Единственная для. . .

Следующие несколько дней были странными и нормальными для этой ситуации. Мы

не целовались при встрече. Не обнимались просто так. Наши прикосновения, если и

случались, были осторожными, будто мы боялись задеть открытые раны друг у друга.

Мы говорили о быте, о работе, о сыне. Из нашего общения исчезла лёгкость, но

появилось что-то иное – предельная, почти хирургическая бережность.

Я ловил себя на том, что постоянно думаю о Лёхе. Не как о сопернике, а как о

недостающей части. Части нашего пазла, которая теперь выпала, оставив после себя

зияющую дыру. Мне хотелось знать, что с ним. Хотелось как-то… урегулировать это.

Но как? Какими словами? «Извини, что моя жена любит нас обоих, давай как-нибудь

переживём»? Это было невозможно. Да и вопросы к нему, которые крутились в моей

голове, я пока не готов был задавать.

По вечерам мы ложились спать в одну кровать. Я поворачивался к ней спиной, давая

ей и себе пространство. Но однажды ночью я проснулся от её тихого плача. Я не

сказал ни слова. Просто перевернулся и обнял её. Она прижалась к моей груди, и её

тело постепенно перестало вздрагивать. Мы не занимались любовью тогда. Мы просто

держались друг за друга – два тонущих в одном море, понимая, что только так и есть

шанс не утонуть.

Это не было счастьем. Это было перемирие с самими собой и друг с другом. Хрупкое, молчаливое, купленное ценой невыносимой правды. Но это было начало нашей новой, немыслимой жизни.

ГЛАВА 11. БРАТСТВО СЛОМЛЕННЫХ

Игорь.

Я ехал к Алексею с каменным лицом, но с трепещущим под рёбрами хаосом. Я не

знал, что скажу. Буду ли орать? Бить? Плакать? Я просто знал, что не могу больше

терпеть эту пустоту, в которой нет моего друга.

Дверь мне открыл не Лёха, а призрак. Бледный, с впалыми щеками, в мятом свитере, от которого пахло одиночеством и несвежим воздухом. Алексей смотрел на меня

пустыми глазами, в которых даже на секунду не вспыхнуло удивления, лишь тупая, привычная боль.

Я ожидал всего. Но не этого. Не этого живого трупа. Он стоял на пороге, и мне вдруг до

тошноты захотелось отступить. Не от гнева. От стыда. Потому что я видел результат.

Результат моей догадливости, нашего молчания, его молчаливой любви. И это был

ужас.

– Впусти, – сказал я, и голос мой прозвучал как скрип ржавой двери.

Он молча отступил, пропуская меня. В квартире был беспорядок. Не бардак

разгильдяя, а хаос человека, которому всё равно. На столе стоял остывший чай, на

диване – смятое одеяло. Воздух был спёртым.

Я повернулся к нему. Он стоял и смотрел мне в глаза. И я увидел в его глазах всё.

Весь ад, в котором он горел все эти недели. Весь стыд. Всю любовь. И ожидание

расправы. И всю преданность мне, смешанную с предательством.

И мой гнев, который и так был смешан с болью за него, лопнул, как мыльный пузырь.

Осталась только ледяная, пронзительная жалость.

– Ты что, совсем с ума сошёл? – спросил я, и голос мой сломался. – В кого ты

превратился?

Алексей.

Он пришёл. Не звонил, не предупреждал. Просто вошёл в мой ад, как хозяин. И вид у

него был не гневный. Уставший. Такой же, как у меня.

«В кого ты превратился?»

Я хотел бы ответить. Но слова застряли в горле комом. Что я мог сказать?

«Превратился в человека, который любит твою жену и разрушил всё, что было дорого

нам всем»?

Я молчал. Потому что любое слово было бы новой раной.

– Я говорил с Тоней, – сказал он, и её имя, сорвавшееся с его губ, обожгло меня. —

Она всё сказала.

Я закрыл глаза. Значит, приговор вынесен. Оглашён. Теперь он здесь, чтобы привести

его в исполнение.

– Она сказала, что любит тебя, – его голос был ровным, но в нём что-то дрожало. —

Что ты для неё… тишина. И что-то там ещё.

Я открыл глаза, не понимая.

– Игорь… я…

– Заткнись, – он отрезал резко, но без злобы. – Я не закончил. Она сказала, что

любит тебя. Но она сказала, что любит и меня. Что я для неё – буря. А ты – штиль. И

чёрт возьми, – он сдавленно рассмеялся, и это было страшно, – я почти понимаю, что она имеет в виду.

Я смотрел на него, не в силах осознать. Он не кричал. Не обвинял. Он… понимал?…

Любит и меня, и его, всё таки… Как?…

Игорь замолчал, давая этому «пониманию» повиснуть в воздухе между нами. Потом он