Одень свою семью в вельвет и коттон

Когда я вернулся из греческого лагеря, мама потребовала, чтобы я написал ее тете благодарственное письмо. Это была несложная просьба, но, как ни бился, я не мог сдвинуться с первого предложения. Мне хотелось убедить тетю Мони в том, что я был лучшим в семье, что я понимал переплаченный «кадиллак» и диету из бараньих ног, но как же начать? Я вспомнил маму, болтающую о птицах. По телефону можно было сдать назад или извиваться, чтобы соглашаться с мнением собеседника. Но в письме делать это гораздо труднее, как будто твои слова вытесаны на камне.

«Дорогая тетя Милдред» (зачеркнуто). «Самая дорогая тетя Милдред». Я написал, что в Греции было замечательно, потом стер, заявляя, что там было неплохо. Это, подумал я, выглядит как неблагодарность, и поэтому начал заново. «Греция древняя» было вроде ничего, пока я не осознал, что в возрасте восьмидесяти шести лет тетя не намного моложе Дельфийского храма. «Греция бедна, – писал я. – В Греции жарко». «В Греции интересно, но, вероятно, не так интересно, как в Швейцарии». После десятой попытки я сдался. Когда я вернулся в Рэйли, мама взяла один из моих сувениров – соляную скульптуру обнаженного дискобола – и отправила ее вместе с запиской, которую она заставила меня написать на кухонном столе: «Дорогая тетя Милдред. Огромное вам спасибо!» Эту благодарность вряд ли можно было назвать самой лучшей, но я сказал себе, что пошлю ей нормальное письмо на следующей неделе. На следующей неделе я снова отложил это на потом и откладывал, пока не стало слишком поздно.

Через пару месяцев после моего возвращения из Греции мама, ее сестра и их гомосексуальный кузен навестили тетю Мони в Гейт-Миллз. Я много слышал про этого кузена: мама отзывалась о нем хорошо, а папа – возмущенно. Он любил рассказывать следующую историю: «Наша компания поехала в Южную Каролину. Был я, твоя мама, Джойс и Дик, а также этот кузен, этот Филипп, точно. Итак, мы идем купаться в океан и…». На этом месте папа начинал смеяться. «Мы пошли плавать, а когда вернулись в гостиницу, Филипп постучал и попросил твою маму одолжить ему – что бы ты думал? – фен для сушки волос!» Вот и все. Конец рассказа. Филипп не засовывал прибор себе в задницу, а просто пользовался по назначению. Но все равно папе это казалось невероятным. «Представляешь, фен для волос! Уму непостижимо!»

Меня тянуло к Филиппу, который заведовал университетской библиотекой где-то на западе. «А он похож на тебя, – поговаривала мама. – Большой читатель. Любит книги». Я не был большим читателем, но сумел убедить маму в обратном. Когда меня спрашивали, что я делал после обеда, я никогда не говорил: «Да так…» или «Просто воображал, как бы моя комната смотрелась в алых тонах». Я сообщал, что читал все это время, и мама мне верила. Она никогда не спрашивала названия книги, никогда не интересовалась, где я эту книгу взял, просто говорила: «Молодец».

Филипп и тетя Мони часто виделись, так как жили в одной части страны. Вдвоем они проводили редкие каникулы, иногда в сопровождении друга Филиппа. Слово «друг» мама произносила по-особенному, но не в плохом смысле, а как нечто, имеющее, по меньшей мере, два значения. При этом второе значения было гораздо интереснее первого. «У них милый домик, – сказала мама. – Он на берегу озера, и они подумывают о лодочке».

«Я в этом не сомневаюсь, – сказал папа и снова пересказал историю про фен. – Представляете?! Мужчина, который хочет воспользоваться ее феном для сушки волос!»

Филипп и тетя Мони любили предметы роскоши: симфонии, оперы, прозрачные супы. Их отношения были такими, которые подходят бездетным, умудренным опытом взрослым. Они могли закончить предложение, не боясь получить выговор за поездку в Квик-Пик или лишиться надбавки на карманные расходы в следующем году. Гонения на мою маму за то, что у нее были дети, ставили меня в затруднительное положение. Поэтому я мечтал, чтобы у нее был только один я и чтобы мы жили не в Кливленде. Нам надо было втереться в доверие и быть под рукой, когда тетя Мони окажется на смертном одре, что могло, решил я, случиться в любой день. Тетя Джойс теперь летала в Огайо по три раза в год и звонила моей маме со сводками последних новостей. Она сообщала, что тете Мони стало совсем тяжело ходить, что Хэнк установил одно из этих приспособлений, которое поднимает и опускает инвалидную коляску вверх и вниз по лестнице, что Милдред стала (цитирую) «самое подходящее слово – параноиком».

Когда тетя Мони уже не могла справиться с бараниной, мама стала подумывать о том, чтобы ее проведать. Я решил, что она поедет со своей сестрой или гомиком Филиппом, но вместо этого она взяла с собой меня и Лизу. Мы поехали на три дня в середине октября. Шофер тети Мони встретил нас в аэропорту и вывел на улицу к «кадиллаку». «Я вас прошу, – сказала мама, когда он указал ей на заднее сиденье, я сижу впереди и это не подлежит обсуждению».

Хэнк хотел открыть ей дверцу, но мама не позволила: «И не надо этих глупостей типа „миссис Седарис“. Меня зовут Шерон, ясно?» Она была из тех, кто мог разговаривать не тем четким и вкрадчивым тоном, которого требовали обстоятельства, а вполне обычно, как всегда. Если бы ей поручили взять интервью у Чарльза Мэнсона, она бы вернулась со словами: «Никогда бы не подумала, что ему нравится бамбук». Ее поведение сводило с ума.

Покинув аэропорт, мы попали на огромный пустырь. Люди стояли на ржавых мостах, наблюдая за движением отвратительных поездов под ними. Черные облака поднимались из дымовых труб, а Хэнк описывал свой собственный метод жарки ветчины. Мне было интересно, каково это – работать у тети Мони, но мама никогда не затрагивала этой темы. «Ветчина, – сказала она. – Вот это уже по-нашему!»

Пейзаж мало-помалу смягчался, и к тому времени, как мы добрались до Гейт-Миллз, мир снова стал прекрасным. Дома из камня и цветного кирпича окружали замечательные деревья с толстыми стволами. Парочка в красных жакетах проехала верхом по центру улицы, и Хэнк замедлил ход, чтобы не напугать лошадей. Это, по его словам, было предместье, и я решил, что он подобрал не то слово. Предместье означало деревянные дома, улицы, названные в честь жен и любовниц основателя поселка: Лора Драйв, Кимберли-Серкл, тупик

Нэнси Энн. Где же лодки и кемперы, где почтовые ящики в форме пещер и сейфов?

«Остановись… здесь, – шептал я, когда машина проезжала мимо уменьшенного варианта Виндзорского замка, – остановись… здесь». Я боялся, что мы выедем за пределы этой роскоши и очутимся в обычном квартале, таком же, как наш собственный. Однако Хэнк продолжал ехать, и я забеспокоился, что тетя Мони – одна из тех богатых людей, что осознали свою вину перед обществом – про них часто пишут в газетах. Такие люди обычно становятся добровольцами в пожарных отрядах и стараются не привлекать к себе много внимания. Разговор о ветчине и колбасах уже потихонечку подбирался к шашлыку, когда «кадиллак» свернул в сторону бесспорно наилучшего дома из всех. Дома такого рода можно увидеть на обложках университетских каталогов: деканат, зал выдающихся выпускников. Плющ обвивал каменные стены, а витражи размером с игральные карты блестели на солнце. Богатство витало в воздухе, запах опавших листьев смешивался, как мне показалось, с запахом мирта. Тут не было ни живого лабиринта, ни фонтана размером с пруд, но лужайка была хорошо ухожена, и неподалеку стоял домик поменьше, который Хэнк назвал «служебным помещением». Хэнк достал из багажника наши сумки. Пока мы ждали, мимо дома проскакали всадники, приподнимая свои вельветовые шляпы в знак приветствия. «Вы слышите?» – спросила мама. Она плотно прижала свой воротник к горлу: «Разве вам не нравится стук копыт?»