Роковая женщина военного министра. Генерал Сухомлинов и Екатерина Бутович

Естественно для обидчивого Коковцова подобное развитие событий оказалось крайне неприятно, и он буквально возненавидел Сухомлинова. Сначала министр финансов критиковал своего оппонента за глаза – в разговорах с Поливановым и Столыпиным. А 9 июня 1909 г. В. Н. Коковцов на заседании совета министров пошёл уже на открытый конфликт, резко заявив, что для военного министра «закон не писан» [117, с. 75]. Скоро стычки между ними стали постоянными. А. А. Поливанов в своем дневнике 15 января 1910 г. записал: «опять произошло столкновение между военным министром и В. Н. Коковцевым, по поводу которого В. А. Сухомлинов писал полуофициальное письмо П. А. Столыпину, высказав, “что он с тяжелым чувством оставил заседание Совета министров и затрудняется бывать в нём лично, коль скоро министр финансов позволяет себе резкие выходки против военного министра”» [117, с. 92].

Столыпин в этом противостоянии предпочёл поддержать Коковцова, поскольку Сухомлинова сразу невзлюбил. Ведь назначение нового военного министра, как отмечала осведомленная газета «Русские ведомости», стало косвенным ударом по самому Петру Аркадьевичу. (Как стало известно газете, речь в Государственной думе, за которую царь уволил Редигера, «была произнесена не без ведома и согласия премьера» [152, 1909, 12 марта]).

Дальше напряжение между Столыпиным и Сухомлиновым только нарастало. Председатель совета министров хотел, чтобы главы всех ведомств любые спорные вопросы согласовывали с ним, не ища поддержки у императора. Но Сухомлинов иногда действовал в обход премьера. Это раздражало Столыпина, который, случалось «очень возбужденно говорил военному министру, что нельзя ему вести особую от Совета Министров политику» [117, с. 100].

Столыпин сам имел доверительные личные отношения с Николаем II. Но они не были такими тёплыми как у Сухомлинова. Князь М. М. Андроников, хорошо знавший генерала, после Февральской революции говорил, что тот «сумел влезть в душу бывшего императора, как ни один министр!» [102, с. 375].

Все прочие главы ведомств, включая Столыпина, стремились убедить монарха в необходимости той или иной государственной меры. И лишь Сухомлинов ничего не навязывал императору, а, уразумев его взгляды на необходимое направление развития вооруженных сил, следовал в русле, заданном царской волей.

Николай II мечтал восстановить флот, погибший во время Русско-Японской войны. На это должны были идти основные бюджетные траты – в ущерб росту ассигнований на сухопутные войска. Сухопутные силы, конечно, тоже должны были модернизироваться, но без наложения излишних тягот на народ – ведь царь надеялся, что ему удастся уберечь Россию от столкновения с Германией. «Войны я не хочу, и, можете быть покойны, её не будет», – сказал царь Сухомлинову, сообщая о своём решении поддержать «Программу развития морских вооруженных сил на 1909—1919 гг.», предусматривавшую огромные вложения в строительство мощных океанских кораблей – дредноутов [172, с. 183].

Сухомлинов, когда ещё служил в Киеве, критиковал руководителей военного ведомства за то, что они мало «выбивают» из бюджета средств на развитие армии [190, с. 151]. Став военным министром он, естественно, был заинтересован в преимущественном финансировании сухопутных сил. Но Николай II при вступлении Владимира Александровича в должность объявил ему, что не допустит «никакого соперничества, ревности» между сухопутными войсками и моряками. Царь требовал от их руководителей, чтобы они «спокойно, объективно и дружески шли рука об руку». «Мы должны были повиноваться и его волю исполнить!» – вспоминал Сухомлинов, устроивший на своей квартире «совещание, без председателя, полюбовное, – военного и морского министров, с их начальниками генеральных штабов» [172, с. 182].

Кроме флота, царя чрезвычайно привлекало автомобильное дело. Сухомлинов, уловив интерес монарха, принялся усердно способствовать его развитию [17, с. 176–177].

Императором, конечно, было по достоинству оценено, такое точное понимание его замыслов. И он очень легко и комфортно чувствовал себя в общении с военным министром. Тем более, что тот умел быть приятным собеседником.

Обаяние Сухомлинова признавали даже его недруги. «Лицо у него было подвижное, в манерах было что-то мягкое и вкрадчивое, голос приятный, а выражение глаз пронизывающее, но доброе и с хитринкой», – таким запомнился военный министр Якову Бутовичу (у двоюродного брата которого генерал, как мы помним, увёл жену). Бутович считал, что Сухомлинов «был очень умен» и, кроме того, «очень хитер»; «умел говорить и еще лучше умел льстить»; «обладал шармом и совершенно очаровывал своего собеседника». Особенно показателен случай с самим Бутовичем: Сухомлинов даже родственнику своего врага сумел наговорить «много очень приятного и лестного». И Яков Бутович, слушая Сухомлинова и, «не оставаясь в свою очередь перед ним в долгу», думал: «Вот чем ты берешь государя, старый шармёр» [26, с. 209].

Бутовичу вторит Андроников. Ему запомнилось, что Сухомлинов мог быть «вкрадчив, ласков». При этом князь добавляет важный штрих к характеристике отношений Николая II и В. А. Сухомлинова: «император скажет только слово, выскажет пожелание; – к следующему докладу министр уже успеет избегать тридевять земель и принесет ему, как вылупленное яичко, то, о чем мечтал император» [102, с. 375].

Два подобных случая описаны А. Ф. Редигером. Тот вспоминал, что государь «весьма интересовался введением гимнастики в программу народных школ» и два раза говорил об этом Редигеру, когда тот занимал должность военного министра. Обращение по этому вопросу к главе оборонного ведомства объяснялось тем, что преподавать гимнастику мальчикам, по мысли императора, должны были военные. Но Редигер отнёсся к выполнению царского пожелания без энтузиазма. Он предложил министру народного просвещения Кауфману использовать в качестве учителей гражданских лиц – находившихся в запасе унтер-офицеров. Естественно Кауфман не захотел взваливать на себя это хлопотно дело. А Редигер даже не попытался решить проблему, и лишь после напоминания Николая II обратился к новому министру народного просвещения – Шварцу. И опять «ничего из этого не вышло» [145, с. 235]. Зато Сухомлинов быстро устроил в учебных заведениях команды «потешных» (что-то вроде юнармейцев советского времени). Своё название они получили по потешным полкам юного Петра I. Николаю II такая форма не только спортивного, но ещё и патриотического воспитания чрезвычайно понравилась.

Второй эпизод, рассказанный Редигером, касается производства в генералы полковника князя И. А. Накашидзе, управляющего делами наместника на Кавказе Воронцова-Дашкова. Сначала об этом ходатайствовало Главное управление Общества Красного креста, в котором числился князь. Редигер отказал, поскольку Накашидзе не занимал никакой должности в военном ведомстве. Вслед за тем военный министр получил просьбу о том же от вдовствующей императрицы Марии Федоровны (Воронцов-Дашков был личным другом Александра III – её покойного мужа и отца Николая II). «По моему докладу государь отказал в этой просьбе», – не без некоторой гордости сообщает в мемуарах Редигер. Ну а, когда о том же попросили Сухомлинова, тот без всякой задержки произвёл полковника Накашидзе в генерал-майоры [145, с. 301].

Подобная чуткость не могла не получить отклика в душе Николая II, который со своей стороны всегда был готов поддержать Сухомлинова. «Мой добрый царь», – таким остался последний русский император в памяти Владимира Александровича [172, с. 329]. Отметим, в этой связи, что только благодаря личному вмешательству государя В. А. Сухомлинов получил возможность сочетаться браком с любимой женщиной – Екатериной Викторовной Бутович.