Русские друзья Шанель. Любовь, страсть и ревность, изменившие моду и искусство XX века
- -
- 100%
- +
Русские во главе с Дягилевым, видимо, решили поиздеваться над парижанами: зрителей шокировали костюмы, сюжет, движения танцовщиков и музыка. Все вызывало яростное отторжение, люди возмущались, вопили и свистели, топали, отстукивали такт ладошами, колотили по спинкам кресел, стучали по головам впереди сидящих. Дирижер несколько раз порывался остановить оркестр, но Дягилев приказывал: «Продолжать при любых условиях!» Время от времени Дягилев все же пытался увещевать зал: «Господа, дайте артистам закончить спектакль!», но это не действовало. Тогда он принялся включать и выключать свет в зале, но публика возбудилась еще сильнее. Мися Серт потом хвасталась, что дала пощечины по крайней мере двоим крикунам.
Артисты на сцене сбивались с такта, терялись, за кулисами они дрожали и плакали, собравшись группой. Нижинский, протанцевав свою партию, вышел за кулисы с белым лицом, а едва действо закончилось, у него началась истерика: это был его первый опыт постановщика. Рыдающий Вацлав Нижинский под охраной слуги Василия пробирался к артистической уборной; разъяренная толпа лезла на сцену и за кулисы.
Дягилев после представления объяснил журналистам, что зрителей «просто охватил вихрь первобытной энергии» и «это именно тот эффект, которого я добивался», спокойно добавил он. Спектакль, по его словам, «очень даже удался» и будет идти снова. После такого «Русский балет» обсуждал весь Париж.
И сейчас, спустя семь лет, Дягилеву снова хотелось подобной яркой вспышки. В течение Мировой войны и после революции в России труппа пережила время кризиса, потеряв былую популярность. Сейчас Дягилев чувствовал, что настал момент снова заявить о себе, возобновить масштабные европейские гастроли. Он верил, что, поставив свой любимый спектакль – «Весну священную», – сможет привлечь внимание к труппе.
– Снова всех раздразнить, ага! – глаза Миси загорелись. – У тебя остались костюмы и декорации?
– В Лондоне я встречался с Рерихом, он отдаст мне старые эскизы, сможем сделать заново. Но если уж восстанавливать балет, то с размахом.
Дягилев посмотрел на надувшегося Мясина, потом повернулся к Мисе:
– Леонид Федорович, когда освободится, приступит к работе над «Весной». Он теперь лучший хореограф в мире.
– О да, Лёля – уникальный, – усмехнулась Мися. Она хорошо помнила слова Дягилева, сказанные года четыре назад: «У Мясина смазливая физиономия, но посредственные ноги, он никогда не будет танцевать как Вацлав Нижинский».
– Чтобы наделать еще больше шума, чем в тринадцатом году, нужны большие деньги, – повторил Дягилев. – В Лондоне зимой я говорил с Мод Кунар.
– Ага, отлично придумал, – похвалила Мися. – Она точно поможет.
– После неуспеха в Лондоне нашего «Соловья»? – задумался Дягилев. – Его там приняли совсем не так, как я рассчитывал… не думаю, что Мод Кунар даст много. Хотя посмотрим, завтра напишу еще леди Рипон и ее дочери.
– Я тоже могу послать ей телеграмму с просьбой, – предложила Мися.
– Не надо, даже прошу вас этого не делать, мадам Серт, – оборвал ее Дягилев, вдруг перейдя на официальный тон. Он снова принялся заглатывать еду.
Прошлогодние гастроли «Русского балета» в Лондоне, городе обычно более чем благосклонном к Дягилеву, закончились финансовыми неурядицами и, что еще хуже, охлаждением отношений с некоторыми покровителями. Получилось так из-за нервных срывов Сергея Павловича, в таком состоянии он мог не прийти на важную встречу или накричать на кого угодно.
* * *Ужин завершился овечьим сыром, гранатами, орехами и жареными каштанами. Серт выхватил счет у официанта и, надев круглые очки в роговой оправе, достал из кармана несколько купюр. Потом он стал хватать за руки Семенова, который тоже порывался заплатить. При выходе из «Араньо», заметив, что Мися обиженно поджала губы, Дягилев взял ее под руку и стал нашептывать что-то, упустив из виду скрывшегося в темноте Мясина, который ни с кем не попрощался. Серт и Семенов продолжили разговор о Муссолини. Стравинский сопровождал Шанель.
– Значит, вы сейчас путешествовали с Сертами по Италии, мадемуазель? – композитор украдкой разглядывал спутницу; она была одета неброско.
– Да, – Коко улыбалась, кивала, но отвечала односложно. – Почти два месяца. На авто, мы его арендовали.
Они были примерно одного роста, оба худые. Яркий костюм композитора, делавший его похожим на щеголеватого летчика, словно специально отвлекал внимание от огромного носа и больших ушей, Стравинский был некрасив.
– Могу я спросить, что запомнилось вам больше всего? Какой-то город? Или же музей?
– Часовня в Падуе, там было странно. – Шанель замолчала надолго. Когда она не курила, то шла, засунув руки в карманы жакета, и напоминала худого мальчишку. Короткие кудрявые пряди, выбивавшиеся из-под шляпы на висках и затылке, делали ее облик дерзким и моложавым.
Стравинскому хотелось понять, что привлекло Мисю Серт в этой женщине. Композитор знал Мисю больше десяти лет, она оставалась для него непостижимой. Он знал, что Жан Кокто называл ее «тетушкой Брут» и «абортисткой» из-за каких-то своих обид. Композитор Эрик Сати, кумир Стравинского, высказывался о ней с симпатией, но тоже хлестко. Противоречивая мадам Серт была важным человеком для Стравинского: за двенадцать лет он не раз обращался к ней с просьбами о деньгах, и она помогала. Что еще важнее, Мися не единожды мирила его с Дягилевым после ссор и скандалов.
– В Падуе, – сказала Шанель, – я поняла, что мне надо возвращаться в Париж. Больше всего устаю от праздности, пора продолжить жизнь диктатора.
– Диктатора, мадемуазель? – Стравинский остановился.
– Это означает работу с раннего утра до позднего вечера. И успех, конечно! Все же я работаю для людей. Если тебя не замечают, значит, ты делаешь что-то неправильно. Еще это означает одиночество. Хотя у меня только в Париже на Рю Камбон работает больше ста сотрудниц, – она говорила все быстрее и увереннее, голос был резкий, с металлическими нотами.
«Так разговаривают молодые крестьянки», – подумал Стравинский.
– Значит, вы – укротительница парижской моды, мадемуазель?
– Она не бывает парижской или лондонской, – серьезно ответила она. – Мода принадлежит времени, а не пространству. Не какому-то городу или стране, а своему времени. Мы сто раз говорили об этом с Мисей.
– Как и музыка! – поразился Стравинский.
– Жожо Серт считает, что у моды и театра много общего. И то и другое творится на сцене. В общем, я у себя делаю собственные представления, и надо, чтобы женщины захотели им подражать. А еще мне надо продавать то, что я показываю, – усмехнулась она.
В Шанель было несочетаемое; она казалась хрупкой и в то же время непреклонной. Словно молодой бычок, готовый сражаться. Рядом с ней Стравинскому было весело, будто он беседовал с умным, энергичным подростком.
– Друзья, здесь прекрасное вино из Орвьето, зайдем? – предложил Семенов у старой траттории на площади перед Пантеоном. – Всего за три франка! – Они с Сертом вошли, не дожидаясь остальных, Стравинский с Шанель последовали за ними. Мися с Дягилевым остались у фонтана, они спорили, жестикулируя.
– Синьор Чекетти! Синьора! Какая встреча, рад видеть вас, очень рад, – Стравинский увидел за столиком пожилого человека и рядом даму, их можно было принять за близнецов, настолько они были похожи. Только у дамы на голове были седые букли, а Чекетти был совершенно лысым. – Мадемуазель Шанель, знакомьтесь, это добрый ангел «Русского балета» и его супруга.
Семидесятилетний Энрике Чекетти, когда-то лучший танцор миланского театра, свободно говорил по-русски, за полвека своей карьеры он больше пятнадцати лет проработал в России. Репетитором «Русского балета» Чекетти стал еще в 1910 году; он проводил ежедневные классы, когда коллектив оказывался в Риме. Чекетти по вызову Дягилева выезжал также в Париж и Монте-Карло, чтобы заниматься с труппой и отдельно – с солистами.
– Сергей Павлович с вами? – поинтересовался мэтр Чекетти.
– Да, он там, – ему указали на фигуру у фонтана.
– Прекрасно, – оживился старый танцовщик. – У меня много вопросов по завтрашней репетиции!
Лицо его жены-«близнеца» в точности повторяло выражение лица старого танцовщика, Дягилев звал ее «Чекетти в юбочке».
Когда Мися и Дягилев вошли в тратторию, все расселись за небольшими столиками семейного заведения.
Стравинский и Шанель оказались вместе.
– У Антония Падуанского, – разоткровенничалась модистка, – все просят найти пропажу, что-то утерянное. Мне это рассказал Серт, он в Италии знает все, он здесь путешествует как фавн по родному лесу и никогда не устает все объяснять такому невежеству, как я. Жожо часами может говорить об использовании красного лака у Тинторетто или о чем-то подобном. Когда ты с ним, то выходишь из музея с чувством, что побывал в мастерской близкого друга всех художников. Но мне надо было попросить у Антония Падуанского, чтобы я перестала плакать. Два месяца назад я тонула в море слез…
– Простите, мадемуазель, можно спросить, что с вами случилось? Если это не слишком бестактно с моей стороны?
– А! Потом расскажу. Впрочем, ладно: в декабре погиб мой любимый. Разбился в авто, у него колесо… на ходу, – Шанель быстро закивала, ей понадобилось какое-то время, чтобы успокоиться. Она моргала и смотрела в сторону, затем вздохнула. – В Падуе я была в часовне святого, между красивыми саркофагами, и умоляла святого Антония смягчить мое горе. Чтобы я могла дышать. И там я увидела пожилого мужчину, он положил голову на могильную плиту, шептал что-то, закрыв глаза, бился лбом о мраморный пол, и в нем была такая боль, такая изнуренность страданием – я была потрясена! Тогда со мной случилось чудо.
– Ага! Секретничаете? – громко спросила Мися из-за соседнего стола.
– Мадемуазель рассказывает о поездке и о том, как вы добры к ней, – объяснил Стравинский.
Мися нахмурилась, наблюдая, как Дягилев пишет записку на листке, вырванном из рабочего блокнота.
– Серж, это смешно! – Мися ловко схватила листок. – Дай сюда!
– Не трогай, Мися! Отдай! – Дягилев проворно вернул записку себе. – Вот пусть отыщет его в лабиринтах порока! Василий все равно весь день без дела дрыхнет на моей кровати!
– Зачем опять посылаешь Василия следить за Лёлей? – прошипела Мися. Все сделали вид, что не слышат. – Не хочу, чтобы ты был смешным. Я запрещаю!
Дягилев вместо ответа громко окликнул мальчика, сына хозяина траттории, чтобы послать его с запиской в отель. Мися и Сергей Павлович стали ссориться вполголоса.
– Чудо было в том, – сказала Шанель, – что там, в часовне Антония Падуанского, мне открылось, что я хнычу как ребенок, выпрашивая, чтобы меня пожалели. А ведь мое горе не идет ни в какое сравнение с исступленной болью того человека, который бился головой об пол. Так я исцелилась от моих слез, во мне снова проснулось огромное желание жить! Через два дня вернусь в Париж, буду работать, чувствую в себе новые силы.
Стравинский рассматривал собеседницу: рассуждая о трагичных обстоятельствах собственной жизни, она широко улыбалась. Его поразило: эта женщина что, никогда не жалуется? Не жалеет себя? Смогла ли она подчинить свой страх – или его не было?
Париж, театр «Гранд-Опера»,
май 1920 года
Премьера «Пульчинеллы» была намечена на пятницу. С понедельника шли репетиции: танцоров и певцов по отдельности, оркестра с певцами, затем прогоны всем составом. В среду Дягилев с десяти утра восседал перед сценой, положив подбородок на серебряный набалдашник трости. На сцене была установлена декорация, сконструированная в виде трехчастной ширмы. В ее боковых частях на полотнах материи были крупно изображены фасады домов с дверьми и окнами, а в центре открывался неаполитанский пейзаж: море, рыбацкая лодка, контур горы и луна. Рядом с Дягилевым сидел режиссер Григорьев, «папа Григорьев», как его звали в труппе. По другую руку – помощник и родственник Дягилева, Павел Корибут-Кубитович, крупный человек преклонных лет, «Пафка»; он был утешителем, «валерьяновыми каплями», как выражался Сергей Павлович. Необыкновенно выразительная физиономия Пафки чутко отражала, сильно преувеличивая, эмоции Дяга, иногда обнаруживая даже те чувства, которые импресарио хотел бы скрыть; на круглом, как подсолнух, и всегда обращенном к родственнику лице Корибут-Кубитовича выражения нежности, гнева и страдания мелькали словно на экране синематографа.
Был объявлен перерыв, Дягилев и его помощники вполголоса обсуждали список гостей на завтрашнее представление «для своих». Одновременно Григорьев вносил фамилии в другой список: это были люди, которых Дягилев ни в коем случае не хотел видеть на премьере, в основном «недружественные» журналисты и бывшие единомышленники, которые, к возмущению импресарио, сейчас сотрудничали с конкурентами. Например, Ида Рубинштейн и Леон Бакст.
– Пафка, еще сегодня позвони мадам Серт, передай, я прошу ее завтра прийти пораньше, часов в пять пополудни. Специально скажи: Серж просил не опаздывать.
За спиной Дягилева весь день сидел слуга Василий с графином и полотенцами. Обязанностью слуги было «про себя» творить православные молитвы, таким образом помогая барину защитить новорожденное действие от порчи и сглаза. Василий, благообразный старик, молча шевелил губами и время от времени быстро крестился.
Стравинский разговаривал с музыкантами в оркестре, объяснял что-то в партитуре. В конце перерыва в оркестровую яму, дожевывая на ходу, спустился дирижер Ансерме, высокий и сутулый человек с длинной бородой.
– Продолжаем, господа. Займите свои места, – громко приказал Дягилев.
Танцоры вышли на сцену: должен был начаться шутливый танец шести одинаковых Пульчинелл. В мешковатых белых робах, красных чулках и красных галстуках, в блестящих черных масках, неразличимые танцоры приготовились, среди них были и солисты – Мясин и Идзиковский. Балерины Карсавина, Чернышева и Немчинова, в черных корсетах и задорных юбочках с помпонами, похожих на конфетные обертки, наблюдали из кулисы – спускаться в зал во время репетиции без особого распоряжения Дягилева артистам запрещалось. Изящная Тамара Карсавина растирала ноги после сложной вариации; она танцевала партию ревнивой подруги главного героя – Пульпинеллы – и в предыдущей сцене несколько минут пропрыгала на мыске правой ноги, делая другой ногой в воздухе кругообразные движения. Это было утомительно и больно. Дягилев, хоть и относился к Карсавиной с нежностью, заставил ее повторить вариацию несколько раз.
Певцы заняли места в правой кулисе: сопрано Меньшикова, бас и тенор уже пропели свои партии, но уходить с репетиции не было позволено ни одному участнику, Сергею Павловичу в любой момент могла прийти идея по поводу любого персонажа в любом эпизоде спектакля.
В первый ряд партера после перерыва вернулись художники сцены, отвечающие за декорации, – трое крепких мужчин в комбинезонах, позади них шел главный художник постановки – Пикассо.
Постепенно на сцене загорался свет.
– Серж, я думаю, что я больше не нужен сегодня, – Пикассо подошел к Дягилеву, тот сразу отвлекся от разговора с режиссером.
– Нет, будьте с нами до конца.
– Но костюмы, декорации – на месте. Уже почти одиннадцать вечера, – Пикассо демонстративно зевнул.
– Сегодня пройдем весь спектакль, и почему, собственно… вам что, наплевать? – буркнул Дягилев.
– Да просто хотел отдохнуть.
– У вас что, разве нет вечности для отдыха?
Пикассо недовольно хмыкнул и сел в крайнее кресло первого ряда. На втором ряду сидели швеи и костюмеры, они должны были быть готовы в любой момент переделать костюм, если он покажется танцору неудобным в движении или же не понравится Дягилеву. Там же, во втором ряду, на плече жены спал Чекетти, заботливо прикрытый пледом.
– Месье Григорьев! – позвал директор театра из приоткрывшейся боковой двери зала. Режиссер подбежал к директору, прозвучали слова «сверхурочные» и «дополнительная плата». Дягилев только отмахнулся и громко хлопнул в ладоши:
– Работаем, дамы и господа.
С ходу в полную силу заиграл оркестр.
– Так! Стоп! Повторяю! – выкрикнул Дягилев пронзительно. Оркестр замолчал, музыканты недовольно повернули головы к импресарио, дирижер досадливо поморщился. – Прожектор должен освещать то место на заднике, где луна! Мягкий желтый свет, пожалуйста. Хорошо, вот так и оставьте!
Оркестр продолжил. Стравинский выпрыгнул из ямы и прошел в середину зала послушать звучание со стороны.
– Пауза! – снова скомандовал Сергей Павлович через три минуты. – Костюмеры – ко мне.
Подошли две женщины с усталыми лицами, обе в очках.
– Девушкам в предыдущей сцене в руки надо дать по яркому платку.
– Какого цвета?
– Месье Пикассо, какого цвета должны быть платки? – быстро спросил Дягилев.
Художник, прищурившись, осмотрел сцену.
– Голубой и оранжевый, – решил он. – Нет, пусть лучше один голубой, а другой – бледно-красный.
– Завтра чтобы у них были платки. Леонид, слышите? У Розетты и Пруденцы будут в руках платки. Не хватает яркости на сцене.
– А Пульпинелла?
– Пульпинелле не нужно, этим она будет выделяться.
– Ну, не знаю, танцевать с платками – это ведь другая пластика? Получается не восемнадцатый век, а цыганщина! – засомневался хореограф.
– Тогда меняйте танец, Леонид, – отрезал Дягилев. – Это ваша обязанность.
– Из-за платков?! Какого они будут размера?
– Большие, как цветные облака, – уверенно сказал Дягилев. – Небо в этой картине сделать серым. Что скажете, Пабло?
– Придется перекрашивать большой картон задника, – недовольно заметил один из художников сцены.
– Месье Пикассо, ваше мнение? – еще раз спросил Дягилев. – А то у нас выходит не романтичная лунная ночь, а похмельное утро.
– Согласен, – кивнул Пикассо, вглядываясь в декорации.
– Цвет неба поменять к завтрашнему дню, к двенадцати.
Режиссер Григорьев записал указания Дягилева в тетрадь. Снова зазвучала музыка. Шестеро танцоров синхронно исполняли забавные па в быстром темпе, это была кульминация спектакля. Остановив танец, Сергей Павлович потребовал, чтобы Леонид Мясин спустился со сцены к нему; хореограф в костюме и парике подошел, на ходу снимая маску. Григорьев освободил ему место рядом с Дягилевым.
– Пока пойдите к осветителям, скажите, чтобы в следующей сцене доктора осветили зеленым фонарем, а Пульпинеллу – более сильными розовыми, – не отвлекаясь от беседы с Мясиным, Дягилев дал указание Григорьеву. – И еще, прикажите завтра утром купить три флакона по семь унций – духов «Митцуко», у «Герлен». Пафка, лучше ты сам сходи и купи, польем занавес перед началом. Это ты рассказывал, что Уайльд хотел разбрызгивать духи во время представления своих пьес? Попробуем. Только сам не опаздывай, Пафка!
Лицо Корибут-Кубитовича изобразило ужас от воображаемого опоздания, и затем, без паузы, – готовность к подвигу.
– Платки девушек тоже смочить духами, – записал на ходу Григорьев.
Постановка обещала быть яркой не только из-за музыки и остроумной хореографии Мясина, но и благодаря декорациям и костюмам, придуманным Пикассо. На сцене в лунном свете мерцали белые костюмы и черные маски Пульчинелл, действо напоминало загадочный ритуал, пугающий, но притягательный.
* * *Сотрудничество Пикассо с «Русским балетом» три года назад все поменяло в жизни художника. В Риме, где создавался балет «Парад» с декорациями Пикассо, испанец стал ухаживать за русской балериной Ольгой Хохловой. Жан Кокто подсказал ему, что с девушкой «из благородных» «монпарнасские фокусы», вроде свободных отношений, неприемлемы. Пикассо влюбился: он сделал Ольге предложение руки и сердца, отвез невесту в Испанию знакомиться с семьей, поменял вероисповедание, венчался с избранницей в православной церкви на Рю Дарю в Париже. По требованию невесты он даже сменил рабочий комбинезон и простую куртку на добротный английский костюм. Молодые сняли двухэтажную квартиру на респектабельной улице Ла Боэти. Выбор адреса был неслучайным, по соседству располагалась одна из самых успешных галерей в Париже, галерея Поля Розенберга. Благодаря посредничеству вездесущего Жана Кокто Розенберг подписал с Пикассо эксклюзивный контракт на продажу его картин, клиентов у галериста было достаточно. Правда, Пабло немного заскучал от требований Розенберга и появившихся обязательств, зато Ольга радовалась достатку. В 1919-м у молодой пары родился сын, Пикассо был счастлив.
А что мешало модному живописцу и энергичному творцу Пабло Пикассо (которому быстро надоело писать портреты богатых клиентов по требованию Розенберга) стать любимым художником Дягилева? Помешала страсть импресарио к экспериментам и поискам разнообразия, Дягилев постоянно увлекался новым и не желал быть привязанным к одному художнику или композитору.
В 1919-м Дягилеву вздумалось привлечь к сотрудничеству над новым спектаклем Анри Матисса, что Пикассо очень задело. Испанец ревновал, хоть и пытался скрывать это. Особенно его злило то, с каким упорством Дягилев добивался, соблазнял упрямого Матисса, сначала отказавшегося участвовать «в этих безумных плясках». Матисс не хотел покидать свою тихую студию. Но в конце концов, как и все другие жертвы натиска Дягилева, не смог устоять – Матисс даже поплыл в Лондон для встречи с импресарио и там был очарован атмосферой работы «Русского балета».
«И что это за художник – Матисс? Что он вообще может нарисовать: балкон, из которого выпирает цветочный горшок?» – ревниво спрашивал Пикассо то у Стравинского, то у Кокто.
Постановка балета «Соловей», которую оформил Матисс, прошла незамеченной. Это Пикассо немного успокоило, и это же вынудило Дягилева снова обратиться к проверенному автору скандалов, то есть успеха: оформить «Пульчинеллу» предложили Пикассо.
Пабло быстро сделал первый вариант оформления – в небрежном «кубистском» стиле, это напоминало декорации к «Параду». Дягилев с ходу отверг этот вариант, объяснив, что у него совершенно другое видение балета на тему неаполитанской «комедии дель арте». Пикассо слегка надулся, но по возвращении Дягилева из Италии с довольным видом положил перед ним подробно прописанные новые наброски оформления сцены и персонажей в костюмах. На эскизах Пикассо представил интерьер барочного театра, сходный с залом знаменитого неаполитанского театра «Сан Карло» (в нем труппа «Русского балета» гастролировала в 1917 году). По сторонам сцены были нарисованы два яруса зрительских лож, развернутых анфас, наверху изображен куполообразный плафон с люстрой. Внутри этого пышного обрамления Пикассо поместил ложную сцену с условной декорацией Неаполя: ширмы, расписанные архитектурными мотивами, задник с видом бухты и Везувия, фонтан со скульптурой Нептуна в центре. Действие должно было происходить и на ложной сцене, и перед ней, «выходя» в декорацию нарисованного зрительного зала. Получался «театр в театре». Костюмы в этом варианте напоминали костюмы французского двора эпохи барокко, масок у персонажей не было, зато у мужчин были пышные бакенбарды.
– Вообще не то, что я хотел! – проворчал Дягилев, всмотревшись.
– Но это красиво, – спокойно возразил Пикассо, пристально рассматривая рисунки, будто они впервые попали ему в руки. – Я очень доволен тем, что получилось.
Стравинский молчал: ему нравились эскизы, казалось, это были работы не Пикассо, а незнакомого мастера, с любовью поработавшего с историческим материалом. Стравинский подумал, что такое оформление будет гармонично сочетаться с его музыкой.
– Ваши эскизы больше подходят для какого-нибудь никчемного Оффенбаха! Вы нам все испортите! У нас не оперетка дешевая, дорогой месье Пикассо! – вдруг заявил Дягилев вздорным тоном.
– Я? Испорчу? Это отлично сделано! – сверкнул глазами Пикассо. – Никто лучше не сможет!
– Может, что-то подправить немного? Дать персонажам классические маски, убрать бакенбарды, например, – осторожно предложил Мясин.
– Маски здесь никак не годятся! – возмутился Пикассо, всплеснув руками. – Какие еще маски?! То вы говорите, что мои идеи слишком современные и смелые. Теперь я сделал в неаполитанском стиле… Это классика! Ну, почти! Вы опять кочевряжитесь! Сами не знаете, что вам надо!
– И не собираюсь знать – вот представьте себе, дорогой месье художник! Зачем тогда нанимать вас, месье, платить вам деньги?! – разозлился Дягилев и притопнул нервно. – Какое дурацкое легкомыслие! У вас же нет, как у меня, в голове всего спектакля?!
– Сами вы дешевка, вот что я скажу! Зачем я вообще опять с вами связался! – разъярился Пикассо и, словно тореадор на корриде, угрожающе стал подступать к импресарио.
Перепалка продолжилась безобразно: Дягилев схватил один эскиз, порвал его, бросил клочки на землю и начал топтать, потом рванулся вперед и хотел порвать другой лист, изображавший нарядные театральные ложи и Неаполь томной летней ночью. Художник оттолкнул Дягилева, которого пытались удержать Мясин и Стравинский. Когда разъяренного Дягилева вывели из студии, все решили, что сотрудничество «Русского балета» с Пикассо закончилось.