- -
- 100%
- +
– Он застрелился ночью. И упал за борт, – рассказывал Трубецкой. – Видел один из матросов. Но к тому все шло. От бедняги Лопаткина ушла жена, он потерял все свое состояние, победы Красной армии подействовали на него угнетающе. Он уже давно стремился к суициду.
– Жаль беднягу, – горестно вздохнул Дубов.
– Я не жалею самоубийц, – холодно возразил полковник.
– Я тоже, – поддержал его Арнольд. – По-моему, они вырожденцы. Только вырожденец может добровольно стремиться к смерти.
– Это верно. Хотя и мне жаль бедного Лопаткина, – отозвался Самсонов.
– А мне не жаль, – сказал как отрезал Трубецкой. – Тоже мне, персидская княжна!
– При чем здесь княжна? – ерепенился Самсонов. – Персиянка же не сама себе пулю в лоб пустила – ее Стенька, выродок… Кстати, может, эти косоглазые сами Лопаткина за борт выбросили? Почему тот негодяй смеялся над его фамилией?
– Потому что окончание на «кин» у китайцев звучит неприлично, – пояснил Дубов, давно уже работавший здесь. – Они стараются все наши такие фамилии произносить иначе: вместо Пушкин – Пусицин, вместо Кошкин – Косицин, и так далее.
– Сволочи! – скрипнул зубами Самсонов. – Они у меня еще попляшут!
– Как тут обстановка? – поинтересовался Арнольд.
– Пока все спокойно, – ответил дипломат. – Консульству подняли плату за услуги, но пока выживаем неплохо.
– Радуйтесь, господа, скоро будет бал-маскарад! – сообщил Григорьев.
– Ого! Это хорошая новость! – Самсонов даже стряхнул с себя жалость по Лопаткину.
– Наверное, Арнольд, твой двоюродный дядя отмечает юбилей? – спросил полковник.
– Да, по всей видимости, – сказал Гроссе-младший. – Двадцать лет с тех пор, как Виктор Фёдорович был назначен генеральным консулом Российской империи в Шанхае.
– Российской империи… – печальным эхо отозвался Дубов.
– Не вздыхайте, Леонид Петрович! – сказал ему Трубецкой. – Лопаткин тоже начал с того, что все вздыхал: «Ах, Волга!.. Ах, Россия!..»
– А главное, господа, у нас теперь новый предводитель дворянства! – сообщил Григорьев.
– Кто же?
– Генерал Донской. Александр Васильевич.
– Да ну! Предводитель? Хотя этому паркетному генералу как раз и руководить дворянством. Арнольд! Опять твоя родня! – засмеялся полковник. – Ведь, если не ошибаюсь, Донской женат на твоей родной тетушке?
– Так точно! На тете Марго.
– Ну ты и обложился тут родственниками!
– А главное, господа, у них дочка – пальчики оближешь! – лукаво подмигнул куда-то в небеса Григорьев.
– Моя кузина. Елизавета Александровна, – живо откликнулся Арнольд и повернулся к полковнику: – Борис! Ты же у нас теперь вдовец. Давай женим тебя на ней? А что, приданое генерал даст богатое.
– Лиза, Лиза, Лизавета… Моя сладкая конфета… – промурлыкал в ответ Трубецкой.
* * *Тем временем в другом автомобиле, едущем в это утро по шанхайским улицам, тоже шел оживленный разговор.
– Мы разместимся на территории французской концессии, в общежитии женской гимназии Бовэнь, – оповещала приехавших Ван Хуэйу. – Там же будут проходить заседания съезда. Заранее приношу извинения: условия весьма простые, но, сами понимаете, денег у нас не много, а директор гимназии госпожа Хуан Шаолань, моя знакомая, согласилась за все про все взять лишь двадцать юаней.
– Не беспокойтесь, уважаемая Ван, – успокоил ее Мао Цзэдун. – Древние римляне говорили: «Удобствами разрушается достояние отечества».
– Госпожа Ван, ведь вы – жена Ли Дачжао, не так ли? – спросил Мин.
– Верно.
– Я очень уважаю вашего мужа. Я, как и он, убежденный конфуцианец.
– Мин наизусть знает всего Конфуция! За это все его прозвали Красным Конфуцием, – сообщил Ронг.
А Мао важно заявил:
– Пришло время китайцам жить не одним Конфуцием.
– А директор гимназии знает, кто мы такие на самом деле? – спросил Усатый.
– Нет. Поэтому прошу вас как можно более старательно изображать из себя профессоров и студентов, участников научной конференции, – строго объявила Ван.
* * *Во дворе российского консульства в Шанхае на изумрудном английском газоне лежал футбольный мяч. Женская ножка, обутая в белую туфельку на невысоком каблуке, сильно ударила по нему. Мяч полетел подобно выпущенному из пушки снаряду и весьма метко попал в спину Веры Михайловны Ландышевой, довольно молодой и весьма энергичной полноватой, но подвижной женщины.
– Ах ты демон! – возмутилась Вера Михайловна, подбежала к мячу и тоже ударила его.
Мяч направился в сторону клумбы с цветами и убежал в заросли пышных разноцветных гортензий. Девятнадцатилетняя Лиза Донская полезла в клумбу и прямо оттуда выбила мяч обратно на лужайку.
За этим уже наблюдала появившаяся мать девушки Маргарита Петровна, одних лет с воспитательницей, то бишь неполных сорока. Любуясь дочкой, она одновременно сердилась на нее:
– Осторожнее, Ли! Ты все цветы измяла! Такие превосходные гортензии. Как не стыдно!
Лиза, в отличие от большинства русских иммигрантов, охотно и, можно сказать, жадно шла навстречу всему китайскому и даже свое имя сократила до двух букв, требуя ото всех, чтобы ее так и называли – Ли.
– Ей можно! Она сама как цветочек! – сказала Вера Михайловна.
Красивое и величественное здание консульства Российской империи на улице Хуанпу, дом 20, при впадении реки Сучжоухэ в более широкую реку Хуанпуцзян, все еще было увенчано трехцветным знаменем Российской империи. В те минуты, пока на лужайке перед ним шел футбольный «матч», появился зеленый линкольн, остановился перед главным входом. Из автомобиля вышли дипломат Дубов, полковник Трубецкой, штабс-капитан Гроссе, подпоручики Самсонов и Григорьев. Им навстречу уже выдвигались генерал Александр Васильевич Донской и консул Виктор Фёдорович Гроссе, обоим по пятьдесят два года от роду. Оба словно из рассказа Чехова – генерал толстый, чуть ли не семипудовый, с окладистой густой бородой, а консул – высокий и тонкий, с пышными усами, подвинченными кверху.
Поздоровавшись со всеми прибывшими, коих он уже знал, генерал одышливо произнес:
– Позвольте вам представить: Виктор Фёдорович Гроссе, генеральный консул Российской империи в Шанхае.
– Здравствуйте, господа! – коротко поклонился консул.
Все пожали ему руку, а Арнольд сказал:
– Здравствуй, дядя. Если не ошибаюсь, вы с генералом Донским ровесники?
– Мы одногодки. И даже оба родились в мае, – ответил Гроссе, подкручивая ус.
– Отчего нам теперь и придется тут маяться! – засмеялся генерал, потряхивая пузом. – Позвольте, Виктор Фёдорович, представить вам полковника Трубецкого Бориса Николаевича. Отважнейший вояка, я не раз видел его в деле.
Разговаривая и знакомясь, встречающие и приехавшие неспешно двигались по двору консульства. Самсонов и Григорьев, откланявшись, поспешили удалиться от офицеров выше их по званию.
Трубецкой сообщал о невеселых новостях:
– Дела на Дальнем Востоке из рук вон плохи. Скоро сюда хлынут толпы наших соратников, разбитых Красной армией. Отсюда, из-за стен «недвижного Китая», как назвал его Пушкин, мы начнем новый освободительный поход.
– Вы полагаете?.. – спросил консул с большой неуверенностью в голосе.
– По крайней мере, хотелось бы так полагать, – услышав эту неуверенность, с иронией промолвил полковник. – Я…
В это мгновение футбол ударил ему прямо в грудь, отскочил и наглой жабой медленно заскакал в сторону. Тотчас пролетел ветерок в виде легкой и озорной девушки, подхватил мячик и понесся дальше, успев лишь выпалить:
– Пардон!
– Ли! Несносная девчонка! Как не стыдно! – воскликнула стройная и привлекательная генеральша, подходя к гостям. – Здравствуйте, господа!
– Позвольте представить: моя несравненная супруга Маргарита Петровна, – заговорил генерал. – Полковник Трубецкой. Ну а своего племянника ты сама знаешь.
– С приездом, Арнольд!
– А несносная девчонка – наша дочь Елизавета Александровна. Увы, пока еще во многом ребенок.
– Ах, это «увы» довольно скоро проходит, – засмеялась Маргарита Петровна. – Как сказал Конфуций, жизнь наша стекает быстро, как струи дождя по окну. Ли! Прекрати бить футбол! Подойди к господам офицерам!
– Ли? – удивился Трубецкой.
– Е-ли-завета. Придумала, что теперь ее надо звать на китайский манер – Ли. А нам всем и понравилось.
– Очень даже миленько – Ли. Ей подходит, – улыбнулся Арнольд.
– К тому же у меня одна из дочерей тоже Елизавета, так чтоб не путать, – добавил Виктор Фёдорович.
Девушка, наконец, подошла к компании с капризным видом ребенка, которого оторвали от игрушки.
– Здравствуйте, господа офицеры!
– Здравствуйте, очаровательная Ли! – промурлыкал Трубецкой тем же в точности тоном, как давеча на пароходе обращался к певице.
– Все-таки не смогли справиться с большевиками? – неожиданно очень по-взрослому спросила генеральская дочка. – А все потому, что государя свергли. Такого хорошего. Керенскому присягали.
Все с раскрытыми ртами замерли от подобной бестактности, простительной разве что лишь юному неразумному существу.
– Лиза!!! – отчаянно воскликнула Донская, пылая гневом.
Генерал и консул почему-то посмотрели на Трубецкого. Он на мгновение растерялся, но тотчас захохотал:
– Браво! Устами младенцев глаголет истина! Младенцев и ангелов. Хотя лично я Керенскому не присягал.
– Ли до сих пор влюблена в покойного Николая Александровича, – извиняющимся тоном заговорил Донской. – Ведь он был восприемник при ее крещении. Ступай, дочка, а то еще чего наговоришь, – отпустил девушку генерал, и та не заставила себя упрашивать остаться. Она радостно убежала, а Донской вздохнул: – Когда государь отрекся от престола, она три ночи напролет плакала.
– А когда его расстреляли, наверное, плакала неделю? – спросил Трубецкой, на что генеральша, не заметив иронии, тоже вздохнула:
– Почти. Почти неделю.
* * *В тот же вечер на сцене одного из шанхайских ночных клубов снова блистала несравненная певица Лули. Название этого клуба, расположенного вблизи порта, было почти списано с наименования парохода – «Ночная красавица».
Когда в помещение клуба вошел Ронг, Лули пела щемящую и томную песню о том, как соловьиха влюбилась в сокола, и сколько бы ни были прекрасны песни окружающих ее соловьев, она все смотрит и смотрит в небо, ожидая, когда же по нему снова пролетит ее возлюбленный. Лули пела в сопровождении такого же оркестра, как на пароходе, только теперь добавился скрипач. В зале было накурено, за столиками сидели разношерстные компании – британские офицеры, французские торговцы, китайские коммерсанты, менее богатая публика тоже присутствовала. И всех их певице было противно видеть.
Но вдруг вечер озарился радостью – вошел ее долгожданный речной паренек. Он направился к столику на одного человека в углу, присел за этот столик, заказал что-то официанту. Посмотрел на Лули и слегка помахал ей рукой.
В эту их третью ночь певица решилась, наконец, узнать, кто он такой. Доселе она знала лишь, что его зовут Ронг Мяо и ему двадцать с небольшим.
– Я студент, – сказал он, лежа на спине и отдыхая после любовной бури. – Мы приехали сюда со своим преподавателем на лингвистическую конференцию.
– Значит, ты лингвист? И что же ты изучаешь?
– Лингвистику, – засмеялся Ронг. – Я пока еще только осваиваю азы этой науки, а в будущем решу, чему именно посвящу свои изыскания.
– Зато науку любви ты уже хорошо освоил, – сказала Лули, у которой давно не было такого хорошего любовника. – В каких университетах ты изучал ее?
– Самый лучший университет – жизнь, – хвастливо заявил Тигрёнок. – Но есть и хорошие книги. Например, «Искусство любви» древнего римского поэта Публия Овидия Назона. Кстати, она у меня с собой. Французский перевод. Ты ведь понимаешь по-французски?
– Да.
– Могу принести тебе.
– И почитаешь мне вслух?
– Если захочешь, почитаю.
– Ты славный малыш.
– Я не малыш, я уже большой, – игриво отозвался Ронг, изображая, как эти слова произнес бы мальчик лет пяти.
– Мы снова сегодня будем спать урывками? – засмеялась Лули.
– Что поделать, придется. Нам так много задали домашних заданий! По науке любви. Их надо выполнить.
– Мне нравится твой острый ум, малыш. Ну что ж, приступим к домашним заданиям?
* * *Над входом в здание общежития женской гимназии Бовэнь утром 23 июля красовалась вывеска, написанная на длинном куске простой материи: «Всекитайская лингвистическая конференция». Перед зданием важно прогуливались Мин Ли и Го Лиан, следя за тем, чтобы все было в порядке.
А тем временем в небольшом общем зале этого женского общежития, поставив стулья кружком, рассаживались участники «лингвистической конференции», прибывшие в Шанхай из разных концов Китая. Из Пекина – Чжан Готао и Лю Жэньцзин по прозвищу Книжный Червь, из Чанша – поэт Мао Цзэдун и Усатый Хэ Шухэн, из Ухани – Дун Биу и Чэнь Таньцю, из Гуанчжоу – Чэнь Гунбо, из Цзинани – Ван Цзиньмэй и Дэн Эньмин, от Шанхая тоже двое представителей – Ли Дачжао и Ли Ханьцзюнь, а один – Чжоу Фохай – приехал из Токио.
Эти двенадцать человек являлись делегатами и имели решающие голоса. Кроме них приехали участники, имеющие совещательные голоса, – Бао Хуэйсен из Гуанчжоу и два иностранных гостя, представители Коминтерна – Хендрикус Сневлит, более известный в Китае под псевдонимом Маринг, и Владимир Абрамович Нейман, носивший псевдоним Никольский; при них два переводчика: один, Чжан Тайлэй, переводил Сневлиту на немецкий, другой, молодой журналист Цюй Цюбо, Никольскому – на русский. Из собравшихся здесь молодых людей только Ли Дачжао, Хэ Шухэну и Сневлиту-Марингу было за тридцать. Остальные – совсем еще юноши от девятнадцати до тридцати. Все достали тетрадки и ручки, чтобы записывать происходящее.
В наступившей тишине первым взял слово Мао Цзэдун:
– Итак, нас здесь двенадцать делегатов съезда. По двое от Пекина, Шанхая, Чанша, Ухани, Цзинани и по одному от Токио и Гуанчжоу. В качестве присутствующих – спецпредставитель от Чэнь Дусю – Бао Хуэйсен, наблюдатель от Коминтерна Сневлит и наблюдатель от Дальневосточного секретариата Коминтерна Никольский. Учитывая конспирацию, предлагаю сразу перейти к делу. Наша цель – создание Гунчаньдана – Коммунистической партии Китая!
Го и Мин, прогуливающиеся у входа в здание, имели задание следить за конспирацией. В случае появления подозрительных личностей, они должны были немедленно сообщить об этом внутрь, чтобы там принялись обсуждать вопросы лингвистики.
– Наш парижский Тигрёночек так до сих пор и не появился! – сказал Го с усмешкой.
– Опять у своей певички, – ответил Мин.
– Какой еще?
– Певица Лули. Поет то на пароходе «Речная красавица», то в ночном клубе «Ночная красавица».
– А, так я ее знаю. Бывал на ее выступлениях. Очень красивая. И поет очень красиво. Но постой… она же лет на пятнадцать его старше.
– Если не больше. Но разве это помеха для любви? Она действительно красива и поет волшебно.
– Но разве Мяо Ронг сюда для этого приехал?
– Получается, для этого. Конфуций сказал: «Я еще не встречал человека, который любил бы добродетель так же сильно, как любят женскую красоту».
В зале продолжалась «лингвистическая конференция». Снова выступал Мао Цзэдун:
– Предлагаю выбрать председателем съезда представителя пекинской делегации Чжан Готао, а секретарем – представителя от Токио Чжоу Фохая.
– Обоим по двадцать с небольшим, – возразил Ли Дачжао. – У нас есть делегаты постарше – Дун Биу, Хэ Шухэн… Конфуций учит всегда отдавать предпочтение старшим.
Шанхаец Ли Дачжао считался в зарождавшемся китайском коммунистическом движении одним из бесспорных лидеров, и к его мнению принято было прислушиваться, но тут вдруг второй делегат от Шанхая, молодой богач Ли Ханьцзюнь, дерзко возразил ему:
– Мы с порога отметаем устаревшие догмы Конфуция! Да и ты, Ли Дачжао, насколько мне помнится, в своих статьях развенчиваешь Конфуция как философа тирании.
Ли Ханьцзюня поддержал Чэнь Таньцю:
– Слушаясь его заветов, Китай соблюдал покорность и попал в зависимость от иностранцев.
Неожиданно на сторону молодых встал Усатый:
– И вправду, наша молодежь сейчас очень хороша!
– Кто за выдвинутые мной кандидатуры? – громко спросил Мао.
Все подняли руки. Кроме Ли Дачжао.
– Почти единогласно, – обрадованно произнес Мао.
– Предлагаю избрать не одного, а двух секретарей, – продолжил развивать успех Усатый Хэ. – И вторым – Мао Цзэдуна. Кто – за?
Снова все подняли руки. Кроме Ли Дачжао. Но, посмотрев на всех, он тоже на сей раз позволил своей руке устремиться вверх. И потом стал смущенно накручивать усы, которые у него были еще пышнее, чем у Хэ Шухэна.
– Мао так Мао. Кстати, очень хороший поэт, – бормотал он.
Перед входом в здание Го и Мин продолжали неспешно беседовать:
– Как думаешь, Конфуций: чья линия сегодня одолеет? Мао Цзэдуна или Ли Дачжао?
– Я за Ли Дачжао. Он конфуцианец. И он – сторонник Ленина, – без тени сомнений откликнулся Мин Ли.
– А я за Мао Цзэдуна. Он – сторонник Китая! – с вызовом возразил Го Лиан.
В зале продолжали решаться отнюдь не лингвистические дела. Теперь все сидели на стульях, а Чжан, Чжоу и Мао – отдельно за столом. Чжан руководил съездом, а Мао и Чжоу записывали.
– Переходим к первому и главному вопросу, – взволнованным голосом произнес Чжан и важным взором обвел всех собравшихся. Наступила благоговейная тишина. – Кто за то, чтобы сегодня и сейчас мы провозгласили создание Гунчаньдана – единой Коммунистической партии Китая?
Все делегаты подняли руки.
– Единогласно! – воскликнул Мао.
– Поздравляю! – выдохнул Чжан. – С этого момента начинается история нашей партии!
Все в зале дружно захлопали в ладоши.
Тем временем перед зданием женского общежития наконец-то появился заспанный и взъерошенный Ронг, который не был делегатом, а таким же, как Го Лиан и Мин Ли, одним из рядовых организаторов Первого съезда Компартии Китая.
– А вот и наш Тигрёночек! – засмеялся Го. – Как спалось в объятьях влажного жасмина?
– Не сыро? – съязвил Конфуций.
– Песенками не замучила?
– Напрасно веселитесь, – сердито ответил Ронг. – Я не зря припозднился. Мне удалось подслушать разговор двух шпиков. Наша научная конференция кажется им подозрительной. Кстати, вон и они.
Ронг кивнул в сторону улицы, на которой появились два шпика. Они остановились, стали прикуривать. С подозрением посмотрели на здание общежития.
– Надо сообщить об этом, – сказал Мин.
Он помчался внутрь здания, вбежал в общий зал и сделал знак Мао Цзэдуну – ударил ребром правой ладони свою левую руку, как бы перерубая ее.
Увидев сигнал, Мао немедленно воззвал:
– Предлагаю вернуться к обсуждению лингвистических вопросов. У нас есть докладчик – Лю Жэньцзин. Пожалуйста, Лю.
И Книжный Червь неспешно принялся читать заготовленную заранее статью из малотиражного журнальчика «Родной иероглиф».
* * *Солнце клонилось к закату, озаряя розовыми и оранжевыми красками сказочно красивые виды окрестностей горы Шэ. По реке в широкой лодке, любуясь закатом, плыли Мао, Хэ, Сневлит и Никольский, Мин налегал на весла, а Ронг переводил гостям с китайского на французский.
– Скажи, что все в порядке, – сказал Мао. – К счастью, среди делегатов есть один богач. Ли Ханьцзюнь, делегат от шанхайской организации. Он приходится младшим братом Лю Шучэну, одному из богатейших людей в Шанхае. И сам очень богат. В прошлом году Ли Ханьцзюнь построил новый особняк в Хуанпи Нан Лу. Это неподалеку от гимназии, в которой мы провели первое заседание. Ли Ханьцзюнь любезно предложил съезду переместиться туда. В его владения никакие шпики не сунутся.
Ронг перевел сказанное Мао, а Сневлит перевел Никольскому на немецкий, сильно укоротив информацию:
– Съезд перемещается в более надежное место, в какой-то богатый особняк.
– Ну и прекрасно! – отозвался гость из Советской России, встал, расправил плечи, любуясь красотами горы Шэ. Произнес по-русски: – Красота-то какая!
Мао и Хэ, отвернувшись от Сневлита и Никольского, смотрели на гору Шэ.
– Вот проныра этот Ли Ханьцзюнь! – усмехнулся Усатый. – Представитель богатой буржуазии в коммунистическом движении.
– Зато дом у него куда более надежный, чем выискала жена Ли Дачжао, – произнес Мао. – Не могла сразу обратиться к Ли Ханьцзюню!
Ронг, которому больше не надо было переводить, лег боком на край лодки, смотрел в воду, опустил в нее руку, наблюдал, как струи воды обтекают его кисть, и в голове его звучал голос поющей Лули.
– Струи любви… – произнес влюбленный юноша мечтательно.
– Что, дружок, уже скучаешь по своей певичке? – отдыхая от весел, спросил Конфуций.
– Нет. Не по ней. По той, кого еще не встретил, – вдруг неожиданно даже для самого себя признался Тигрёнок.
– «Скучаю по той, кого еще не встретил». Красиво сказано, Мяо Ронг! – похвалил поэт и стал снова задумчиво смотреть на гору Шэ. – Как пленителен наш Китай на закате! Гора Шэ… Изящная, словно молодая красавица…
Усатый хотел было попросить друга, чтобы тот прочел какое-нибудь из своих стихотворений, но Мао сам стал читать в своей певучей манере:
Горы!Их вершины вонзились в небесные синие взоры.Небо падало вниз,Но его – вершин поддержали опоры.– Он поет? – спросил Сневлит по-французски.
– Он читает стихи. Мао Цзэдун – превосходный поэт, – сказал Ронг.
– Поэзия и революция – сестры, – заметил Сневлит.
– Что он сказал? – спросил Хэ.
– Что поэзия и революция – сестры, – перевел Тигрёнок с французского на китайский.
– Нет, – возразил Мао. – Революция и есть поэзия.
* * *В тот же вечер Гроссе и Донской решили устроить Арнольду и Трубецкому китайский вечер в ресторане на берегу пруда, примыкающего к территории консульства. Официант подавал весь джентльменский набор китайских блюд, и на столике для ознакомления даже появился графинчик с китайской водкой. Остальные напитки были традиционно-европейские и русские.
– Тут даже вечер не приносит прохладу! – сказал Арнольд, пробуя китайскую.
– Ни в коем случае не злоупотребляйте местной водкой, – предостерег его генерал. – У нас и у китайцев разный подход к крепким напиткам. Мы пьем, чтобы разгореться, чтобы встать перпендикулярно к жизни. «У бездны страшной на краю…», как сказал Пушкин.
– А китайцы? – спросил полковник.
– Китайцы пьют, чтобы расслабиться после трудового дня, ни о чем не думать, – продолжал свою лекцию Донской. – Поэтому на русский мозг китайская водка действует угнетающе, подавляюще. От нее хочется спать, исчезнуть, не быть. Победитель станет философствовать о том, зачем ему эта победа. Проигравший впадет в еще большее уныние. Влюбленный заметит в предмете своей любви недостатки, а тот, кто не способен влюбляться, сделается еще большим циником.
– Пожалуй, я перейду на более привычный коньяк, – засмеялся Трубецкой.
– Выпьем, господа, за то, чтобы не помнить о России! – произнес Гроссе-младший.
– Да уж, давайте пускать корни тут, в Китае, – поддержал племянника Гроссе-старший.
– Попали мы с вами, полковник, в лапы к немцам! – прорычал генерал.
Все стали чокаться, опрокинули в себя кто коньяк, кто русскую, кто вино, обратились к закускам.
– Вот у них и пельмени… – продолжал экскурсию Донской. – Сотни разновидностей. Кроме тех, что нам привычны.
– Заказывайте вашему повару, и он будет готовить на ваш вкус, – посоветовал консул.
– А что, Борис, приглянулась вам моя дочка? – изрядно закусив десятком пельменей, спросил генерал.
– А вы заметили?
– Еще бы мне, отцу, да не заметить!
– Прекрасная девушка. И главное, в ней есть нечто совсем необычное. Искра!
– Уж не высекла ли та искра в вас пламя? Помните, как там поется: «И в душе моей, хладной, остылой, разгорелося сердце огнем»?
– Может быть, может быть… – неожиданно по-французски произнес в задумчивости Трубецкой довольно артистично.
– Пора уже по-китайски говорить, – заметил ему генерал. – Виктор Фёдорович, как будет по-китайски «может быть»?
– Кененг ши, – отозвался Гроссе.
– Так вот, Борис, – кененг ши, довольно вам нести печальный образ вдовца! Нет иного лекарства от любви, как новая любовь.
Трубецкой в ответ улыбнулся грустной улыбкой и поднял рюмку:
– Кененг ши.
* * *В «Ночной красавице» Лули снова пела в ожидании появления Ронга. С тревогой поглядывала она в тот угол, где стоял столик на одного, но столик по-прежнему оставался пуст.
Ронг так и не придет к ней сегодня. Наплававшись на лодке, его компания заночует на берегу реки в крошечной гостинице у однорукого Лао Бао, будет есть его пельмени восьми сортов, пить китайскую водку, чтобы поскорее уснуть и завтра пораньше проснуться.
Грустная Лули ляжет в свою кровать одна и будет ворочаться и сгорать от жажды по ласкам славного паренька Ронга, сходить с ума от того, что его нет рядом. И заплачет горестно.