Воин забвения. След бури

Тогда, тихо подозвав к себе Лешко, Драгомир приказал вернуть отобранный накануне меч кметю. Может, это хоть как-то поможет ему скорее оправиться.

За несколько дней слегка приноровившись к порядком заметённой дороге, войско теперь шло гораздо более споро. На привалы останавливались нечасто. Но, так или иначе, и лошадям, и людям время от времени нужен отдых. Поэтому, как только войско, пополнив припасы, миновало последнюю деревню большого племени Рысей, расселившегося от Кирията далеко на юг, Драгомир распорядился устроить длительную стоянку на ночь. Чуть погодя он обошёл обширный лагерь и с удовлетворением отметил, что настрой ватажников стал не столь напряжённым, как пару дней назад. Знать, притупились воспоминания, избитых воинов отжалели, свершившуюся несправедливость обсудили вдоль и поперёк. То и дело Драгомир всё же чувствовал на себе тяжёлые взгляды, но их стало много меньше.

Однако смутная тревога, что поселилась внутри ещё до отбытия за ворота детинца и часто не давала заснуть, всё никак не отпускала. Мешала, как заноза, которую не удаётся подцепить и достать из-под кожи. Даже проходя по лагерю, Драгомир невольно озирался: как бы не подойти слишком близко к мальчишке-вельду – ведь тот мог оказаться где угодно. Да, Младе было приказано надзирать за ним внимательно, но случается всякое. Очень уж не хотелось снова испытать то, что уже однажды довелось. Тогда всё словно трескалось, расползалось на части одной огромной раной, тонуло в глубокой боли, рвущей тело. После случившегося даже мир вокруг утратил часть красок, стал тусклым и мутным. Эта муть то становилась непрогляднее, то отступала. В самые тяжёлые моменты Драгомиру невыносимо хотелось позвать к себе Младу, чтобы развеять её. Но разве гоже правителю признаваться в слабости? Пусть даже и перед одним-единственным человеком. Где знает один – там и двое. А там и остальные.

Отвечеряв вместе с воеводами и тысяцким, которые тоже заметили изменения в войске, а потому подобрели, Драгомир сел на лежанку, медленно расстегнул корзно и бросил его тут же, на сундук. Скинул кожух, сапоги и в оставшейся одежде лёг. Попытался устроиться поудобнее, но походная лежанка нынче словно была набита иголками. Да и постель в замке сейчас вряд ли показалась бы ему более мягкой.

Лагерь понемногу засыпал, только время от времени перекликались дозорные. Ветер снаружи, весь день тихий и едва ощутимый, завывал всё сильнее, трепал холщовые стены шатра, норовил пробраться в каждую щель. Снежинки тысячами мелких крупинок били по поверхности, наполняя воздух еле различимым шелестом. Он становился всё громче и громче, пока не начал вызывать отвращение, точно сотни насекомых ползали вокруг.

Драгомир ещё долго прислушивался к тому, что происходит в лагере, пока его не накрыла тяжёлая дремота. Отрывки странного сна замелькали перед глазами, словно врываясь в распахнутое ветром окно. Сначала прозрачные, а затем осязаемые, наполненные светом давно прошедших лет. Пытаясь уследить за ними, Драгомир всё больше путался в одолевающих его образах. Яркие картины из детства преплетались с очертаниями ариванских домов и бескрайних северных просторов. Он как будто вновь проживал свою жизнь, вспоминал то, что видел когда-то.

Внезапно зыбкие образы потемнели, подёрнулись дымкой и отступили. Теперь на холме, опоясанном блестящей змеёй реки, стояли восемь идолов. Но не те, которые он когда-то приказал возвести в Кирияте. Древнее, окруженное кривыми, разлапистыми соснами капище казалось выше и старше их. От него исходил страх народов, чтущих Богов, словно дубовые идолы были пропитаны им. Дерево потемнело от непогоды и времени, но лики их были чёткими, словно вырезанные вчера. Люди копошились вокруг, подкапывали у основания, укладывали дрова и хворост. Лишь один человек наблюдал за кипящей вокруг работой со стороны. Драгомир не видел его лица. Незнакомец стоял поодаль, сложив руки за спиной и его тёмно-красный плащ трепал ветер.

Когда суета улеглась, кто-то поднёс незнакомцу факел; тот медленно обошёл вокруг каждого идола и поджёг их. Огонь расходился неохотно, лениво охаживал жадными всполохами основания божеств, поднимаясь всё выше. Темнота вихрем закручивалась над горящим капищем, сливалась с низкими седыми тучами; вороны с громким, наглым карканьем слетались к нему и кружили, как крупицы пепла у костра. Дымом заволокло всё вокруг, а когда он рассеялся, на месте капища уже стоял огромный каменный замок. Он намного превосходил по размерам замок в Кирияте.

Серые гранитные глыбы, из которых он был сложен, озарялись восходящим солнцем. Стяги с неразборчивым гербом то вскидывались, подхваченные ветром, то опадали. Медленно выползал из-за окоёма диск светила. Его заливало багрянцем, словно кубок – ариванским вином. Горели тем же светом разодранные на куски тучи. Стены замка, будто омытые кровью, оплывали расплавленным воском, растекались вниз по холму, окрашивали воды Нейры. Трава жухла под тягучими потоками, дымилась, земля вздрагивала от боли, пронизывающей её точно хворого человека.

Чужое дыхание послышалось сзади, и тяжёлая рука огладила по спине. Остановилась под левой лопаткой Драгомира, словно примериваясь. Казалось, ещё чуть-чуть и последует удар ножом, но время шло, вытягивая жилы, но ничего не происходило. Хотелось высвободиться из вязкого плена сновидения, но оно закончилось само, оборвалось, как верёвка от чрезмерного усилия. Вязкой тяжестью навалилось утро. Ночь напоминала о себе засевшими в памяти рваными образами, заставляя поверить в то, что всё же была.

Вместе с блеклым светом позднего зимнего восхода лагерь накрыла жестокая непогода. Остервенелый ветер рвал закреплённый завязками полог шатра и качал его, будто силясь вот-вот выдрать из земли колья. Внутри было промозгло, и даже разведённый огонь не помогал прогнать холод. Драгомир закрыл глаза ладонью, отказываясь мириться с тем, что нужно вставать. Сон не принёс отдыха, а только вытянул силы. Гомон громко матерящихся сквозь завывания ветра и скрип сосен кметей заполнял лагерь. Хлопали палатки и шатры, гремели посуда и оружие, лошади фыркали, снег скрипел под ногами проходящих мимо людей.

Драгомир поднялся и ополоснул лицо ледяной водой из оставленного с вечернего умывания ушата. И вместе с ней по коже словно стекали обрывки сна. Подробности его стирались из памяти, осталось только давящее чувство пережитого беспокойства и опасности. Отражение Драгомира, дрожащее от расходящихся на поверхности кругов, показывало, что он сейчас не в лучшем состоянии. Щёки заметно ввалились, ещё сильнее очерчивая скулы, глаза потемнели и отсвечивали незнакомой ему самому сталью. На подбородке и щеках торчком стояла какая-то диковатая щетина. Тяжелый вздох невольно сорвался с губ. Драгомир опустил руку в ушат, разрушая своё отражение.

С хрустким от мороза шелестом откинулся полог шатра, и тут же позади раздался беспардонный возглас Хальвдана:

– Ну? Долго будешь на себя любоваться?

Скомканное полотенце прилетело в спину и упало на притоптанный снег. Драгомир выпрямился, тряхнул головой, откидывая упавшие на лоб волосы, и медленно, с угрозой повернулся. Хальвдан, хмурясь, смахнул с плеч снег и взглянул так же недобро и подозрительно, как несколько дней назад. До сих пор серчает, никак не может простить наказание своего воина. Всё одно к другому.

– Паршиво выглядишь, – дёрнув бровью, невесело хмыкнул верег.

– Скоро ещё и вонять будем похлеще бродяг.

Хальвдан согласно покачал головой, но тут же ехидно улыбнулся.

– Ты-то по кнезовому делу можешь и в баню к какому старосте напроситься. Не откажут.

Драгомир хотел было ответить, что некие благодарные девицы тоже могут пустить доблестного воеводу к себе в баньку. Да ещё и попарить хорошенько. Но, передумав вступать с ним в очередные пустые пререкания, поднял полотенце и промокнул лицо.

– Скажи. Тебе снятся скверные сны, Хальвдан?

Тот сложил руки на груди и прошёл дальше в шатёр. Вряд ли что-то беспокоило его настолько, чтобы находило отражение во снах. Верег всегда относился к жизни и неурядицам проще, говорил, что нить его судьбы спрядена ещё у колыбели – так к чему изводить себя по каждому поводу. Да и вёл себя порой так, будто за его спиной стояли все северные Боги разом. Но лицо Хальвдана вдруг утратило издевательское выражение, и он оглядел Драгомира более участливо.

– И давно?

– Первый раз сегодня, – Драгомир проследил взглядом за Лешко, который наконец принёс нагретую на костре воду. Только уж надобности в ней не было. Мальчишка, поняв это, виновато поклонился и снова убежал, видно, за завтраком. – И вроде ничего особенного. Как будто обо мне. А вроде, и нет.

– Будь ты верегом, – прохаживаясь мимо, размеренно проговорил Хальвдан, – я бы сказал, что вещие норны посылают тебе предзнаменование. Встречал, бывало, как некоторые воины видели во снах то, о чём нам обычно знать не суждено. А после всё и сбывалось. Хорошее или плохое – по-разному. Но как оно у вас, немеров, заведено – судить не возьмусь.

– А… пёс с ним. Всё это глупости, – Драгомир махнул рукой.

– Как знаешь… Я только предупредить хотел.

Может, в словах Хальвдана и была доля истины. Драгомиру даже казалось, что однажды он уже видел того незнакомца в багряном корзне. Но как увязать сон с тем, что могло его ждать в походе, он придумать никак не мог. И вряд ли кто-то в этом деле ему поможет. Супротив многих других правителей, Драгомир отродясь не привечал подле себя ни провидцев, ни ведунов. Всегда считал, что они порядком засоряют голову ненужными мыслями, а то и до беды какой могут довести. А верег, от которого, кроме как по делу, серьёзное слово не всегда услышишь, тоже плохо годился на место толкователя. Поэтому Драгомир решил этот разговор оставить.

– Скажи лучше, сильное ненастье началось? Мы сможем пойти дальше?

– Выйди да и сам посмотри, – буркнул верег. – Снега намело по уши, ветер чуть из сапог не выдёргивает. Парни палатки по всему лагерю ловят.

– Значит, остаёмся, пока не утихнет.

– Остаёмся. Куда идти в такой буран? Авось, долго не продлится.

– Время потеряем, – Драгомир вздохнул с сожалением, глянув в просвет полога, за которым, словно обезумев, метались мелкие снежинки.

– Мы потеряем больше времени, если будем в непогодь по лесу блукать. А тут хотя бы деревня недалеко, коли чего.

Да, в такую непогоду лучше всего было оказаться рядом с каким селением. Там и укрытия можно попросить, если станет совсем уж худо. Большому войску разместиться сложно, но, коли припечёт, так хоть по пять дюжин человек в овин – и то не до жалоб. Но пока что бежать к Рысям было рано. Просто сильный снегопад. Пройдёт туча, может, ещё до середины дня – а там видно будет.

Словно подчинившись чаяниям всех воинов дружины, снегопад и ветер стихли. Правда, лишь к сумеркам, а потому пришлось оставаться в еле видном среди сугробов лагере ещё на одну ночёвку. Всю ночь было тихо. Мужики, насидевшись в палатках, отогревались у костров и сушили порядком промокшую за день одежду.

Наутро из-за облаков даже проглянуло солнце, жёлтое и яркое – точно весной. Воины оживились, словно застоявшиеся без движения кони. Но Хальвдан, побродив в округе, посоветовал покамест остаться на месте. А на недовольство дружинников только рявкнул:

– Вот увидите, к вечеру снова снегопад налетит. Это временное затишье.

И кмети поверили ему. Уж северянин смыслит в не погоде лучше многих. Правда, вынужденное безделье никого не обрадовало.

– Может, успели бы хоть до следующего постоя добраться, – с надеждой обратился Бажан к верегу на сборе старшин.

Но тот остался непреклонен.

– Это только кажется, что погода наладилась. Но за такой бурей обычно идет новая.

И оказался прав. К сумерки на чистое небо вновь наползла сумрачная стена зеленовато-синих туч, и ненастье навалилось с удвоенной силой. То и дело приходилось стряхивать со стен шатров и палаток снег, чтобы не поломало опоры.

На этот раз буря угомонилась к рассвету. А потому воины, дождавшись приказа воевод, на удивление расторопно собрались в путь. Между тем, за немилостивым снегопадом пришло нежданное тепло. Днём оттепель разошлась, будто природа вдруг позабыла, что вокруг только начало Сечня. Щедро выпавший накануне нег наполнился влагой, сугробы осели. Даже можно было распахнуть корзно, не боясь, что разъярённый ветер вынет душу.

Радуясь тому, что непогода отступила, Драгомир позабыл и о своем недавнем беспокойстве. Казалось, Боги наконец-то дали знак, что, несмотря на все неурядицы, всё сложится хорошо. Может, уваженный ристаньями и пиром Индра будет благоволить им всю дорогу.

Расхлябистая по случаю внезапного тепла дорога уводила войско всё дальше на юг от весей племени Рысей. Теперь деревни будут встречаться реже. Здесь селились немеры небольшими общинами, а то и вовсе отдельными семьями. И лишь через много вёрст начинались земли тривичей. Там их, верно, уже будут поджидать Восточные сотни – их-то буря скорей всего миновала.

Но, будто в насмешку надо всеми людскими надеждами, к вечеру лес вместо благостного умиротворения охватило и вовсе тягостное безмолвие. Ветер не колыхал ни единой ветки, не гнал позёмку. Хоть зимой в глуши почти всегда тихо, но теперь даже воздух будто бы застыл, поглощая все звуки. С запада друг за дружкой поползли сначала одинокие облака, а за ними, как на привязи, потянулось сумрачное покрывало лохматых, словно безумные старцы, снежных туч. Скоро так и не успевшее упасть за окоём солнце потонуло в сплошной хмари.

Драгомир не сразу заметил, что все вокруг замолчали. Тишину разрушал только глухой скрип снега под копытами коней, ногами кметей и полозьями саней. Воины точно впали в оцепенение и зыркали по сторонам в ожидании подвоха. И казалось, что у каждого в голове засел один и тот же вопрос.

Что происходит? Ведь ничто не предвещало нового ненастья.

А к ночи лес скинул с себя настороженную неподвижность и зашумел, зашелестел, наполнился завываниями ветра, сначала тихими, а затем всё более смелыми и угрожающими. Погода, как и накануне, портилась настолько стремительно, что совершенно невозможно было уследить, когда начался снегопад, перешедший в настоящий буран. Вот вокруг всё спокойно и мёртво, а в следующее мгновение оголтелые порывы ветра уже срывают с плеч корзно, забивают нос и глаза снегом. Сосны стонали и кренились; дорогу не стало видно уже на расстоянии вытянутой руки. Всё повторялось, как в плохом сне. Вот только войско теперь не стояло добротным лагерем на привале, а застряло где-то в чащобе бесконечных лесов, вдалеке от любого людского жилья.

Внезапно жеребец Драгомира упрямо встал и пригнул голову. Он недовольно закусывал удила, по его намокшей шкуре ходили волны раздражения. Никакие уговоры и успокаивающие похлопывания по шее не могли заставить его идти дальше. Да и остальные остановились в попытке хоть что-то разглядеть, прикрывая глаза ладонями.

– Что за пропасть? – донёсся из-за спины голос Бажана. Крепкое ругательство потонуло в гудении ветра и рыданиях гнущихся под его напором деревьев.

Воевода поравнялся с Драгомиром, повернулся к ветру боком и замер. Тут же с наветренной стороны его начало облеплять снегом.

– Так дальше ехать нельзя, – пытаясь докричаться сквозь гул, обратился к нему Драгомир и едва успел поймать сорванную с головы шапку. Солидный ком снега с околыша посыпался за шиворот вперемешку с талыми струями, стекающими по лицу.

– Снова разбивать лагерь? – Бажан стряхнул с плеча целый сугроб, налипший в считанные мгновения, и огляделся. – Ни зги не видать. Заплутаем. Эти тучи преследуют нас, чтоль?

В первый миг Драгомир даже готов был в это поверить. Как будто ненастье, отступив прошлым днём, сделало круг и, набравшись сил, снова нарочно навалилось на войско. Лишь бы не дать идти дальше. Замести, похоронить под слоем снега, который, только ударит мороз, схватится толстой коркой.

Драгомир тревожно огляделся, словно кто-то тронул его за плечо, и показалось, что среди белёсых снежных потоков можно разглядеть женскую фигуру, замершую между бурых стволов сосен. Не хрупкую, сотканную изо льда и морозной пыли, а высокую, властную и угрожающую. Откуда здесь взяться женщине? Но с новым ударом ветра, наваждение развеялось: это всего лишь причудливой формы сугроб, наметённый на поваленной берёзе.

Сквозь вой бури прорвался голос подъехавшего Хальвдана:

– Хорошего лагеря так не разобьёшь. Но остановиться надо, иначе нас заметёт прямо на этой дороге.

– Ты ж сказал, что больше бури не будет, – гаркнул Бажан.

– Я сказал, что вторая буря прошла. Но то, что не будет третьей, такого не обещал. Разбиваем лагерь!

Верег оглянулся на замершее позади войско, а затем поднял лицо к небу, что давно уже слилось с землей в одну слепую мешанину. Столь сильные бураны могут зверствовать сутками. Идти дальше невозможно, хочешь-не хочешь, а останавливаться надо. До заката ещё далеко, но вокруг всё равно темно, словно ночью.

– Надо уйти глубже в лес, – Драгомир наклонился к Бажану. – Между деревьев не так метёт. Уходим с дороги на восток. Ветер будет в спину. Попытаемся переждать метель. Отдайте приказы сотникам: через двести саженей останавливаемся. Пусть кмети разбивают лагерь. И лошадей пусть берегут.

Бажан кивнул, Хальвдан же только сильнее запахнулся в плащ, что за его спиной упрямо пытался развернуться парусом. Воеводы вернулись к головному отряду, и после их распоряжения войско двинулось вправо от дороги. Дело шло медленно. Сотники постоянно носились туда-сюда, стараясь уследить, чтобы ослепшие во мгле мужики не ушли в другую сторону. Только к сумеркам, разровняв сугробы сотнями ног да подтащив сани, за которыми можно было бы укрыться, все расположились между деревьев. Лишь ночная тьма начала опускаться на землю, разглядеть хоть что-либо стало совершенно невозможно.

Драгомир наконец убедившись, что больших бед в суете не случилось, спешился и едва не по колено провалился в снег. Хорошо, что за три луны так и не намело глубоких сугробов. Иначе пришлось бы располагаться прямо на дороге.

Метель не утихала ни на миг и яростно рвала из рук кметей промасленную ткань палаток при попытке их расставить. Но никто из воинов не бросил казалось бы бесполезное занятие. Вопреки непогоде палатки стали вырастать тут и там, правда, чуть медленнее, чем обычно. Зажглись первые костры, разведённые из нарубленного сухостоя и нижних веток елей. Кмети и отроки вовсю рыли в снегу ямы до самой земли – так огонь легче сберечь, да и греть он будет лучше.

Лешко захлопотал, руководя другими отроками, которые силились расставить шатёр Драгомира, но, заметив это, он запретил им тратить время и силы. Ещё чего доброго подхватит их ветром да унесёт. В такую бурю за благо сойдёт и обычная палатка. Лешко поворчал, но настаивать не решился – и так умаялись.

Конные, щурясь от ветра, не забыли про своих лошадей. Увели их под ненадёжное, но всё же хоть какое-то укрытие облезлых кустов, накрыли попонами.

Успело окончательно стемнеть, прежде чем порядком замёрзшие и вымокшие под снегопадом кмети смогли собраться у разрезавших ночную мглу огней. Кто-то даже затеял готовку похлёбки, но та на холоде остывала быстрее, чем её успеешь донести до рта. Но хоть чем-то подкрепиться. Кому-то помогли запрятанные в заплечных мешках вяленая говядина и хлеб. Только сил от такой снеди хватит ненадолго.

Скоро воины начали укладываться спать, оставляя дозорных для поддержания огня. Драгомир, как и все, сидел в сооруженной для него с воеводами палатке. Для каждого шатёр ставить – топить замаешься. С одного бока его подпёр Хальвдан, с другого – Бажан настолько закутанный в плащ, что его лица не было видно.

– Меня даже любопытство берёт, надолго мы так застрянем? – пробурчал верег.

Драгомир не сразу понял, что обращаются к нему. Лишь когда Хальвдан толкнул его в плечо, встрепенулся. Но, будто вовсе не ожидая ответа, воевода пошарил в своей солидной дорожной сумке и достал оттуда кожаную баклажку. Немного повозился, выдёргивая пробку, понюхал и, удовлетворённо ухмыльнувшись, отпил. Не иначе прихватил из замка вино – им сейчас хорошо согреваться. Хотя больше для этого подошёл бы добрый мёд.

Но мёда не было, поэтому Драгомир с благодарным кивком принял из рук Хальвдана баклажку и тоже отхлебнул. Сначала вино обдало горло прохладой, но тут же разлилось внутри долгожданным теплом.

– Надеюсь, к утру снегопад закончится, – сказал он, выдохнув в схваченный морозом воздух облачко пара.

Сказал – и сам не поверил. Когда беда повторяется сызнова, уже сложнее думать, что и на этот раз всё обойдётся. Но Драгомир не имел права поддаваться унынию. Он снова приложился к горлышку баклажки и протянул её Бажану. Тот глянул удивлённо, но отказываться не стал. Южный напиток мягко ласкал нутро, приятно растекался по телу немного жгучей волной. Драгомир откинул голову и упёрся затылком в перекладину саней.

– Хорошо же мы сейчас смотримся. Ты глянь. Грозное войско, – ядовито заметил Хальвдан, озираясь. – Вельды, небось, преспокойно сидят в своем лагере, пьют какую-нибудь брагу, жгут твой лес в кострах. А мы, как последние остолопы, мотаемся за ними.

– Если хотим от них избавиться – будем мотаться, сколько надо. Да и к тому же… скоро всё наладится.

Лишь бы никто не отморозил себе чего. Хоть подмораживало не столь уж сильно, но такая погода всё одно опасна. Промозглый ветер пробирался и под полог, упрямо выцарапывал из-под одежды тепло. Крупица за крупицей. Съеденная ранее говядина, как и вино, уже перестала греть тело изнутри. И голова осталась ясной. Драгомир вдруг вспомнил про Младу. Кто знает, где она?

– Лешко, – позвал он отрока, который в окружении товарищей сидел напротив, по другую сторону потухшего костра. Они походили теперь на взъерошенных воробьёв, жались друг к другу, стараясь сохранить тепло.

– Да, княже, – тут же вскинулся мальчишка.

– Вот, возьми, – Драгомир сбросил с плеч овчинный тулуп, накинутый прямо поверх корзна. – Надень и пойди сыщи в Левом полку Младу. Просто узнай, как она. Доложишь мне.

Отрок кивнул, кутаясь в огромный для него тулуп по самые уши. Высоко поднимая ноги, он пошёл через сугробы, заглядывая в палатки и окликая воительницу.

– Зачем парня погнал? – косясь на Драгомира, проворчал Бажан. – Потонет в снегу.

– Не потонет. А Млада – девица, ей сложнее, чем другим. К тому же за вельдом приставлена надзирать. Как бы он в этой суматохе не подевался куда.

Верег хитро прищурился, посматривая на него.

– Не слишком ли близко ты девицу к себе подпустил? Чую, не в тревоге за вельдчонка дело.

– Тебе почём знать? – бросил Драгомир. – Ты о других не сильно-то заботишься.

Хальвдан вдруг помрачнел и запрокинул голову, выцеживая из баклажки в рот остатки вина.

– И правда, – выдохнул он после. – Почём мне знать…

Драгомир внимательно оглядел его: показалось, этим верег хотел сказать что-то другое. Но, несмотря на видимую открытость, многое Хальвдан надёжно хранил внутри и не торопился обсуждать даже с другом. Помнится, когда с братом простился на Медвежьем утёсе, только коротко сообщил, что тот с ними не поплывёт – больше слова об этом от него не было слышно за все два лета. Что уж говорить об его истинном отношении к Младе. Верег то осыпал её нападками, то яростно вступался, как тогда, в испытании поединком. Судачили-то о том часто и щедро, а правда только одна – в голове Хальвдана. И её оттуда щипцами калёными не вынешь, если он того сам не захочет.

Лешко на удивление скоро вернулся. Его успело изрядно припорошить снегом, в борьбе с сугробами он запыхался и устал. Но бодро доложил, что Млада, мол, за вельдом приглядывает и не страдает от метели больше, чем остальные. Другого ответа от воительницы можно было и не ожидать.

Однако это Драгомира отчасти успокоило.

Ночь тянулась невыносимо долго. То и дело мёрзли руки даже в толстых рукавицах, застывали ноги – и приходилось вставать, чтобы размять их. Утром ветер немного ослабел, хоть снег сыпал так же густо. Несмотря на это, дружинники выбирались из палаток, чтобы занять себя хоть какими-то делами. Какое-никакое движение всё ж лучше, чем бестолковое сидение задом в сугробе. Кмети стряхивали с плеч снег, топтались на месте, разгоняя по телу кровь, некоторые пытались развести ещё костры. От саней отгребали снег и, наваливаясь по пять-десять человек, пытались вытолкать их из наносов. Иначе потом и вовсе их не откопать.

Драгомира злила эта задержка, и теперь его всё сильнее одолевали мысли о том, как добрались до деревни тривичей сотни из Елоги. Если непогода застала и их, то, возможно, придётся ждать вои ещё некоторое время. Похоже, управиться с делом в короткий срок не удастся. А зимой любое промедление грозит обернуться гораздо большими трудностями.

Однако непогода была не самой большой неприятностью, которая поджидала дружину. Вскоре выяснилось, что дорога через ЛК пропала. А ведь не так уж далеко она проехала от лагеря. То ли войско сбилось с пути, то ли её замело. Хотя казалось, какой бы ни был сильный снегопад, запорошить хорошо протоптанную тропу он не смог бы. Сторожевой отряд вернулся в полной растерянности. Они едва сумели отыскать путь обратно к войску – настолько быстро в пурге пропадали любые следы.