Былины. Исторические песни. Баллады

Уж достал он и царство смертию царя,Смертию царя славного, святого Дмитрия-царевича.

Борис Годунов венчается на царство в 1598 г., после кончины Федора Ивановича. В 1605 г., после смерти Бориса Годунова, объявляется самозванец Лжедмитрий I. Его сторонники убили вдову и сына Годунова. Заняв Москву, Лжедмитрий вступил в связь с дочерью Годунова Ксенией, а потом отправил ее в монастырь, где она была пострижена в монахини. В песне «Плач Ксении Годуновой» она причитает о своей горькой судьбе. Сочувствуя Ксении, народ в песнях обличает самозванца. Гришка Отрепьев и его жена Марина Мнишек осуждаются за пренебрежение к русским обычаям: когда все постятся, они едят скоромную пищу; все идут к заутрене в церковь, а они – в баню. В 1606 г. Лжедмитрий был убит стрельцами, а «злая еретница-безбожница» Маринка улетела из палат, обернувшись сорокой (здесь использован сказочный мотив оборотничества с целью спасения).

Против польских захватчиков успешно выступил князь Михаил Васильевич Скопин-Шуйский. В 1610 г. он освободил Москву от вражеской осады. Его подвиг был воспет народом и вызвал зависть у князей и бояр. По слухам, во время пира у князя И. М. Воротынского дочь Малюты Скуратова подносит Скопину-Шуйскому отравленное питье. Смерть молодого воеводы вызвала песни, которые бытовали в народе несколько веков. Ценность этих песен состоит в том, что один из первых вариантов был записан в 1619–1620 гг. для английского священника Ричарда Джеймса. Это свидетельствует о том, что исторические песни появлялись в народе сразу же после волновавшего его события.

Песня «Минин и Пожарский» повествует об окончательном освобождении Московского государства от польских и литовских захватчиков.

В середине XVII в. растет недовольство народа крепостным гнетом. В 1667–1671 гг. разворачивается крестьянская война под руководством донского казака Степана Разина. Со второй половины XVII в. начинается расцвет лирических песен, поэтому не случайно лишь две песни этого цикла сюжетны: о «сынке» Разина и об убийстве астраханского воеводы (губернатора). Остальные проникнуты глубоким лиризмом и раскрывают чувства и переживания разинцев, отвергающих обвинения в том, что они «воры-разбойнички», и оплакивающих гибель своего предводителя. Казнь Разина описывается как всенародное горе, которому сопереживает даже природа. Пушкин назвал Стеньку Разина «единственным поэтическим лицом русской истории» и собрал о нем народные песни и предания (в частности, песню о «сынке» Разина).

Песни XVIII в. связаны с эпохой Петра I (созданием регулярной армии и флота, походом на Азов, Северной и Семилетней войнами, борьбой с турками) и народными волнениями (булавинское и пугачевское восстания). В центре внимания народных певцов (в их числе солдаты и казаки) – образы Петра I и Пугачева. Петр I Великий стал царем в 1682 г., но самостоятельно начал править с 1689 г., а в 1721 г. был провозглашен императором. Начало его правления было омрачено стрелецким восстанием 1698 г., жестоко подавленным. Народ в песнях с сочувствием относится к стрельцам, которых царь «пожаловал» «хоромами высокими – двумя столбами дубовыми и петлями шелковыми!» (виселицами).

В цикле песен о казаках-некрасовцах повествуется об уходе в 1708 г. с Дона на Кубань казаков-старообрядцев под предводительством Игната Некрасова, а затем об их переходе с Кубани за Дунай в 1740 г.

Петру и его эпохе посвящено множество песен, в которых говорится о боях и военных победах. Полтавская битва, закончившаяся разгромом войск шведского короля, изображается с точки зрения простых солдат. Предстоящее сражение рисуется как пир, приготовленный для врага:

«…Уж мы столики расставим – Преображенский полк,Скатерти расстелим – полк Семеновский,Мы вилки да тарелки – полк Измайловский,Мы поильце медяное – полк драгунушек,Мы кушанья сахарны – полк гусарушек,Потчевать заставим – полк пехотушек».

Петр I показан в песнях как талантливый полководец, справедливый и простой в обращении со своими воинами человек. В песне о смерти Петра I он завещает:

«…Сенат судить вам, князьям-боярам, Каменна Москва и Россия вся – моей государыне».

Особенно была популярна песня о часовом, оплакивающем царя у его гроба и призывающем Петра I пробудиться и посмотреть на свою армию, которая скорбит по умершему.

Песни о Емельяне Пугачеве, предводителе крестьянской войны 1773–1775 гг., под именем Петра III поднявшем восстание яицких казаков, частично строится на переработанных сюжетах о Разине. Отношение в песнях к Пугачеву неоднозначное: речь о нем идет то как о бунтовщике, то как о добром царе. В песне «Пугачев и Панин» Пугачев признается на суде Панина, что перевешал «вашей братии семьсот семи тысяч», а самого Панина, если бы он попался, «повыше подвесил». Пугачев был казнен в Москве на Болотной площади. Народ оплакивал его в песнях-причитаниях:

Емельян ты наш, родный батюшка! На кого ты нас покинул? Красное солнышко закатилось.

А. С. Пушкин, готовя материалы к «Истории Пугачева» и «Капитанской дочке», в 1833 г. собирает песни и предания о Пугачеве в местах, связанных с восстанием (Симбирске, Оренбурге и пр.). Песни о Пугачеве записывались собирателями также на Урале, в Заволжье от потомков участников или свидетелей событий, связанных с восстанием.

Песни XIX в. посвящены русско-персидской войне 18041813 гг., Отечественной войне 1812 г., русско-турецкой войне 1828–1829 гг., Крымской войне 1853–1856 гг., русско-турецкой войне 1877–1878 гг. Особенно популярными были песни о Суворове, Потемкине, Кутузове, Платове. Сатирическими красками рисуется образ Наполеона.

Песни об Отечественной войне 1812 г. проникнуты духом патриотизма и свидетельствуют о пробуждении национального самосознания, понимания народом освободительного характера войны с Наполеоном. В песнях исторически достоверно изображаются все этапы войны: сражение под Смоленском, Бородинская битва (известно около двадцати вариантов песен о ней), необходимость оставить Москву, ее разорение врагами, переправа через Березину и Вислу, бой под Лейпцигом, взятие Парижа. События в песнях разворачиваются с письма Наполеона, где он требует: «Припаси-ка ты мне квартир-квартир, ровно сорок тысяч!» Кутузов обещает встретить французов «пиром» (как век назад Петр I шведов), где столиками будут «пушки медные», скатертями – «вольны пули», на закуску – «картечь», угощать будут «канонерушки», а провожать – «козачушки». В песнях с эпическим размахом описывается сражение двух армий:

Не две тучушки, не две грозные вместе сыходилися —Две армеюшки превеликие вместе сыезжалися,Французская армеюшка с российскою.

После кровопролитных боев Кутузов дает приказ оставить Москву. Песни о разорении Москвы напоминают былинные описания разорения ордынцами русских городов:

Оттого Москва загорелася, Мать сыра-земля потрясалася, Все Божьи церкви развалилися… Златы маковки покатилися.

В песнях речь идет о том, что Кутузов ободряет солдат, призывает их побеждать французов. Русские войска преследуют французов, покидающих сгоревшую Москву. Занявшие Париж русские солдаты и казаки сравнивают его с Москвой, прославляя родной город:

«Не хвались-ко, вор-француз,Своим славным Парижом!Как у нас ли во РоссииЕсть получше Парижа:Есть получше, пославнее,– Распрекрасна жизнь Москва.»

Чрезвычайно популярным в песнях об Отечественной войне 1812 г. был Платов – атаман Донского казачьего войска, совершивший во время Бородинского сражения рейд в тыл противника. Возможно, этот исторический факт повлиял на создание песни «Платов в гостях у французов». Переодетый, он пробирается к французам, а когда догадывается, что его опознали,

На коня Платов садился, Как соколик ясный взвился, Под окошко подбегал, Таковы слова сказал: «. Не умела ты, ворона, Сокола в руках держать, Что ясного сокола Платова-казака».

Песни второй половины XIX в. посвящены Крымской войне, героической обороне Севастополя. Солдаты понимают подоплеку политических интриг европейских стран:

Распроклятый француз-англичанин, Возмутил ты чалму на нас.

Несмотря на осадное положение, голод, отсутствие соли и табака, сплошной огонь, «картечь», «ядра», «пули», «бомбы», солдаты готовы встретить врага в штыки и отдать свои жизни за Россию.

В песне «Русские охраняют балтийские берега» солдаты в ожидании нападения англичан приглашают их на пир-битву:

Ты попробуй русской булки, Русский любит угощать.

В конце XIX в. жанр исторических песен угасает. Исторические события XX в. находят свое отражение в авторских песнях и частушках.

Одновременно с историческими песнями возникают баллады – эпические песни с семейно-бытовой тематикой, в основе которых лежат трагические конфликты. В центре внимания баллад – индивидуальные судьбы людей, в силу исторических или социальных условий попавших в безвыходное положение. В исторических балладах человек или члены семьи попадают в трагическую ситуацию в особых исторических условиях (нашествие врага, война). О них мы уже говорили, размышляя об исторических песнях. В любовных и семейных балладах конфликт возникает между девушкой и молодцем или же между членами семьи на почве любовных или семейных отношений, в социальных балладах причина трагического конфликта – в социальном неравенстве.

Сюжеты баллад о любовных и добрачных отношениях построены на конфликтах, связанных с молодцем и девушкой, причем лишь одна баллада, «Василий и Софья», повествует о взаимной любви героев, погубленных матерью Василия. На могиле влюбленных вырастают деревья и переплетаются ветвями, символизируя победу любви над смертью. В большинстве же любовных баллад девушка гибнет от руки молодца, за которого она не хочет выйти замуж («Дмитрий и Домна», «Устинья», «Параня»), бывает обманута и гибнет или страдает («Казак и шинкарка», «Похищение девушки»). Иногда девушка кончает жизнь самоубийством, чтобы не стать женой нелюбимого (некоторые варианты баллады «Дмитрий и Домна»), будучи обманутой, топится («Обманутая девушка») или убивает ребенка («Монашенка топит ребенка»).

Самая большая и наиболее популярная группа семейных баллад – о трагических конфликтах между мужем и женой. Обычно жена гибнет от руки мужа («Князь Роман жену терял», «Муж жену губил», «Федор и Марфа», «Оклеветанная жена»). Жена губит мужа в балладах: «Жена мужа зарезала (повесила, сожгла)». Довольно большая группа баллад повествует о взаимоотношениях брата и сестры. В ряде баллад братья опекают сестру и сурово карают ее за нарушение нравственности («Король и девушка», «Алеша и сестра двух братьев»). Теме отравления брата сестрой посвящен ряд баллад, в которых сестра иногда убивает брата по ошибке или же для того, чтобы он не мешал ей встречаться с любовником. Тема инцеста (кровосмешения) встречается в балладах о брате и сестре («Охотник и его сестра», «Брат женился на сестре») и о матери и сыновьях («Дети вдовы»).

В социальных балладах, как правило, социальный конфликт переплетен с семейным. Важное место среди них занимают баллады о трагическом конфликте как результате социального неравенства («Молодец и королевна», «Князь Волконский и Ваня-ключник», «Любила княгиня камер-лакея»), а также о разбойниках («Муж-разбойник», «Братья-разбойники и сестра»).

В ряде баллад трагическое не имеет возвышенного характера, то есть связано не с высокими целями, патриотическими или нравственными подвигами, а с низкими, узко личными стремлениями, имеют бытовую основу. Муж убивает жену, узнав, что она в его отсутствие плохо вела хозяйство («Оклеветанная жена»), князь губит девушку, не отвечающую ему взаимностью, чтобы она «никому не досталась». Непримиримость противоречий вызывает острые столкновения и применение отрицательными персонажами решительных, жестоких средств. Трагическое проявляется обычно в преступлении (убийстве, отравлении, направленном против невинной жертвы). К балладе вполне может быть отнесено высказывание Аристотеля по поводу героев трагедии: «Пусть герой будет представлен таким, каким никто не пожелал бы быть». В отличие от античных трагедий, где поступки отрицательных персонажей часто объясняются волей Богов, судьбой, роком, героев баллады к злодеянию ведут такие черты характера, как мстительность, подозрительность, неумение обуздать свой буйный нрав. Трагизм в балладах зависит не только от характера персонажей, но и от обстоятельств, вызванных неустроенностью окружающего мира. Обманутая девушка вынуждена утопить родившегося ребенка, чтобы спастись от позора. Поведение людей в балладах расценивается с позиций верной, идеальной семьи – в этом проявляется моральный аспект трагического. Баллада, как и образцовая трагедия (по Аристотелю), представляет собой переход от счастья к несчастью безнравственного, отрицательного героя, и в этом также раскрывается ее моральный аспект.

Страдание и гибель положительного персонажа и раскаяние убийцы вызывает у слушателей своеобразную эмоциональную реакцию, сходную с аристотелевским катарсисом: сочувствие, сострадание, нравственное очищение, осознание бесчеловечности зла, размышления и оценку действующих лиц. В балладах не всегда прослеживается трагическая вина героя, а также не всегда объясняется, чем невинно гонимая жертва навлекла на себя ненависть злодея. Это связано со спецификой фольклора, стремящегося к предельной типизации явлений. И все же во многих балладах мы можем обнаружить трагическую вину героев. В балладе «Оклеветанная жена» разъяренный муж отрубает жене голову. Он поступает сознательно, но неумышленно, действует несправедливо, не будучи несправедливым вообще. К трагическому поступку его подтолкнуло состояние аффекта, возникшего в результате ошибочного знания. Мать Василия («Василий и Софья») желает избавиться от недостойной, с ее точки зрения, избранницы сына. Пытаясь ее погубить, она не подозревает, что сын разделит с возлюбленной отравленное питье. Здесь проявляется новый аспект трагического: «Несправедливый не должен быть счастлив», – считал Аристотель. Подобная мысль своеобразно реализуется во многих балладах: злодей, убивая ненавистное ему лицо, невольно губит и любимого человека.

Искусство трагического в балладах состоит в умении их творцов увидеть трагическое в жизни и передать его в поэтически обобщенной форме с большим эмоциональным напряжением. Своеобразное сочетание эпичности и драматизма усиливает эстетическое воздействие трагического, чему в немалой степени способствует и предельная сжатость драматических моментов. Балладе в известной мере свойственно бесстрастие, которое Пушкин считал необходимым для драматического писателя. О событиях повествуется суровым, объективным тоном, а в самых напряженных моментах повествование прерывается диалогом или монологом. Искусство трагического ярко раскрывается в изображении отношения к страшному как к обыкновенному (хладнокровно и уверенно отравительница готовит яд; обстоятельно описано истязание снохи свекровью в бане). Именно такое отношение потрясает слушателей.

Сила эмоционально-эстетического воздействия баллад заключается в искусстве трагического противопоставления жизни и смерти, дающего возможность глубже осознать радость бытия и пережить очищающее душу сострадание к гибнущему. Очень тонко отметил сущность возвышенного в трагическом немецкий философ Н. Гартман: «Не гибель добра как таковая является возвышенной, а само добро в своей гибели озарено возвышенным. И чем яснее отражается гибель в страданиях и в поражении борющегося, тем больше усиливается обаяние трагического».

Известный фольклорист и писатель Д. М. Балашов включил в свой сборник народных баллад не только песни с трагическим конфликтом, но и сюжетные песни сатирического или юмористического характера (как это делается на Западе, в частности, в Англии). Эти различные по складу и предназначению произведения объединяются под общим названием «скоморошины», заимствованным у самих исполнителей этих песен. Название это подразумевает, что подобные песни предположительно восходят к творчеству древнерусских скоморохов (конечно, они владели обширным фольклорным репертуаром – скоморошины составляли лишь часть его).

Если рассматривать современное состояние русского фольклора, то скоморошины принадлежат к его реликтовым жанрам. Не случайно большинство текстов значительной части сюжетов скоморошин находится в источниках XVIII–XIX вв. (сборник Кирши Данилова, рукописные песенники XVIII и XIX вв., сборники Киреевского, Рыбникова, Шейна и т. д.). К настоящему времени из круга текстов, относящихся к скоморошинам, встречаются чаще всего небылицы, функционирующие как плясовые песни или перешедшие в детский фольклор и используемые как прибаутки. В сборнике Кирши Данилова, однако, скоморошины занимают заметное место и по своему тематическому и стилистическому своеобразию легко отличимы от прочих текстов (более того, в этом фольклорном собрании зачастую и в «серьезных» текстах заметно влияние стиля скоморошин, вследствие чего ученые неоднократно писали о его скоморошьем характере, а, возможно, и происхождении).

Прежде всего среди скоморошин выделяются эпические («скоморошьи старины», «старины-фабльо», «шутовые старины» – А. Д. Григорьев; «былины скоморошьего склада» – А. М. Лобода; «былины-скоморошины» – В. Я. Пропп и Б. Н. Путилов – правда, их же – по крайней мере некоторые из них – они называют «скоморошьими балладами»). Именно эти скоморошины лучше всего были описаны и исследованы фольклористами, однако эпические скоморошины – одни из самых редких текстов в русском фольклоре: так, например, «Гость Терентьище» – самая «классическая» эпическая скоморошина – известен всего в шести записях; «Старец Игренище» – в трех, из которых к тому же одна неполная, а одна – незначительный фрагмент текста, функционирующий как игровая песня; «Сергей хорош» представлен единственным вариантом и т. д. Эпические скоморошины по стилю соотносятся с былинами; однако они не пародируют стиля былин, а просто применяют его при повествовании о событиях иного уровня, чем былины. Особенностью этих песен является их сюжетная близость к бытовым сказкам; с известной долей условности их можно даже назвать распетыми на манер эпических песен сказками (вследствие чего именно к этому типу скоморошин более всего подходит термин А. Д. Григорьева «старины-фабльо»).

Ко второму типу скоморошин принадлежат тексты, обнаруживающие близость – и по сюжету, и по функции – с частыми лирическими (плясовыми или игровыми) песнями.

Необходимо заметить, однако, что и скоморошины эпического типа также исполнялись обычно не на былинный напев, т. е. уже изначально отличались от былин (например, эпические скоморошины в сборнике Кирши Данилова пелись на мотив, близкий «Камаринской»), однако поэтический стиль их близок былинам, а композиция сюжета – сказкам. Скоморошины же второго типа (условно назовем их «плясовыми») отличаются от эпических скоморошин как стилем, так и тем, что «сквозной», завершенный сюжет в них может отсутствовать. В них зачастую наличествует цепь отдельных сюжетных ситуаций, объединенных общим насмешливым (а иногда и глумливым) отношением к изображаемой действительности; помимо этого общего отдельным фрагментам текста эмоционального тона (ср. «Былинку» из д. Римская на Пудоге, «Мизгирь» в контаминированном[8] варианте из сборника П. Н. Рыбникова, непристойные «Свиньи хрю, поросята хрю» и «Стать почитать, стать сказывать» у Кирши Данилова), необходимо отметить особый художественный мир этих скоморошин – мир абсурдов, перевертышей, забавных и едва ли возможных в действительности ситуаций. Иногда в «орбиту» такой плясовой скоморошины вовлекаются фрагменты текстов иного жанрового происхождения – возникают большие контаминированные тексты. Тексты исконно иных жанров, начиная функционировать в составе скоморошин, утрачивают свойственную лирике многослойность содержания (символизм, иносказательность и т. д.) и «работают» на создание особой, специфической для скоморошин, художественной реальности. В состав подобных текстов могут включаться также песни о деревнях и их жителях (иногда функционирующие и отдельно, не как плясовые песни и скоморошины) и, хотя и редко, о реальных происшествиях, случившихся в какой-либо местности и запомнившихся жителям. Особой разновидностью второго типа являются скоморошины-небылицы, художественный мир которых нарочито противопоставлен реальности. По композиции они представляют собой нанизывание небольших однотипных эпизодов с нереальным содержанием (например, классическая «Небылица, небывальщина» М. Д. Кривополеновой). Для скоморошин второго типа характерно наличие связанных с ними сюжетно и на уровне художественного мира и системы персонажей соответствий среди лирических песен: таковы пары «Травник» – «Лунек» (игровая песня), «Повесть о Ерше Ершове сыне Щетиннике» – «Ерш Ершович» (игровая песня), «Старина о большом быке» – «Бычок» (плясовая песня с обрядовыми корнями).

Наконец, третьим, причем наиболее пестрым, типом скоморошин, содержащим несколько подтипов, являются скоморошины-пародии. Надо отметить, впрочем, что пародийные элементы встречаются практически во всякой скоморошине (имеется в виду пародия стиля и вообще художественной формы произведения – а по содержанию всякую скоморошину можно счесть пародией на действительность) – но для большинства скоморошин пародия на какой-либо «серьезный» жанр не является целью – она средство создания комического эффекта, причем для этого хватает пародии отдельных элементов стиля и поэтических средств. В части же текстов пародия выступает как основной художественный прием и цель создания текста. В композиционном отношении такие скоморошины воспроизводят жанровый канон пародируемого произведения (духовного стиха – «Жил-был моторный», «Старец во пустынюшке спасался»; Богослужебного песнопения – пародии на Пасхальный канон, акафист матери кукурузе и т. д.; христославления; заговоры; некоторые из них пародируют былинный стиль: ср. в «Агафонушке» – «Высока ли высота потолочная, глубока глубота подпольная.»; в «Старине о льдине» – «Как во славном во городе во туесе, да за крепкой стеной было – за жерновом.»; «Как во славном во Нижове» и пр.; имеются пародии на свадебный и похоронный обряды и обрядовый фольклор – «Свадьба совы», пародии на причитания, приговоры, свадебные указы и росписи приданого; пародируются, наконец, и письменные формы народной культуры – известны пародийные травники и лечебники, челобитные – более всего таких пародий в составе древнерусской литературы, однако есть и записи их в устном бытовании, хотя обычно воспроизведение это ограничивается фрагментом и не создается текста, равного по масштабу исходному объекту пародии).

Действие нескольких скоморошин происходит в мире птиц. Птицы занимают важное место в мифологии и символике народов мира; в русском фольклоре птичьи образы-символы свойственны свадебной обрядовой поэзии и лирическим песням. В науке отмечено, что среди образов-символов птиц различаются «хорошие» («божьи» – голубь, орел, лебедь и т. д.) и «плохие» (ворон, сова, филин, воробей и т. п.), несущие угрозу, пророчащие беду; в образе этих «плохих» птиц могут получать воплощение различные пороки людей.

В скоморошине «Свадьба совы» перенесение свадебного обряда в мир птиц и «антиповедение» действующих лиц по сравнению с традиционным обрядом и создают комизм сюжета. При формальном следовании основным этапам свадьбы им дается комическое наполнение: главные персонажи ведут себя ровно наоборот по сравнению с тем, что положено делать в соответствующие моменты свадьбы. В скоморошине пародирование имеет целью не осмеяние свадьбы, а создание комического эффекта за счет несоответствия обрядовой форме содержания – поведения, поступков действующих лиц, в которых нарочито нарушаются все устои обряда. Но принцип зеркального отражения обряда, выворачивания его наизнанку проведен гораздо более широко – скоморошина создает также образ целого мира, противоположного идеализированному миру подлинной свадьбы, – антимира.

Некоторые скоморошины тесно связаны с древнерусской литературой. «Старина о птицах» является едва ли не наиболее заметным произведением из скоморошин этой разновидности. Она сохранилась до настоящего времени, дойдя в нескольких десятках вариантов, обнаруженных, как в устном бытовании, так и в рукописных песенниках начиная с XVIII века.

В наиболее сохранных вариантах композиция «Старины о птицах» состоит из трех частей: двух довольно компактных, плавно переходящих одна в другую, и третьей, содержащей собственно описание «птичьего царства», которая может простираться до весьма дальних пределов. Первая и наиболее компактная часть «Старины о птицах» – краткое изложение годового хода времени, картина череды перемен природы, окружающей крестьянина. О тяготах жизни здесь нет и речи; кратко обрисованный мир устроен во благо человека. За этой картиной мироздания «Старина о птицах» переходит к устройству человеческого общества; вторая часть трехчастной композиции этого произведения изображает человечество упорядоченным от самого верха общества до низов его. Далее пойдет изображение собственно «птичьего царства»; показательно, что к его началу тон произведения становится шутливым: не выходя из пределов изображения «нормативного», идеального общества, в котором каждый занимает положенное ему место (цари на царстве, попы на погосте и пр.; очень характерны добрые молодцы, разъезжающие по чистым полям, словно ясные соколы), старина в один ряд с царями, королями и боярами ставит молодиц, обнимающихся на перинах с молодцами, малых ребят, спящих «по зенькам», и старых баб, о которых всему миру объявляется, что место им на печи, возле кринки с тестом.