула юная барышня в старом мундире. – Ждем приказов!
Спустя мгновение в воротах показался знакомый силуэт – высокий парень в грязном синем мундире, с потертым штык-ружьем, с потемневшими от гари волосами и кожей. В сумрачном свете Нижеграда он показался мне даже красивым. Пришлось признать, что в холодном свете Старковой Блажи он выглядел чуточку лучше: волевой подбородок, ясные глаза, шрамы там, где они бывают у честных людей.
Как там его звали?
– Врагов не замечено, сержант Гордый! – снова гаркнула девушка.
– Ни одного? – уточнил Кэврик, встав перед строем.
– Ни одного.
Кэврик хмуро окинул взглядом пустую улицу.
– Ни врагов, ни мирных, ничего, – пробормотал он. – Да мы своим грохотом и мертвых бы подняли. Кто-то должен был выйти на разведку. – Кэврик потряс головой. – Если Неумолимый и Карающий по-прежнему здесь, значит, они или скрываются, или…
– Не страх ли я чую, младший сержант? – донесся из Вепря рокочущий голос, и следом показался человек ему под стать. На землю ступил громадный верзила, на котором трещал по швам мундир, с лицом, будто вытесанным одним камнем из другого. Он был выше и шире всех здесь собравшихся, такое телосложение позволило бы ему разорвать человека пополам, и таким нравом, который позволил бы ему съесть останки.
Но не это было в нем самым пугающим.
А оружие в его руках.
Если, конечно, ты догадаешься, что это оружие. Он держал его двумя руками, длинное и увесистое, словно ружье, созданное без капли металла. Оно казалось каменным – не вытесанным, но сотканным, словно кто-то достиг самого сердца древней скалы и принялся лепить, пока не получил вот это. На конце того, что можно было принять за ствол, вместо дула блестел гладкий кристалл.
Я имела несчастье увидеть несколько таких штук вблизи и все равно не представляю, как описать революционные Реликвии. Никто вне Революции до сих пор не знает, откуда они взялись и как действовали, – но их мощи хватило, чтобы разношерстная горстка бывших рабов сумела сдержать магический натиск Империума.
Так что – м-да, я не слишком была рада ее видеть.
– Страх есть плодородная почва для плуга контрреволюции, – прогудел мужик, вперившись в Кэврика взглядом. – И такими мыслями вы помогаете делу, младший сержант?
Солдаты вытянулись в струнку с куда большим рвением и трепетом, нежели перед Кэвриком. Младший сержант лишь наклонил голову, не желая отводить взгляд первым.
– Хранитель Реликвии Тягостный, – отозвался он. – Я всего лишь излагал возможности.
– Агентов Неумолимого и Карающего сюда, для наблюдения за этим поселением, направил сам Великий Генерал, – проговорил Тягостный. – И я, – он похлопал по своему чудовищному оружию, – на пару со Сплоченным Кулаком Непререкаемой Истины был послан вернуть их обратно. Неужто вы сомневаетесь, что Великий Генерал избрал бы хоть одного из нас, если бы помышлял о неудаче?
Кэврик выразительно посмотрел в сторону.
– Я так не считаю, хранитель.
– Необходимо служить примером. – Тягостный окинул взглядом улицы. – В последний раз скитальцев заметили именно здесь. Мы не уйдем, пока они не будут мертвы – или Неумолимый и Карающий не будут найдены. – Он снова уставился на Кэврика. – Возражения, младший сержант?
Кэврик промолчал. Хранителей для своих орудий Великий Генерал назначает лично. И на такой вопрос этого военачальника есть лишь один правильный ответ.
Ну, формально, их два – если посчитать за ответ издаваемые тобой крики, пока тебя разрывают на части орудия, которых не должно существовать.
– Желания Великого Генерала ясны. – Тягостный зашагал вперед. – Всякий, кто не присягнул на верность Революции, умрет.
– Свирепый, Прилежный, – подал голос Кэврик; двое солдат в конце строя вытянулись в струнку. – Занять позицию у ворот. Бить тревогу, если кто войдет или выйдет. – Он сделал знак еще двоим: – Блистательный, Вдумчивая. Прочесать улицы, проверить подходы, найти, где он мог скрыться. – И кивнул оставшимся: – Способный и Великодушный, вы со мной. Сбор через пятнадцать минут на главной площади, скорректируем план. Будьте начеку. Будьте бдительны. Будьте осторожны. Десять тысяч лет.
– Десять тысяч лет! – гаркнули солдаты как один и отправились выполнять приказ.
Я скорчила гримасу, расслышав, как лязгнули их штык-ружья, переведенные в положение для стрельбы. Примитивное оружие – неточное, неизящное, немногим больше причудливого копья, способного выстрелить единственной пулей.
Но когда в пуле лежит заряд севериума, изящество и точность не нужны. Вне Революции его встретишь нечасто, и он способен прорвать броню, щиты и – в неосторожных руках – плоть самого стрелка.
Так что – ага, и это дерьмо тут совсем не добавляло радости.
– И, во имя милости Генерала, не упускайте друг друга из виду, – крикнул вслед Кэврик. – Если кто-то пропадет, поднимайте тревогу. Неумолимый ни за что меня не простит, если во время его поисков я допущу гибель собрата.
Я проследила, как они разошлись. И, честно сказать, осталась под впечатлением. Большинство знакомых мне революционеров – либо фанатики с промытыми мозгами, либо нечистые на руку чинуши. Я и не думала, что однажды увижу того, кому не насрать на своих солдат.
Красив, честен и добр вдобавок. А этот младший сержант Кэврик Гордый казался человеком вполне достойным похвалы.
Очень жаль, если придется его убить.
Если он настолько умен, как я надеялась, или настолько туп, как выглядел, до этого не дойдет. А я, если буду осторожна, сумею выбраться отсюда живой.
Мне только надо отыскать Лиетт…
А еще – избегать революционеров…
И их мощных штык-ружей…
И орудия, что изрыгает смерть…
И рыщущих вокруг безумных сектантов – охотников на ведьм…
И…
В общем, пора было приниматься за дело, пока я не задумалась о том, насколько все плохо.
Я потянулась за Джеффом, как бедро вдруг обожгло. Какофония едва ли не выл, страстно желая выбраться наружу. Я не собиралась тратить здесь пули, не говоря уже о магических, но жжением сквозь кобуру и ткань штанов Какофония настойчиво требовал внимания.
Иногда приходится его баловать.
Револьвер буквально прыгнул мне в руку, уже не такой тяжелый, обдал жарким нетерпением. Я загнала еще одну пулю – Руину – в барабан, защелкнула его. План по-прежнему заключался в том, чтобы свалить по-тихому, однако мне еще никогда так не везло. А если придется наделать шуму…
Ну, бля, уж лучше тогда пошуметь на славу, верно?
Когда революционеры скрылись из виду, я беззвучно спустилась вниз по лестнице и выглянула из таверны. Вокруг было столько глаз, что по разгуливать по крышам слишком рискованно. Дозорные стояли ко мне спиной, остальные убрались. Выскользнув за дверь, я как можно тише и быстрее нырнула в ближайший переулочек.
Я попыталась представить Старкову Блажь. Поселение достаточно большое, чтобы ворота не были единственным выходом – еще одни, скорее всего, расположены с тыла, на противоположном конце. Лиетт, догадавшись об этом, направится именно к ним. Я, вероятно, могла пробраться туда закоулками прежде, чем дозорные появятся и там, а потом дать деру.
И вот, увлеченно пробираясь между домами, я вдруг услышала сдавленный шепот.
– Мать твою через колено…
Я выглянула за угол в очередной переулок, выходивший прямиком на площадь с ее изломанными мертвецами и черной землей.
Кэврик и двое солдат, растеряв запал и дисциплину, взирали на жуткое творение Враки. Позабыв про штык-ружья, широко распахнув глаза в отвращении, непонимании, разинув рты в…
– Блядь… бля-а-адь…
…явной нехватке слов.
– Сержант, – прошептал солдат. – Не может ли среди них…
– Ни один не похож на Неумолимого. – Кэврик потряс головой. – Но… твою ж… Вот за чем его отправили. И мы слишком поздно… – Дыхание его вырвалось вздохом, полным холода и отчаяния. – Слишком, блядь, поздно.
– Имперцы – животные, сэр, – прорычал второй солдат. – Скитальцы, не скитальцы, любой маг – сраный психопат. Нужно вернуться с полным батальоном, сжечь каждый дом дотла и…
– У нас другой приказ, – перебил Кэврик. – Огонь не поможет найти наших людей. И он… – Сержант в последний раз взглянул на жертвенник и отвернулся. – Он не спасет этих людей. Смотрите в оба, курки взвести. Если найдутся выжившие после… после этого… их необходимо обнаружить и обезопасить.
– Но сэр, Хранитель Реликвии не давал нам приказа спасать мирных.
– Это само собой разумеется.
Как уже говорила – будет очень, очень досадно, если придется его убить.
Но я девушка расчетливая. Я не трачу зря еду, я не трачу зря выпивку, и я не трачу зря пули.
Кэврик стоял на открытом месте. И смотрел в другую сторону от моего укрытия. И его голова попадало ровненько в прицел Какофонии. Я взвела курок.
Это был правильный ход, разумный. Цепь субординации, что связывает Революцию воедино, сделана из стекла: жесткая, негнущаяся – и хрупкая. Годы пропаганды ничем не помогли им научиться думать своим умом. Убью Кэврика сейчас, и без командира остальные в панике разбегутся. В суматохе я с легкостью найду Лиетт и уберусь отсюда.
Да мне, мать его, даже не нужно в голову целиться. Попаду в тело, Руина вынесет легкие из грудной клетки. Один выстрел, и все, на хер, можно отсюда хоть прогулочным…
Рука дрогнула. Глаз дернулся. Палец на крючке напрягся.
Одной Госпоже ведомо, почему я не спустила курок.
Может, в Шраме осталось слишком мало честных людей. Может, я убила слишком многих. Или, может, я попросту такая, блядь, дура.
Так или иначе, я опустила Какофонию. Стиснула зубы от боли, когда он вспыхнул в ладони, взбешенный тем, что я не дала ему убить. Пекло, впрочем, слабенько, вполсилы; он и сам явно не считал Кэврика достойным убийства.
А может, где-то в глубине души мы оба романтики.
Убирать его далеко я все-таки не стала и, нырнув назад в переулок, прошла между домами. Пятый по счету переулок привел меня к широкой дороге. Стоило мне выглянуть, как губы сами собой растянулись в усмешке. Вот они, всего в сотне футов – вторые ворота, деревянные, распахнутые, прямо-таки ждут меня.
А потом усмешка померкла. Как только я увидела на пути к ним хрупкую девочку, которая обхватила себя руками и глядела вниз.
– Лиетт! – крикнула я, бросаясь к ней.
Никакой реакции. Пока я не опустила ей на плечо ладонь. Лиетт отскочила, вскинув руку и оцарапав мне щеку ногтями. Я схватила ее за плечи.
– Тихо, – прошипела я. – Полегче!
Спустя миг судорожных вздохов и еще три – дрожания Лиетт успокоилась и смогла поднять взгляд и посмотреть на меня. Но страх из ее глаз не ушел. Она высвободилась из моей хватки. Отвернулась.
– Ты цела, – заметила я, выискивая на ней кровь и не находя оной. – Я тоже, если вдруг тебе интересно. – Я пощупала щеку, по которой она мне саданула. – Мне, конечно, льстит, что ты запомнила мои советы целиться в глаза, но в следующий раз – они немного выше.
Лиетт не произнесла ни слова. Она не шелохнулась. А у меня не было времени ждать, пока она все переварит.