По ту сторону сна. Безумцы в зарубежной классике

Эдгар Алан По

Система доктора Дегот и профессора Перье

Осенью 18**, путешествуя по южной Франции, я очутился в нескольких милях от Maison de Sante[1], или частной лечебницы для душевнобольных, о которой много наслышался в Париже от моих друзей медиков. Я ни разу еще не посещал подобных заведений, и, не желая упустить удобный случай, предложил моему дорожному товарищу (господину, с которым познакомился за несколько дней перед тем) завернуть на часок в лечебницу. На это он возразил, что, во-первых – торопится, во-вторых – боится помешанных. Впрочем, он уговаривал меня не стесняться и удовлетворить мое любопытство, прибавив, что поедет не торопясь, и я успею догнать его сегодня же, или, самое позднее, на другой день. Прощаясь с ним, я подумал, что меня, чего доброго, не пустят в лечебницу, и выразил свои опасения вслух. Он отвечал, что если я не знаком лично с директором, г-ном Мальяром, и не имею рекомендательного письма, то меня, пожалуй, в самом деле не пустят, так как правила в частных лечебницах гораздо строже, чем в казенных. Он прибавил, что несколько лет тому назад познакомился с г-ном Мальяром и готов заехать со мной к нему и познакомить меня, хотя сам не пойдет в больницу, так как не выносит сумасшедших.

Я поблагодарил его, и мы свернули с большой дороги на проселочную, которая через полчаса привела нас к дремучему лесу у подошвы горы. Мы проехали две мили в его сырой мгле и, наконец, увидели Maison de Sante. Это был фантастический chateau[2], очень ветхий и с виду почти необитаемый. Он произвел на меня такое тяжелое впечатление, что я задержал лошадь и хотел было вернуться. Однако устыдился своего малодушия и поехал дальше.

Когда мы подъехали к воротам, я заметил, что из ворот выглядывает какой-то господин. Минуту спустя он вышел к нам навстречу, назвал моего спутника по имени, приветливо пожал ему руку и предложил сойти с коня. Это был сам г-н Мальяр: статный, видный, старосветский господин, с любезными манерами и весьма внушительным видом важности, достоинства и авторитета.

Мой друг представил меня, сообщил о моем желании, а когда г-н Мальяр выразил готовность оказать мне всяческое содействие, распростился с нами, и больше я его не видел.

Когда он уехал, директор провел меня в маленькую и очень опрятную гостиную, где в числе прочих предметов, свидетельствовавших об утонченном вкусе, находились книги, картины, цветы и музыкальные инструменты. В камине весело трещали дрова. За пианино сидела, напевая арию Беллини, молодая и очень красивая женщина, которая при моем появлении перестала петь и приветствовала меня грациозным поклоном. У нее был низкий голос и тихие, сдержанные манеры. Лицо ее показалось мне печальным и крайне бледным, что, впрочем, вовсе не портило его, на мой вкус. Она была в глубоком трауре и возбудила во мне смешанное чувство уважения, любопытства и восхищения.

Я слышал в Париже, что в заведении г-на Мальяра господствовала так называемая система поблажки, что никаких наказаний не применялось, даже к лишению свободы прибегали очень редко. За пациентами следили очень внимательно, но они пользовались полной свободой, и большинству позволялось гулять по всему дому и окрестностям в обыкновенных костюмах, какие носят здоровые люди.

Имея в виду это обстоятельство, я решил поостеречься в разговорах с дамой, так как не знал наверное, здорова ли она; а беспокойный блеск ее глаз даже заставлял меня подозревать противное. Итак, я ограничился замечаниями самого общего характера, которые, по моему расчету, не могли раздражить или обидеть даже сумасшедшего. Она отвечала совершенно разумно, обнаружив, по-видимому, вполне здравый ум; но я был слишком хорошо знаком с литературой по части всевозможных маний, чтобы положиться на эти внешние признаки здоровья, и продолжал соблюдать осторожность в разговоре.

Вскоре бойкий лакей в ливрее принес фрукты, вино и закуску, а немного погодя дама ушла. Как только она удалилась, я вопросительно взглянул на хозяина.

– Нет, – сказал он, – о, нет. Это моя родственница, моя племянница, превосходная женщина.

– Простите мои подозрения, – отвечал я, – впрочем, вы скорее, чем кто-либо, найдете извинение для меня. Ваш превосходный метод хорошо известен в Париже, и я считал возможным, вы понимаете…

– Да, да, понимаю, это мне следует благодарить вас за вашу осторожность. Такая предусмотрительность редко встречается у молодых людей, и у нас бывали неприятные contretemps[3] вследствие беспечности посетителей. При моей прежней системе, когда пациенты свободно гуляли всюду, их часто доводили до бешенства неосторожные замечания господ, являвшихся осматривать лечебницу. Поэтому мне пришлось принять ограничительные меры и допускать в лечебницу только таких лиц, на которых я могу положиться.

– При вашей прежней системе, – сказал я, повторяя его слова, – значит, система поблажки, о которой я столько наслышался, оставлена вами?

– Несколько недель тому назад, – отвечал он, – нам пришлось навсегда отказаться от нее.

– В самом деле? Вы удивляете меня!

– Мы нашли безусловно необходимым, милостивый государь, – отвечал г-н Мальяр со вздохом, – вернуться к старинным порядкам. Опасность системы поблажки всегда была громадна, а преимущества ее сильно преувеличены. Я думаю, что если был где-нибудь убедительный опыт в этом отношении, так именно у нас. Мы делали все, что могла внушить гуманность. Я жалею, милостивый государь, что вам не случилось побывать здесь раньше, – вы бы могли судить сами. Впрочем, вы, вероятно, знакомы с системой поблажки, с ее деталями?

– Не вполне. Слышал о ней только из третьих и четвертых рук.

– Основа этой системы – потакать желаниям пациентов. Мы не противоречим никаким причудам, зародившимся в их мозгу. Напротив, мы даже поощряем их; и таким путем удавалось достигнуть самого надежного исцеления. Никакой аргумент не действует на сумасшедшего сильнее reductio ad absurdum[4]. Например, у нас были пациенты, воображавшие себя цыплятами. Лечение: соглашаться с этим фактом, настаивать на том, что это факт, укорять пациента в непоследовательности, если он не сообразуется с этим фактом – например, не хочет питаться исключительно цыплячьим кормом. Немножко крупы и песка делали чудеса в этом отношении.

– В этом и заключалось все лечение?

– Никоим образом. Большое значение имели развлечения всякого рода – музыка, танцы, гимнастические упражнения вообще, карты, книги и т. п. Мы делали вид, что лечим пациента от какого-нибудь физического недуга, и самое слово «помешательство» никогда не произносилось. Главное было заставить каждого помешанного наблюдать за товарищами. Если сумасшедший увидит, что вы полагаетесь на его ум и порядочность, он будет ваш телом и душой. Таким путем нам удалось довести до минимума число смотрителей.

– И вы не применяли никаких наказаний?

– Никаких.

– И никогда не запирали ваших пациентов?

– Очень редко. Случалось иногда, что в болезни наступал кризис, или она внезапно принимала буйный характер, – в таких случаях приходилось запирать пациента в отдельную камеру, чтобы не заразить других, и держать его в одиночном заключении до возвращения родственникам, потому что с буйным помешательством нам нечего делать. Такие пациенты помещаются обыкновенно в общественные госпитали.

– А теперь все это изменилось, – и вы думаете, к лучшему?

– Несомненно. Наша система имела свои невыгодные, даже опасные стороны. Теперь она, к счастью, отвергнута во всех Maisons de Sante Франции.

– Ваши слова крайне удивляют меня, – отвечал я, – я был уверен, что в настоящее время только эта система и применяется по всей Франции.

– Вы еще молоды, друг мой, – возразил хозяин, – но время научит вас полагаться только на собственное суждение, не доверяя россказням других. Не верьте ничему, что вы слышите, и только наполовину верьте тому, что видите. Очевидно, какие-нибудь невежды ввели вас в заблуждение насчет Maisons de Sante. После обеда, когда вы отдохнете, я охотно покажу вам лечебницу и ознакомлю вас с системой, которая, по моему мнению и по мнению всех, кто имел случай наблюдать ее действие, далеко превосходит все остальные.

– Это ваша система? – спросил я. – Вами изобретенная?

– Я горжусь тем, что могу признать ее своею, – отвечал он, – по крайней мере, до некоторой степени.

В такой беседе мы провели час или два с г-ном Мальяром. Он показал мне сад и оранжереи, имевшиеся при лечебнице.

– Я подожду знакомить вас с моими пациентами, – заметил он. – Их выходки всегда более или менее расстраивают нервного человека. Я не хочу отбивать у вас аппетит. Сначала мы пообедаем. Я угощу вас телятиной a la Sainte- Menehould[5], цветной капустой sauce veloute[6], стаканчиком CIos Vougeot – для укрепления нервов.

В шесть часов слуга объявил, что кушать подано, и мы отправились в обширную salle a manger[7], где уже собралось многочисленное общество – человек двадцать пять или тридцать. Все это был с виду народ порядочный, хорошего воспитания, хотя их костюмы показались мне слишком нарядными, отзывались показной пышностью de vieille cour[8]. Дамы составляли добрых две трети всех присутствующих, и туалеты многих далеко не удовлетворяли понятиям современного парижанина о хорошем вкусе. Например, некоторые из дам, которым нельзя было дать менее семидесяти лет, были увешаны драгоценностями – браслетами, кольцами, серьгами и декольтированы до неприличия. Я заметил также, что лишь немногие костюмы были хорошо сшиты, по крайней мере, лишь немногие хорошо сидели на своих владельцах. В числе дам я увидел и девушку, с которой г-н Мальяр познакомил меня утром; но, к моему удивлению, на ней оказались фижмы, ботинки с высокими каблуками и заношенный чепчик из брюссельских кружев, слишком большой для ее головы и придававший ее лицу какое-то смешное выражение миниатюрности. Когда я в первый раз увидел ее, она была в глубоком трауре, который очень шел к ней. Словом, костюмы всего общества отличались странностью, которая напомнила мне о системе поблажки. Я даже подумал, что г-н Мальяр решился обманывать меня, пока не кончится обед, опасаясь, что мне будет неприятно обедать в обществе сумасшедших. Но я вспомнил, что обитатели южных провинций, как мне говорили еще в Париже, народ крайне эксцентричный, с устарелыми понятиями; а когда я поговорил с двумя-тремя из присутствующих, мои сомнения окончательно рассеялись.

Столовая, хотя, быть может, достаточно удобная и просторная, не отличалась изящным убранством. Например, на полу не было ковров; впрочем, это весьма обычное явление во Франции. Окна были без занавесей; закрытые ставни укреплялись железными полосами крест-накрест, как в наших лавках. Комната составляла пристройку к chateau; поэтому окна находились на трех сторонах прямоугольника, а дверь с четвертой. Всех окон было не менее десяти.

Обед отличался пышностью. Стол был загроможден блюдами со всевозможными кушаньями, в изобилии поистине варварском. Я никогда в жизни не видал такой расточительности по части съестных припасов. Впрочем, они были приготовлены довольно безвкусно; а мои глаза, привыкшие к мягкому освещению, жестоко страдали от чудовищного блеска бесчисленных восковых свечей в серебряных канделябрах, расставленных на столе и по всей комнате, где только можно было их поместить. Несколько лакеев прислуживали за обедом, а на возвышении в углу сидели семь или восемь человек с флейтами, скрипками, тромбонами и барабаном. Они жестоко надоедали мне во время обеда оглушительным шумом, который должен был изображать музыку и, по-видимому, доставлял большое удовольствие всем, кроме меня.

В общем я не мог не заметить во всем этом много bizarre[9]. Но ведь на свете немало разного народа со всевозможными взглядами и привычками. Я столько путешествовал, что не мог не сделаться поклонником правила: nil admirari[10]. Итак, я спокойно уселся рядом с хозяином и, чувствуя волчий аппетит, принялся уписывать предлагаемые мне блюда.

Вскоре разговор оживился. Дамы, как водится, принимали в нем большое участие. Я скоро убедился, что вся компания состоит из образованных людей, а сам хозяин неистощим по части забавных анекдотов. Он охотно говорил о своем директорстве в Maison de Sante, да и вообще, к моему удивлению, помешательство служило главной темой разговоров. Множество забавных историй было рассказано о различных пунктах помешательства.

– Был у нас один субъект, – сказал маленький толстый джентльмен, сидевший рядом со мною, – который воображал себя чайником. Между прочим, замечательно часто эта химера заходит в головы помешанных. Вряд ли найдется сумасшедший дом во Франции, в котором бы не оказалось человека-чайника. Наш пациент воображал себя чайником из британского металла и каждый день чистился мелом и уксусом.

– А то еще, – заметил рослый джентльмен, сидевший напротив, – был у нас господин, считавший себя ослом, что, впрочем, было совершенно верно, если говорить аллегорически. Пребеспокойный был пациент, и нам пришлось-таки с ним повозиться. Не хотел ничего есть, кроме сена, но от этого мы его отучили, настаивая, чтобы он не ел ничего другого. А главное, он постоянно лягался… вот так… так…

– Господин Кок! Пожалуйста, угомонитесь, – перебила его старая леди, сидевшая рядом. – Не дрыгайте ногами! Вы оборвали мне платье! Какая надобность, скажите пожалуйста, пояснять свой рассказ на деле? Наш друг, без сомнения, и так понимает вас. Честное слово, вы почти такой же осел, как тот несчастный, о котором вы рассказывали. Вы лягаетесь удивительно натурально.

– Mille pardons! Ma’mzelle![11] – возразил г-н Кок. – Тысячу извинений! Я не имел намерения оскорбить вас. Ма’mzelle Лаплас, соблаговолите оказать мне честь чокнуться со мною.

Тут г-н Кок низко поклонился, церемонно поцеловал кончики своих пальцев и чокнулся с mа’mzelle Лаплас.

– Позвольте мне, mon ami[12], – сказал г-н Мальяр, обращаясь ко мне, – позвольте мне предложить вам кусочек телятины, я уверен, что она вам очень понравится.

В эту минуту трое здоровых лакеев благополучно водрузили на стол огромное блюдо с какой-то массой, показавшейся мне с первого взгляда чем-то чудовищным. Вглядевшись повнимательнее, я убедился, однако, что это просто теленок, зажаренный целиком, с яблоком во рту, как приготовляют в Англии зайцев.

– Нет, благодарствуйте, – отвечал я, – сказать правду, я не особенный охотник до телятины a la S-te… Как это?.. Она вредна для моего желудка. Я вот лучше попробую кролика.

На столе было несколько блюд с обыкновенным французским кроликом, как мне показалось. Это превосходное кушанье, которое я могу рекомендовать всякому.

– Пьер, – крикнул хозяин, – перемените прибор господина и предложите ему кролика au сhat.

– Кролика… как?

– Кролика au chat.

– Благодарю вас, я передумал. Я лучше отрежу себе ветчины.

– Бог знает что подают за столом, – подумал я, – у этих провинциалов. Не хочу их кролика аu chat, или их кошку au-кролик.

– А то еще… – заметил какой-то господин с наружностью покойника, возобновляя прерванную нить разговора, – а то еще был у нас пациент, вообразивший себя кордовским сыром. Он вечно ходил с ножом и предлагал всем и каждому отрезать ломтик от его ноги.

– Он, без сомнения, был большой чудак, – заметил другой, – но еще чуднее субъект, известный всем нам, за исключением этого незнакомого господина. Я говорю о том пациенте, что воображал себя бутылкой шампанского и вечно щелкал и шипел… вот так…

Тут он неожиданно засунул большой палец правой руки за левую щеку и, выдернув его со звуком, напоминавшим хлопанье пробки, зашипел и засвистел, очень искусно подражая звуку пенящегося шампанского. Заметно было, что эта выходка не понравилась г-ну Мальяру, однако он ничего не сказал, и разговор продолжался в прежнем духе.

– А помните вы чудака, – вымолвил маленький худенький господин в огромном парике, – который воображал себя лягушкой. Жаль, что вы не видали его, сударь, – продолжал он, обращаясь ко мне, – он замечательно верно подражал лягушке. Я могу только пожалеть, милостивый государь, что этот человек не был на самом деле лягушкой. Его кваканье, вот так: о-о-о-о-кх! о-о-о-о-кх! – была прекраснейшая нота в мире – си-бемоль; а если бы вы посмотрели, как он клал локти на стол… вот так… выпив два-три стаканчика… и разевал рот… таким манером… и выкатывал глаза… вот этак… и моргал с поразительной быстротой, вы бы подивились, милостивый государь, да, уверяю вас, вы бы подивились гениальности этого человека.

– Я совершенно уверен в этом, – сказал я.

– А Пти Гальяр, – подхватил один из собеседников, – помните, он считал себя щепоткой нюхательного табаку и все огорчался, что не может уместиться между своими же большим и указательным пальцами.

– А Жюль Дезульер, тоже гений своего рода, помешался на том, будто он тыква. Вечно приставал к повару с просьбой сделать из него кашу, но тот с негодованием отказывался. А мне кажется, тыквенная каша a Ja Desouliers могла бы оказаться превосходным блюдом.

– Вы изумляете меня! – сказал я и вопросительно взглянул на г-на Мальяра.

– Ха! ха! ха! – разразился он. – Хе! хе! хе! хи! хи! хи! хо! хо! хо! Хорошо сказано, очень хорошо. Не изумляйтесь, mon ami, этот господин большой шутник, drole[13], вы не должны принимать его слова буквально.

– А Буффон Ле-Гран, – заметил другой собеседник, – тоже был курьезный субъект. Он рехнулся от любви и вообразил, что у него две головы: одна – голова Цицерона, а другая – двойная: верхняя половина до рта – Демосфена, нижняя – лорда Брума. Возможно, что он ошибался, но вы бы, пожалуй, поверили ему: так он был красноречив. У него была непреодолимая страсть произносить речи. Например, он вскакивал на стол, вот так…

Но тут сосед положил ему руку на плечо и что-то прошептал на ухо, после чего говоривший сразу умолк и откинулся на спинку стула.