- -
- 100%
- +
Пальцами он мягко поддел кружевную ткань и спускал её вниз, медленно, будто разворачивая драгоценный свиток. И он опустился вместе с ней, сгибая колени, скользя ладонями по моим бёдрам в почтительном поклоне.
Я стояла перед ним — голая, уставшая, уязвимая, но почему-то уже не чувствуя себя потерянной. Его дыхание, тёплое и ровное, касалось моей кожи.
— Тасио… — мой голос сорвался на прерывистый шёпот. — Мне… хочется пить…
Он встрепенулся, словно ждал только этого, и чуть склонил голову, тёмные глаза сверкнули в мягком свете.
— Одну секунду, госпожа… — он отступил на шаг, и его движение было изящным и бесшумным. — Вино? Вода?
Я прикрыла веки, чувствуя, как капли влаги скатываются по шее.
— Воды… а затем… вина… — губы сами растянулись в ленивой улыбке.
Он вернулся с двумя бокалами — один с кристально чистой водой, другой — с вином цвета рубина. Я жадно приникла к стакану с водой, ощущая, как живительная прохлада растекается внутри, утоляя физическую жажду. Затем взяла бокал с вином. Первый глоток обжёг губы сладостью спелых ягод и глубокой, терпкой гармонией. Оно согревало, разливаясь по жилам мягким огнём, расслабляя мышцы, делая тело податливым, а мысли — лёгкими, как пар.
Я допила бокал до дна и зашла в воды купели, повинуясь внезапному порыву, потянулась, выгибая спину, раскинув руки по краю. Вода ласкала грудь, а прохладный воздух касался мокрой кожи, заставляя её покрываться мурашками. И тогда я посмотрела на него.
Тасио замер. Его взгляд, полный безмолвного обожания, скользнул по моей груди, задержался на каплях влаги, скатывающихся между грудей, на том, как кожа под его взглядом розовеет. Он сглотнул, и я увидела, как напряглись мышцы его шеи. Потом его глаза медленно поднялись к моим, и в них, сквозь почтительную преданность, проглянул настоящий, живой огонь желания.
Я улыбнулась. Не хищно, а скорее с ленивой благодарностью.
Он понял моё настроение без слов. Его одежда — пояс, рубаха — бесшумно упала на мягкий ковёр, обнажая тело. Он не был таким огромным, как братья ищейки, но в его формах была гармония танцора или воина — гладкая кожа, обтягивающая упругие мышцы, тонкая талия и широкие плечи. И он был прекрасен в своей готовности служить.
Тасио вошёл в воду, сел на ступеньку рядом и без слов взял мои ноги, уложив их себе на колени. Его пальцы начали движение — сначала лёгкое, едва касающееся, как перо, скользящее от пальчиков вверх, к лодыжкам, к икрам… Потом нажим стал сильнее, твёрже, разминая уставшие, зажатые мышцы. Я закрыла глаза с тихим стоном наслаждения, полностью погружаясь в ощущения.
Затем он мягко, но уверенно притянул меня к себе, развернув так, чтобы моя спина прижалась к его груди, а его руки обвили меня, словно защищая от всего мира.
— Расслабься… — его шёпот был горячим, томным. — И ни о чём не думай. Ни о чём.
Губы коснулись моей шеи. Не страстно и требовательно, а нежно, почти робко. И всё внутри дрогнуло, отозвавшись на эту бережную ласку.
— Тасио… — прошептала я, и мой голос дрожал, но теперь не от страха, а от нарастающего, сладкого напряжения.
Его руки — большие, тёплые — скользнули с моих бёдер на живот, лаская его плоскую поверхность плавными, гипнотическими кругами. Каждое прикосновение было посвящением, каждое движение — поклонением. Он не торопился, исследуя и пробуждая каждую клеточку моего тела, заставляя меня трепетать от его простых, но таких точных прикосновений.
Когда его ладони наконец обхватили мою грудь, наполненную тяжестью желания, мы оба вздохнули одновременно — он, чувствуя, как затвердевают соски под его пальцами, я — от этого сладкого, щемящего сжатия. Он обращался с моим телом как с величайшей драгоценностью, и это чувство было пьянящим.
— Я больше не могу… — вырвалось у меня, когда волны наслаждения стали накатывать всё ближе и неумолимее.
В ответ он лишь прижался губами к моему плечу, и его руки поползли вниз, на этот раз — решительно, но с той же пронзительной нежностью. Я задышала чаще, чувствуя, как всё внутри сжимается в ожидании. И когда его пальцы наконец нашли ту самую, сокровенную точку, я вскрикнула, запрокинув голову ему на плечо.
Он не останавливался, его движения были такими же неторопливыми и уверенными, как и всё, что он делал. Он вёл меня к пику медленно, позволяя ощущениям нарастать, следя за каждым вздохом, за каждой судорогой моего тела. И когда кульминация наконец настигла меня, это был не взрыв, а долгий, глубокий выдох, волна блаженства, которая смыла всю усталость, всю боль, все тревоги. Мир поплыл, затуманился и на мгновение перестал существовать, оставив только тепло воды, твёрдую опору его тела и сладкую пустоту в каждой клеточке.
Я обмякла в его объятиях, чувствуя, как он дрожит, сдерживая себя. Он просто держал меня, его дыхание было прерывистым, а губы прикасались к моим волосам в безмолвном утешении.
Спустя долгие мгновения я повернула к нему голову. Глаза его были полны нежности …
— Я так счастлив… что могу служить вам, госпожа, — его голос был хриплым от сдерживаемых эмоций. — Надеюсь, я смог дать вам хотя бы крупицу того покоя, который вы дарите мне.
Я не нашлась, что ответить. Вместо этого я подняла руку и коснулась его щеки. Этого жеста было достаточно.
Он помог мне выйти из воды, заботливо укутал в большое, мягкое полотно, согретое у камина, и его движения были полны такой бережной почтительности, что на глаза навернулись слёзы. Удовольствие закончилось, но его ласка оставалась — тихая, верная, исцеляющая. И в этой тишине, в аромате лаванды и его присутствии, я наконец почувствовала, что могу по-настоящему расслабиться..
Глава 5 Сбор трав
Первым ощущением после крепкого сна было нежное, ласковое прикосновение утреннего солнца на моих веках. Я медленно открыла глаза, и мир предстал окутанным в золотистую дымку. Лучи, пробиваясь сквозь полупрозрачные занавески, рисовали на стенах причудливые узоры, а в их свете кружились мириады пылинок, словно танцующие духи света. Воздух в спальне был напоен тишиной и покоем.
Повернув голову на подушке, я замерла, застигнутая врасплох приятной заботой. На прикроватном столике из темного дерева, ждал изящный завтрак: в маленькой чашке с позолотой по краю, дымился ароматный травяной напиток, а рядом лежал кусочек румяного ягодного пирога.
Я откинула одеяло, быстро позавтракала и переоделась в просторные штаны с рубашкой. На втором этаже меня встретил мягкий утренний свет, и взгляд сам скользнул по узору на двери. Моя была украшена тиарой из алых роз — художник потрудился на славу: шипы выглядели настолько живыми, что, казалось, могли поранить. Соседняя дверь, с серебристыми крылышками фей, мерцала в полумраке, словно те только что вспорхнули и исчезли.
Я подошла к перилам и оперлась о них. Внизу кипела жизнь — звон бокалов, смех, приглушенные разговоры. Привычная, живая симфония моей таверны.
Алия, словно парила за стойкой, её руки двигались с грацией и точностью — она не просто наливала напитки, она творила ритуал. Её пружинистые локоны покачивались в такт движениям, а голос, мелодичный и звонкий, вплетался в общий гул. Группа эльфов, расположившаяся рядом, заслушавшись её рассказом, смеялась — их утонченные лица озарялись улыбками, а длинные уши подрагивали.
В центре зала, за массивными дубовыми столами, царило свое братство. Кто-то оживленно спорил, жестикулируя, другие же, склонившись друг к другу, вели таинственные беседы — их тени причудливо изгибались на стенах. Девушки, из мира людей, в легких, полупрозрачных платьях скользили между столиками, а их смех звенел, как хрустальные колокольчики, очищая воздух от тяжелых мыслей.
Особое очарование исходило от уединенных уголков, скрытых за полупрозрачными завесами. Там, в мягком свете магических шаров, рождалась атмосфера интимности и тайны.
Я подняла глаза к потолку, где висела главная гордость «Перекрестка судеб» — огромный светильник из кованого железа и цветного стекла. Каждый его элемент был выполнен в виде распустившегося цветка, внутри которого мерцали тёплые огоньки, словно пойманные светлячки. От центра расходились живые побеги плюща, образуя зелёный водопад, который струился по деревянным балкам, наполняя зал дыханием природы.
Терпкий дымок от камина смешивался с аппетитным запахом жареного мяса, свежеиспечённого хлеба и чем-то пряным, возбуждающим аппетит. Где-то пахло мёдом и корицей, а где-то — дорогими маслами и выделанной кожей.
Я глубоко вдохнула эту ароматную смесь, чувствуя, как волна гордости и глубокого удовлетворения разливается по всему моему существу. Это было моё место. Моё творение. Живое, дышащее, полное историй и скрытых эмоций. Каждый уголок здесь хранил свою тайну, каждый гость — свою неповторимую историю.
— Хозяйка! Вы проснуться!
Звонкий голос, отвлёк меня от созерцания. На верхней ступени стояла Леама. Её глаза, блестели от нетерпения. Она нервно перебирала складки простого холщового платья, а в руках сжимала плетёную корзинку, уже наполовину заполненную сушёными стеблями, издававшими горьковатый, травяной аромат.
— Как я рада! Нам нужно готовить снадобье от беременности для ваших девочек, но нет нужных трав и цветов…
Я лениво потянулась, чувствуя, как остатки сна окончательно покидают моё тело.
— Леама, я как раз тебя искала, — улыбнулась я, подходя ближе и заглядывая в её корзинку. — Выспалась наконец-то прекрасно, и настроение соответствующее. Что это за снадобье? И как его готовить?
Она вздохнула с преувеличенной драматичностью, будто я задала глупый вопрос, и ткнула пальцем в мою сторону.
— Всё в вашей голове, хозяйка! Нужно вспоминать, лекарь Ворнан открыть вам проход в ваши знания, вы искать в голове или читать ваша книга. Там есть способы приготовить, но сначала идти собирать ингредиенты со мной в лес — цветы соборника и мох с Дерева Жизни.
Её глаза, обычно спокойные, сверкнули азартным огоньком, когда она добавила:
— Если вы поесть и отдохнуть… идти со мной. Вы всегда сами собирать травы. Я взять пустую корзинку и провожать вас.
Я не смогла сдержать смех. Леама всегда изъяснялась с такой непосредственностью, что её просьбы звучали как непреложные истины.
— Что ж, пошли. Может, по дороге в памяти что-то и прояснится.
Вернувшись в комнату, я надела одно из платьев — изумрудное, с длинными рукавами. Ткань была невероятно мягкой, её переливы напоминали игру света в лесной чаще. Поверх я накинула тёплый бордовый плащ, подбитый мягким мехом, и застегнула его на серебряную заколку в виде изящного папоротника.
Собрав волосы в высокий хвост, я бросила последний взгляд на своё отражение. В зеркале смотрела на меня женщина с решительными глазами и с огоньком интереса внутри. Я была готова.
Леама поджидала меня у лестницы, нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу.
— Вы как всегда медленно собираться! — буркнула она, но в глубине её глаз плясали весёлые искорки.
Я лишь усмехнулась в ответ и, проходя мимо стойки, помахала Алие. Та, ловко управляясь с тяжелыми кувшинами эля, всё же ухитрилась крикнуть мне вслед:
— Не забудь, у нас ужин!
— Непременно! — откликнулась я, уже выходя на улицу.
Пройдя порог таверны, я остановилась, позволив лёгким наполниться свежим воздухом — влажным, с едва уловимыми нотами хвои и прелой листвы, обещающими скорый дождь.
— Не зря я так утеплилась… — пробормотала я себе под нос, поправляя плащ и чувствуя, как мягкие туфли бесшумно вязнут в сырой, податливой земле.
Леама уже семенила вперёд по тропинке, её маленькие, но ловкие ножки легко переступали через переплетённые корни деревьев. А корзинка покачивалась на её согнутой руке в такт шагам, будто живое, нетерпеливое существо, жаждущее скорее наполниться дарами леса.
Тропинка, по которой мы шли, была скорее намёком, приглашением, нежели настоящей дорогой. Она вилась прихотливыми петлями между древних деревьев, такая узкая, что порой мне приходилось идти след в след за Леамой. Казалось, её протоптали не эльфы и не люди, а сами лесные существа — невидимые духи, чьи невесомые ступни лишь слегка касались мха.
Когда мы достигли настоящей кромки леса, я замерла, и дыхание перехватило отблагоговейного трепета. Деревья здесь были исполинами, чьи стволы уходили ввысь, теряясь где-то в заоблачной вышине, в гуще крон, пропускавших лишь приглушённый, зелёный свет. Воздух был наполнен звуками многоголосого пения невидимых птиц, чьи трели переплетались в сложную, завораживающую мелодию. А между ветвей, в солнечных бликах, порхали крошечные существа — не то феи, не то духи. Их крылья, прозрачные и переливчатые, отливали радужным светом. Цепкие ручки, хватались за стебли, а чёрные, блестящие глазки-бусинки с любопытством провожали нас. Они перешёптывались на своём мелодичном языке, собирая нектар с диковинных цветов, и мгновенно исчезали в глубине листвы, стоило мне сделать неосторожный шаг ближе.
— Хозяйка, смотреть! — воскликнула Леама. Она ткнула пальцем вперёд, и я, последовав за её взглядом, не смогла сдержать тихого, восторженного возгласа.
Перед нами расстилалась поляна, но это было не просто открытое пространство. Это был живой, дышащий гобелен, вытканный руками самой природы. Целые ковры из цветов — алые, лиловые и золотистые, они распускались у нас под ногами с такой щедрой роскошью, что казалось: сама земля, позавидовав небу, решила воссоздать на себе звёздную россыпь.
Леама тут же присела на корточки, её пальцы с привычной ловкостью принялись срывать нужные стебли, движением точным и бережным.
— Хозяйка, я собрать цветы, а вы идти до края поляны, — проговорила она, не отрываясь от работы. — Там расти Деревья Жизни.
Она подняла руку и указала вдаль, где меж обычных стволов белели призрачные силуэты.
— Они высокие, с белыми листьями. Вам искать на них мох — он жёлтый, как самое жаркое солнце. Собрать не меньше трёх горстей и идти ко мне.
Закончив фразу, она сморщила свой маленький нос, и её лицо внезапно стало серьёзным.
— В глубь леса дальше не идти, — предупредила она, и в её глазах мелькнула тень. — Там могут быть тёмные духи леса. Они убивать.
Я замерла на месте, и по спине пробежал неприятный холодок. Вот обрадовала… — пронеслось у меня в голове, пока я смотрела на безмятежную, сияющую поляну. Я то рассчитывала на спокойную прогулку, а не на столкновение с убийственными духами. Но, судя по уверенности Леамы, для обитательницы этого мира подобные опасности были привычной, хоть и нежелательной, частью бытия.
— Хорошо, я тогда пошла… — ответила я, стараясь, чтобы мой голос звучал твёрже, чем я чувствовала себя на самом деле.
Я побрела по цветущему ковру, чувствуя, как высокая, упругая трава ласково цепляется за подол моего платья, словно пытаясь удержать, не пустить навстречу возможной опасности. И вот, обогнув огромный, поросший лишайником валун, я увидела их.
Деревья Жизни. Их стволы были настолько широкими, что я, кажется, не смогла бы обхватить их даже вдвоем с Леамой. Белоснежная кора была испещрена причудливыми бледно-жёлтыми прожилками, и от них исходило ощущение безмятежной, древней силы, от которой замирало сердце.
Но мха, того самого, солнечно-жёлтого, на их стволах не было.
— Наверное, нужно пройти чуть дальше… — пробормотала я себе под нос, и в голосе прозвучала нотка разочарования, смешанная с нарастающим беспокойством.
Сжав плащ в ладонях, я сделала несколько шагов вглубь чащи, внимательно осматривая каждое дерево. Тень сгущалась, воздух становился прохладнее, и тишина здесь была уже не умиротворяющей, а настороженной, полной незримого присутствия.
И вот оно — впереди, на одном из самых больших стволов, яркое, неумолимо-жёлтое пятно.
— Наконец-то! — вырвался у меня облегчённый вздох, и сердце забилось в груди не только от радости находки, но и от желания поскорее выполнить задание и вернуться к Леаме, к свету, к безопасности.
Я ускорила шаг, уже мысленно представляя, как вернусь к ней с полными руками драгоценного мха, как мир перевернулся в одно мгновение. Не успев сделать и шага к заветному мху, я ощутила сокрушительный удар , отбросивший меня к ближайшему дереву, словно я была всего лишь тряпичной куклой. Воздух с громким хлопком вырвался из легких. Спина ударилась о шершавую кору, и острая, жгучая боль пронзила все мое тело, заставив звезды заплясать перед глазами.
— А-а-ах! — с губ сорвался хриплый, беззвучный стон.
— Вот ты где, ведьма...
Его голос прозвучал прямо у моего уха — низкий, хриплый, насквозь пропитанный такой лютой ненавистью, что по коже побежали мурашки. Я инстинктивно рванулась, резко раскрыв глаза, и в тот же миг грубая, покрытая шрамами ладонь с железной хваткой впилась мне в горло, пригвоздив к дереву.
— Дорок... — удалось мне прохрипеть, чувствуя, как его пальцы сжимаются, безжалостно перекрывая дыхание.
Кровь яростно стучала в висках, лицо пылало от прилива крови и унижения, а в глазах, помимо черных искр, уже мелькали отблески животного страха. Я беспомощно царапала его руку ногтями, и он слегка ослабил хватку.
— Что тебе нужно... — выдавила я, каждый слог давался с невероятным трудом. — Отпусти... я не могу дышать...
Его лицо исказилось в уродливом оскале, обнажая идеальные ровные зубы.
— А тебе и не нужно дышать, — прошипел он, сквозь зубы. — Без тебя этот мир станет намного чище и приятнее.
Он пригнулся еще ближе, его горячее дыхание обожгло мою кожу. Он глубоко, с откровенным сладострастием, вдохнул запах моего страха, как зверь, чуящий свою беззащитную добычу.
— Грязь этого мира...
Резким, почти небрежным движением он отшвырнул меня от дерева. Я споткнулась о корни, потеряла равновесие и тяжело опустилась на колени. Схватилась за горло, пытаясь поймать воздух и прогнать жгучую, унизительную боль.
—Что ты делаешь в лесу? Отвечай! — его голос прозвучал уже спокойнее.
Дорок потирал ладони, будто стараясь стереть с кожи малейший след моего прикосновения, и в этом жесте было столько брезгливости, что мне стало физически плохо. Его лицо все еще нервно подергивалось.
Собрав всю свою волю, я поднялась на ноги, чувствуя, как из самой глубины души, из-под пластов страха, поднимается волна яростного, праведного гнева.
— Я не обязана перед тобой отчитываться! — бросила я, сжимая кулаки так, что ногти впились в ладони. — Ты чуть не задушил меня, больной ублюдок!
Он рванулся ко мне с молниеносной скоростью, и прежде чем я успела среагировать, его пальцы впились в мои плечи, на этот раз с такой силой, что кости затрещали. Боль, острая и пронзительная, заставила меня вздрогнуть, но я не отступила, встретив его взгляд.
— Ты не смеешь называть меня ублюдком! — процедил он сквозь зубы, еле сдерживаясь.
— А ты не смеешь душить меня! — крикнула я, с силой вырываясь из его хватки и делая шаг назад, чтобы перевести дух. — Посмотри вокруг! — развела я руками, указывая на мирную, сияющую поляну. — Я пришла собрать мох для снадобья! И всего-то! А ты подкрался ко мне, как вор, и чуть не убил! Ты вообще в своем уме?!
—Ты этого заслуживаешь! — его ноздри раздулись, а мощная грудь ходила ходуном от неконтролируемой ярости. — Ты мерзкая ведьма, которая торгует людьми, одурманивает других и попирает законы о перемещении между мирами! — прорычал он, и каждое его слово било по мне почти с физической силой, от которой я невольно отпрянула.
Испуг на мгновение затмил гнев. Я поняла, что не выстою в этой схватке. Нужно было успокоить его, найти хоть какую-то точку соприкосновения.
— Я не знаю, что сделала именно тебе... — начала я, заставляя свой голос звучать тише, осторожнее, пытаясь достучаться до крупицы разума в его безумных глазах. — Но люди в моей таверне счастливы. Они находят там утешение и отдых. И ни в какие миры я больше не хожу. Клянусь. Я просто живу... и даже пытаюсь помогать другим.
—Ты лжешь... — его шепот был полон горькой, неизбывной уверенности.
Дорок шагнул ближе, сокращая и без того крошечную дистанцию между нами. Его тело излучало напряженное, почти звериное тепло. Еще шаг. Я почувствовала, как по спине пробежал холодок, но отступать было уже некуда. В его глазах, помимо ненависти, плясала какая-то иная, темная и знакомая искра, от которой сердце замерло, а затем забилось с новой, тревожной силой. Это была не только ярость. В ней была какая-то извращенная одержимость, граничащая с болезненным влечением, и от этого осознания стало еще страшнее.
Я закрыла глаза, подняв руки в слабой, почти инстинктивной попытке оградиться от надвигающейся бури. В ушах звенело, а сердце готово было выпрыгнуть из груди.
— Хозяйка! Вот вы где!
Внезапно звонкий, как хрустальный колокольчик, голос разрезал напряженную тишину.
Леама.
Я открыла глаза — и взглянула на неё с безмолвной мольбой, словно она была не просто помощницей, а единственным спасителем, для меня. Вся моя надежда, всё отчаяние читались в этом одном взгляде.
Маленькая ненки решительно топала по изумрудному мху, её крылышки нервно подрагивали, прижатые к спинке. А глаза, широко раскрытые, сверкали не детским любопытством, а глубокой, искренней тревогой.
— Дорок, старший из ищеек, что привести вас в лес? — она насупила свои тоненькие бровки, с силой скрестив руки на груди. — Что-то случится?
Дорок резко, почти механически, повернулся к ней. Его глаза, ещё секунду назад пылавшие ненавистью ко мне, теперь полыхали холодным, сдержанным гневом.
— Ничего. Не твоё дело! — прорычал он, и его голос, низкий и громовой, прокатился по поляне, заставляя содрогнуться каждый листок.
Но Леама не отступила. Она лишь фыркнула, с пренебрежением махнула рукой и стремительно подбежала ко мне, цепко хватая за рукав плаща.
— Хозяйка, вы найти мох? Берите скорее и идти домой, в таверна! — её голос звучал нарочито бодро и беззаботно, будто она намеренно игнорировала напряженную атмосферу, витавшую между нами. — Скоро пойти дождь!
— Как ты можешь ей служить?
Дорок резко шагнул вперёд, и его высокая, мощная тень накрыла нас обеих.
— Она ведь забрала твои крылья, да? — его голос стал язвительным. — Нравится быть на побегушках у этой…
Он не успел договорить, произнести то оскорбительное слово, что висело в воздухе.
Леама внезапно напряглась, и встала между нами, превратившись в крошечный, но невероятно яростный живой щит.
— Не оскорблять моя хозяйка! — её голос дрожал, но не от страха — от чистой, несдерживаемой ярости. — Вы не иметь права! Она не нарушать новые законы! Вы не трогать нас — мы брать мох и уходить!
В её словах, в её позе, во всём её хрупком существе не было и капли страха. Лишь упрямая, слепая, безрассудная преданность, которая в тот миг была прекраснее любого подвига.
Дорок замер. Его взгляд медленно скользнул с её разгневанного личика на моё искажённое ужасом лицо. В его глазах читалась не просто злость, а сложная смесь ненависти, презрения и какого-то странного, необъяснимого разочарования.
Тишина.
Абсолютная. Лишь шепот встревоженных листьев и далёкий, нарастающий рокот грома нарушали её.
Наконец, молча, с таким видом, будто мы обе не стоили больше и пылинки под его ногами, он резко развернулся и зашагал прочь, его плащ взметнулся за ним, как тёмное знамя.
Леама выдохнула — долго, с дрожью, и снова схватила мою руку, её пальцы были холодными и цепкими.
— Быстрее, хозяйка. Пока он не передумать.
Я схватила мох и пошла за ней, едва переставляя ноги — они дрожали и подкашивались, словно я прошла не пару шагов, а долгие мили по раскалённым углям. Пальцы судорожно сжимали жёлтый мох, его влажные, упругие волокна прилипали к коже. Спина горела огненной полосой там, где кора впилась в плоть, а горло саднило и ныло от памяти о его железной хватке.
Леама шла следом, её маленькие шаги торопливо шуршали по ковру из опавших листьев. Она не оборачивалась, не бросала взглядов через плечо, будто боялась, что если посмотрит назад — его тёмная фигура снова возникнет из чащи, чтобы завершить начатое.
Тропинка вилась, узкая и коварная. Воздух сгущался, пахло обещанным дождём, мокрой землёй и чем-то ещё — тяжёлым, гнетущим, словно сам лес затаил дыхание вслед за нами, замер в тревожном ожидании.
Мы уже почти вышли к опушке, где сквозь деревья виднелся знакомый силуэт таверны, когда воспоминание о его словах вонзилось в меня с новой силой.
— Что значит "Она забрала твои крылья"?
Я остановилась, как вкопанная.
Леама замерла на месте. Её крылышки, обычно плотно и незаметно прижатые к спинке, вдруг дрогнули — коротким, беспомощным, почти неосязаемым движением, выдававшим всю глубину скрытой боли.
— Леама… — мой голос предательски дрогнул, сорвался на шепот. — Почему Дорок сказал, что твои крылья забрали?
Тишина снова сомкнулась вокруг нас, на этот раз тяжёлая и неловкая.
— …Кто их забрал?