Город спит, просыпается магия

Люди Повозок

Наталия Самойлова

Они приходили в начале каждого лета и жили по два месяца, по три. Разбивали лагерь на пустыре за старым мельничным заводом. Спали прямо в своих фургонах, в любой момент готовые снова тронуться в путь. Они себя так и называли – дромлуме, «люди повозок», а про горожан говорили – кхэрлуме, «люди домов».

Это ему Аделя объяснила. Она говорила по-русски хорошо, но незнакомые слова то и дело проскакивали.

Аделю он увидел в то лето первый раз. Когда он спрашивал её, бывала ли она в городе раньше, она иногда говорила «Да», а иногда говорила «Нет».

Сначала Марк думал, что это она его дразнит. Потом понял, что нет. Аделя совсем не понимала про время. Например, с ней невозможно было договориться встретиться завтра утром. Она могла ответить, что такое завтра, и даже, что такое утро, но это были для неё скорее понятия отвлечённые. Как дружба или как море. Как это связано с тем, что ей, Аделе, надо проснуться и куда-то пойти, она не понимала.

Поэтому Марк приходил к Аделе всегда с самого раннего утра. Ждал чуть поодаль от лагеря, под тополем. Его видели, конечно, но не гнали. Аделя иногда выходила к нему утром, иногда попозже. Это было нестрашно, ждать ему тоже нравилось. Когда она была рядом, в голове теснилось слишком много мыслей, было сложно выдержать. В эти одинокие часы приходило спокойствие. Иногда он вспоминал Аделю, иногда просто сидел. Иногда забирался на тополь, смотрел на фургоны.

Если Аделя не приходила к нему утром, обычно она училась. Вместе с другими детьми сидела на земле и здесь же на земле раскладывала деревянные палочки в какие-то мудрёные узоры. Командовала ими высокая полная женщина, ещё нестарая, в переливчатом зелёном платье. Для Марка все узоры были одинаковые, но в раскладывании точно был какой-то смысл, потому что женщина эта кого-то хвалила, а кому-то могла и по лбу дать.

Кроме этого ученья в лагере почти ничего не происходило. Женщины сидели вокруг костров, готовили еду, нянчили детей. Те, что помоложе, по много часов плели друг другу косы. А вот мужчины в основном не были заняты ничем. Чаще всего они лежали в гамаках, натянутых между повозками, и курили трубки с самодельным табаком. Над лагерем всё время стоял запах этого табака – горьковатый, травяной. От Адели тоже так пахло, но гораздо слабее, скорее как тень запаха. Марку даже нравилось.

Многие взрослые и ребята постарше были с повязками. У кого-то глаза были завязаны, у кого-то висела рука или волочилась нога. Аделя объяснила ему, что это анилумэ – откупные. Что они взяли на себя чью-то болезнь.

Самая большая проблема была – Аделя не знала, когда они снимутся со стоянки и уедут. То есть, может, она и знала, но объяснить Марку не могла. Он спрашивал её: через неделю вы ещё будете здесь? А через месяц? Она послушно кивала. А через год, спрашивал он? Она кивала. Поэтому каждое утро Марк просыпался в страхе, и только, когда подходил к своему тополю и видел повозки, успокаивался.

В то лето, когда они подружились, Марку было двенадцать лет, а сколько лет Аделе, она не знала.

Больше всего они любили ходить на реку. Чаще всего ходили на старый городской пляж, туда, где река делала большой поворот. Аделя говорила «пойдём туда, где река наклоняется». Аделя купалась у берега прямо в платье, ей нравилось просто быть в воде. Марк старался заплыть подальше, чтобы её впечатлить. Там, на глубине, течение было сильнее, но Марк не боялся его, совсем не то, что год назад. Он видел на берегу тёмную голову Адели, и это придавало ему сил. После купания он учил Аделю читать: писал на глине буквы, а потом целые слова и предложения, читал ей вслух, потом заставлял читать её. У неё получалось неплохо.

Если погода была плохая, они ходили в парк аттракционов. Три года назад, когда Марк ещё учился в старой школе, они с классом часто сюда приходили. Сейчас аттракционы почти все были закрыты, но автоматы и павильон с тиром работали. Больше всего Аделя любила настольный футбол. Он стоил дороже всего, потому что в конце игры победитель получал ещё и жвачку. Сам Марк жвачку не очень любил, но Аделя любила, и каждый раз звонко смеялась, когда загоралась лампочка, и жвачка выезжала из автомата со стороны победителя. Марк старался проигрывать почти каждый раз.

А потом в один день всё закончилось. Он, как всегда, ждал её утром под тополем, было дождливо. Она пришла заплаканная.

– Мы скоро уедем, – сказала она.

Куран – «скоро».

– Мы поедем в другой город. Там наш саман будет лечить слепого мальчика. Он отдаст его слепоту мне. Я не хочу быть слепой. Я просила отца, чтобы мне не отдавали слепоту. Пусть лучше я буду хромой. Горбатой, пусть. Но он сказал, что уже нельзя. Уже залог за меня заплатили.

Прет – «залог».

Аделя вытерла слёзы.

– Ну что, пойдём в парк, – сказала она.

И они пошли в парк.

На следующий день у Марка появился план. Он повёл Аделю к себе домой. Представил маме – шокированной, конечно, но внешне спокойной. Они поиграли с серым котом Плутоном, Марк развинтил для Адели глобус. Потом мама позвала их ужинать.

Аделя сидела за столом с ним рядом, напуганная и бледная до зелени. Гуляш есть не стала, и вермишель тоже (наверное, не знала, как есть вилкой и ножом. Он, дурак, не подумал об этом). Зато мороженое съела до конца. И его порцию тоже.

Мама спрашивала Аделю, нравится ли ей их город, и какой предмет в школе она любит больше всего. Аделя отвечала односложно, комкая салфетку и всё ниже съезжая под стол.

Плутон весь вечер просидел под её стулом, влюблённо мурлыкая.

Потом вернулся с работы отец.

– Здравствуй, Аделя, – сказал он. – Марк, уже поздно, твоя гостья, наверное, торопится. Давай довезём её домой.

Ещё совсем не было поздно, но спорить с отцом Марк не умел. Мама тоже промолчала.

Они спустились вниз, сели в отцову машину. Раньше на этой чёрной блестящей машине водитель возил отца в институт. Сейчас отец сам возил на ней людей, за деньги.

Пока ехали, отец расспрашивал Аделю, нравится ли ей их город, и какой предмет в школе она любит больше всего. Она отвечала ещё тише, чем дома, жалась в угол. В замкнутом пространстве салона травяной дымный запах от неё чувствовался сильнее. К концу поездки она совсем измучилась.

Они высадили её у старой проходной завода, оттуда хорошо был виден тополь. Развернулись и поехали к дому. Только когда они уже подъезжали, Марк нашёл в себе силы заговорить.

– Папа, – сказал Марк. – Я хочу, чтобы Аделя жила с нами.

– Ты что, с ума сошёл.

– Она мне нравится. И она в беде.

– Она из блуждающих. Это такой народ, – сказал отец. – Плохой народ. Им дана большая магическая сила, но они её тратят впустую. Торгуют здоровьем своих детей – впустую. Не хотят ничему учиться, не хотят ничего делать полезного. Ездят из города в город, тратят деньги от этих чёрных сделок. Это позор – так жить.

– Ну и что?

– Твоя Аделя не сможет жить с нами. Нам будет всё время стыдно за неё. А ей будет плохо.

– Нет, не будет! Аделя не такая! Она умная. Ласковая.

Отец молчал, усмехаясь.

– Я научил её читать, – вдруг выпалил Марк. – Она умеет читать. Значит, она и всему остальному научится.

– Это она твои мысли читает, глупый. Мысли. Из головы. Всё, достаточно глупостей на сегодня. Иди спать.

Но Марк не пошёл спать. Он отогнул ковер, приставил чашку и слушал, как в большой комнате спорят родители.

Отец говорил глухо, устало. Мамин голос гудел и кружил вокруг его отрывистых слов, как вода в реке вокруг крупных валунов.

– Мне кажется, мы должны попробовать. У него совсем нет друзей в новой школе, – говорила мама. – Мне кажется, его там травят. А с этой девочкой он немного отогрелся. Ты заметил, он стал меньше дёргать плечом?

– Ты же знаешь, что ничего не выйдет.

– Это из-за денег? – спрашивала мама. – Но деньги ведь есть. Можно мои серьги продать. А осенью я устроюсь в музыкальную школу, меня звали.

Давай попробуем, – повторяла она всё ласковее. – У портнихи моей тёти была ученица-полукровка. И она хорошо справляется. Говорят, они способные к рукоделию.

– Ну хорошо, – сказал отец в конце концов. – Давай попробуем.

На следующий день Марк опять пришёл к Аделе рано утром. Фургоны были на месте, и Аделя вышла к нему через два часа. Лицо у неё было совсем спокойное.

– Если хочешь, ты можешь жить с нами. Мой отец поговорит с твоим отцом.

– Я не хочу, – сказала Аделя. – Пойдём в парк?

– Подожди! Это из-за денег? Не бойся, мы всё уладим. Мы отдадим твоему отцу залог, и остальную часть тоже отдадим. Следующим летом.

– Нет. Не из-за денег.

– А из-за чего? Ты боишься отца? Не бойся, он не всегда такой сердитый. Он просто не любит твоих родственников. Но я ему объяснил, что ты не такая.

Аделя засмеялась.

– Ты знаешь, что твой отец в детстве был хромой? Его хромоту саман отдал моему дяде Сирабжи, – сказала она. – Брату моей мамы.

В ушах у Марка зазвенело.

– Ты всё врёшь, – сказал он очень тихо.

– Нет. Не вру.

– И где же твой дядя. Где? Покажи мне его.

– Ты что, дурак, – спросила Аделя. – Он умер, когда я ещё совсем маленькая была. С такой болезнью долго не живут.

Марк опустил глаза.

– И не приходи ко мне больше, – почти кричала Аделя. – От тебя воняет мясом! А у вас в доме нечем дышать.

Аделя развернулась и пошла назад в лагерь. Марк так и стоял, оглушённый. Не остановил её, не крикнул вслед.

Он пошёл на берег, скинул одежду, заплыл далеко. Вода была холодная, течение несло его к мосту, где родники и водовороты. Марк подумал, что, если он сейчас утонет, то Аделя горько пожалеет о своих словах. Потом начался дождь, и показалось, что снаружи ещё холоднее, чем в реке. Марк развернулся и поплыл назад.

Домой он дошёл только в сумерках. Голова была уже тяжёлая, а горло – как наждаком ободрало. Мать сразу же уложила его в постель и достала горчичники. Плутон нюхал его одежду и тревожно мяукал. Уже ночью Марк проснулся от озноба. У него началась ангина.

Четыре дня Марк плавал по волнам жара и видел во сне Аделю. Иногда она была ласковая, как в парке, иногда – с чёрной повязкой на глазах. Он просыпался, послушно глотал большие горькие таблетки и проваливался назад в сон, чтобы снова увидеть её.

Когда он поправился и пришёл к тополю, до конца лета оставалось два дня. Шёл мелкий дождь, с реки тянуло холодом. Фургонов не было, только по цвету травы можно было понять, где они стояли.

Наступил сентябрь, и Марк снова пошёл в школу. Теперь он дёргал плечом даже сильнее, и одноклассники придумали ему прозвище Высоковольтная Будка. В конце концов мама повела его к врачу.

Врач бил Марка блестящим молотком по ногам и по всему телу. Потом, пока Марк одевался, врач спросил у мамы, была ли у Марка какая-то психическая травма. Мама сказала, что нет.

Они никогда не вспоминали про Аделю, ни вдвоем с мамой, ни с отцом. Иногда Марк даже думал, что её не было, что он её придумал.

В октябре прошли осенние мелкие дожди, стало холодно. Машина отца сломалась раз, потом ещё раз. Мама работала в музыкальной школе, но платили ей совсем мало. В один из вечеров родители ссорились, а Марк опять слушал их через стенку. Мамин голос всё так же ровно гудел и огибал отцовы слова, но потом вдруг взвился, задрожал, захлебнулся. В стену, через которую Марк слушал, что-то ударилось.

После этого отец два дня не приходил домой.

В те холодные дни казалось, что весны никогда не будет. Но она всё-таки пришла. В начале марта отец принёс матери цветы, потом в воздухе запахло свежими огурцами, по реке пошёл лёд. Когда зацвели сады, отца позвали назад в институт, правда не завкафедрой, а простым преподавателем на полставки. В мае Марк закончил седьмой класс, и все оценки у него были хорошие, даже физкультура.

И вот в начале лета дромлуме снова показались на пустыре. Только на третий день Марк решился прийти туда. С тревогой он высматривал среди людей Аделю с чёрной повязкой на глазах.

Но её в лагере вообще не было.

Получка

Никита Дубровин

Автобус опаздывал уже на восемь минут, и это было плохо. Фактически это означало, что он уже не придёт, и скопившиеся на остановке пассажиры будут вынуждены ждать следующего, а потом пытаться упихнуться, как кильки в банку, в его прогретое летним солнцем и несколькими десятками тел нутро.

Аксель потрогал щёку пальцами левой руки и втиснулся поглубже в прохладу тени. Кирпичная ограда завода была высокой, но солнце неумолимо ползло по бледному городскому небу, и пятачок спасительной тьмы становился всё уже и уже.

Было бы не так жарко, можно было бы дойти и пешком, подумал Аксель. Каких-то три километра, не такое уж большое расстояние. Зимой, когда удалось устроиться на фабрику по производству роялей, он каждый день ходил на работу и обратно пешком – а расстояние было почти в два раза больше. Большинство людей, конечно же, сказали бы – и были правы – что им жаль тратить время на такие ежедневные прогулки. Но не для Акселя. Он против прогулок ничего не имел, и времени ему было не жалко. Если бы только не жара…

Аксель с тоской вспомнил работу на фабрике роялей. Платили там неплохо и относились, в общем-то, тоже сравнительно по-человечески, если только можно так сказать. Таких, как он, частенько нанимали в лакокрасочные цеха – можно было изрядно сэкономить на системе вентиляции. Зачем вентилировать воздух для тех, кто вообще не дышит? Увы, весной на фабрике сменилось руководство, которое немедленно принялось наводить новые порядки. Вместо обещанной комнаты в спецобщежитии Акселю указали на дверь.

Подошёл автобус, и пассажиры бросились на штурм. Замельтешили локти, кого-то пихнули, кому-то наступили на ногу, кто-то заверещал истерично-высокой матерщиной. В итоге в автобус влезли не все, часть штурмовавших осталась на остановке, отчаянно ругая городские власти и автобусный парк. В последнее время транспорт в городе ходил через пятую точку, и такие сцены повторялись с завидной регулярностью. Что самое удивительное – винили в этом почему-то таких, как Аксель, хотя очень редко кто из его собратьев по несчастью рисковал пользоваться общественным транспортом.

Аксель хотел ещё раз потрогать лицо, но на этот раз по забывчивости поднес к лицу правую руку, и полностью утратившие чувствительность пальцы едва не проткнули щёку. Чёрт! Аксель быстро отвернулся, надеясь, что занятые перепалкой люди ничего не заметят. Так и вышло – утомлённые долгим ожиданием и схваткой за места в автобусе люди продолжали вяло переругиваться, не обращая внимания на одинокую скособоченную фигуру, вжавшуюся в куцый обрывок тени в нескольких метрах от жестяного гриба автобусной остановки.

Аксель украдкой достал из кармана штанов маленькое зеркальце и посмотрелся в него, оценивая нанесённый ущерб. Мда, проткнуть не проткнул, но повредил изрядно. Псевдоплоть растянулась, обвисла неестественной складкой, словно брыли у шарпея. К тому же на кожзаменителе у крыльев носа появились маленькие трещинки – явный признак того, что он вот-вот лопнет и сползёт вниз, обнажая то неприглядное, что призван был скрывать. Стало ясно, что в таком виде в тесный душный автобус соваться нельзя – сомнут, затопчут, сорвут всё, что можно сорвать…

Аксель с тоской посмотрел вдоль улицы. Ладно, часть пути можно пройти через парк – там тень от деревьев. Прохладно, народу немного, да и в глаза медленно бредущая фигура бросаться не будет – прогуливается кто-то по парку, обычное дело. Но потом придётся почти километр идти по открытой местности – до самого старого порта. От ворот до полузатопленного парома, где жил Аксель и его соплеменники, шёл деревянный навес, сооружённый усилиями общины. Навес регулярно поджигали агрессивно настроенные жители припортового района, и так же регулярно восстанавливали.

Но до навеса ещё надо дойти. Автобусная остановка прямо напротив ворот, но в автобус Акселю нельзя.

Аксель повернулся и, стараясь держаться в безнадёжно усыхающей тени, заковылял вдоль забора к входу в парк.

Для Танечки сегодня был настоящий день открытий. Точнее, одного, но большого и очень важного открытия – сегодня она точно выяснила, что из сухого рассыпчатого песка хороший «куличик» не вылепить. Для качественных «куличиков» надо отгрести в сторону верхний тёплый песок и зачерпнуть формочкой влажный, прохладный и тёмный из глубины, а потом, чтобы они не рассыпались через минуту, выложить их не на самый солнцепёк, а на тот бортик песочницы, что укрыт тенью большого каштана, частично нависавшего над детской площадкой. Это было так здорово и интересно, что производство «куличиков» вышло у неё почти на конвейерный уровень, и только неожиданно упавший рядом с ней кусок чего-то непонятного отвлёк её от сосредоточенной выпечки.