После развода. Его ребенок от другой

Глава 10. Игорь

Я искал свою дочь с самого её рождения…и даже раньше, — в который раз я объясняю это сотрудникам полиции.

Откровенно говоря, сдерживать эмоции, удаётся всё хуже и хуже. Чёрт его знает, сколько часов я здесь торчу. Более того, от меня блядь скрывают где малышка. Не могу сказать, что это намеренно, но они не отвечают на мои вопросы.

— Что вас связывало с гражданкой Андроновой...

— Да ну ёб вашу мать… я уже говорил! Мы были вместе! — взрываюсь, ударяя ладонями по столу.

— Спокойнее, гражданин Ярцев. Излишними эмоциями вы только усугубите дело. Говорите, значит, что не знаете место её нахождения, — мотаю головой, хватая бутылку с водой: — Анализы для подтверждения отцовства у вас взяли?

Киваю, а следователь уходит, оставляя меня вновь ждать.

— Покурить выйти я могу? — бросаю ему в спину, потому что здесь задохнуться можно от запаха затхлости и старости.

— Пока да.

Его насмешливый взгляд сейчас последнее, что интересует, но всечь хочется дико.

Выхожу на улицу, вдыхая воздух, и тут же вижу, как Аня стоит с кем-то в форме. Не утихнувшие эмоции тут же рвутся наружу, и я бесцеремонно перебиваю их милейшую беседу. Пара колких фраз, и её собранность становится последней каплей. Хочу узнать, почему так спокойна, почему молчит. Хочу, чтобы наконец трубу прорвало и мы оба излили все то, что в себе носим. Но Аня абсолютно не разделяет моих воспалённых желаний.

Показывает, как её не волнует, что Марина — мать моей дочери, что она оставила её на пороге, сука, своей сестры.

Врёт же. Любила. Ещё как любила.

Взгляд вверх, где отдаёт сегодня серостью, похожей на питерское небо. И я глубоко вдыхаю.

Любила, Ань. И я ведь любил.

Угрюмые мысли продолжают крутиться и нарастать до тех пор, пока дежурный меня не окликает.

Разминаю шею, выкидывая уже второй или третий окурок, и вновь иду в отдел.

— Долго ещё? Хотите возьмите подписку о невыезде или как там у вас это принято… — злость уже даже и не выходит порывами разгорячённой лавы.

Я просто, мать его, хочу в душ и позвонить одному хорошему человеку с юридической конторы.

— Подписка, конечно же, будет… а пока для вас новости, неутешительные. После всех медицинских осмотров и проверок ребёнок, как правило, остаётся в доме малютки до решения…

— Что?! — бесконтрольно подаюсь вперёд ближе у участковому: — Когда вот я, — говорю тихо, но в этой тишине есть нечто угрожающее: — Её отец, ищущий её всё это время, у которого есть все блага для её лучшей жизни, вы отправите моего ребёнка в сука, детский дом?! — на последних словах голос превращается в жидкую сталь.

Вроде неопасно, даже, чёрт возьми, завораживает, но смертоносно, если зальёт.

— Ярцев, — следователь тоже не промах, встаёт со стула и подходит ближе: — Как только будут собраны факты, подтверждающиетвои слова и отцовство, так сразу сможешь увидеть и забрать девочку. Сейчас у тебя два варианта: согласится на этот или второй вариант, который должны согласовать органы опеки — ребёнок останется в том же месте, где её нашли. С той оговоркой, что девушка даже на эту временную меру оформит документально опекунство и подтвердит. А в случае если мы найдём мать ребёнка, забрав её под стражу, она должна будет сообщить всё ровно то же, что и ты.

Слушаю это пытаясь унять тремор в руках. Конечности сводит судорогой от силы напряжения, что сейчас проходит через них.

— Ты слышал? — следак вопросительно вскидывает бровь, а я, глубоко вздыхая, киваю.

— Как договориться с опекой? — задаю прямой вопрос, на что товарищ в форме усмехается.

— Никак.

Собственно, этот ответ я знал. И у меня сейчас остаётся одна последняя надежда.

Утро следующего дня, которое я встречаю на нерве и полном отсутствии сна, я, пытаясь заглушить собственные сомнения, уже еду к школе Ани.

Ни хрена не уверен, что она до сих пор работает там. Но я ведь всё равно найду её, надо будет под дверью сутками сидеть буду.

Когда спустя десять минут прерий с охраной, я всё же попадаю внутрь, то не составляет труда выяснить какой урок у неё.

Вижу пацанёнка, который явно нарывается, доставая другого школьника. Первый наверно классе в шестом, может, даже больше, а вот второй совсем кроха, первый, ну едва ли второй.

Останавливаю пацана, когда он надвигается на мелкого.

— Так крут, что на малышах отрываешься? — с улыбкой предлагаю вариант: — Попробуй со мной.

— А ты кто такой?! — вызов в каждой букве, и я даже себя вспоминаю в таком же возрасте: — Проходите, дядя, мимо, у нас свои дела, да, Николай…

В шоке слушаю слова этого крутыша, а потом резко дёргаю, хватая за пиджак.

— Я тот, кто тебе расскажет и наглядно покажет, что во взрослом мире делают с такими, как ты… и поверь, это тебе не понравится. Что выберешь: рука или нога? — я говорю это всё абсолютно серьёзно, а пацан явно в штаны наложил, не думал, что буду трогать его.

Отпускаю его, как только вижу, что из кабинета выходит Аня. Он срывается мимо, а я тут же целенаправленно иду к женщине. Чёрт его знает, как буду умолять, но других вариантов у меня нет.

Не хочет говорить, буквально гонит меня прочь своими глазами. Но, увы, Анют, на кону жизнь ребёнка.

— В качестве кого? — звучит от неё прямой и слишком сложный вопрос.

— В качестве опекуна моей дочери…

Глава 11

— В качестве кого? — мой голос звучит холодно и отстранённо, будто говорю не я, а кто-то другой, измотанный и очерствевший. Внутри всё сжимается в тугой, болезненный комок. — В качестве опекуна? Ты действительно решил, что я, после всего, что ты и твоя… твоя Марина сделали с моей жизнью, буду разгребать последствия вашего… вашего… — я ищу слово, достаточно ёмкое и ядовитое, но слова застревают в горле, обожжённые обидой.

Игорь стоит, опустив глаза. Его уверенность, с которой он врывается в мой рабочий день, испаряется, оставляя лишь усталую напряжённость в плечах.

— Аня, я не прошу за себя. Я прошу за неё. У неё нет никого, кроме меня. А сейчас нет и меня. Только ты.

— И что? Я должна? — голос снова дрожит, предательски выдавая смесь гнева и жалости, которую я так стараюсь задавить. — Ты считаешь, что моя профессия обязывает меня спасать всех брошенных детей? Или то, что я когда-то любила тебя, даёт тебе право вечно тянуть из меня соки? Я не хочу это видеть! Я не хочу это слышать! Я хочу, чтобы ты исчез!

Я почти кричу, не заботясь о том, что из кабинетов могут услышать. Слёзы жгут глаза, но я не позволяю им скатиться, сжимая кулаки так, что ногти впиваются в ладони.

Игорь делает шаг ко мне, его рука непроизвольно тянется в мою сторону, но замирает в воздухе, будто он сам пугается этого порыва.

— Я знаю, что не имею права тебя просить. Я знаю. Но…

В этот момент настойчивая вибрация в кармане пиджака разрезает пространство между нами. Я вздрагиваю, машинально сунув руку в карман, чтобы заглушить звук. Не глядя на экран. Не сейчас.

Но звонок обрывается и тут же начинается снова. Настойчиво, требовательно.

Игорь смотрит на меня, и в его взгляде читается та же тревожная догадка, что мелькает и у меня в голове. Кто может звонить так настойчиво в рабочий день? Не мама, мама обычно пишет в мессенджере. Не коллеги — они все здесь.

С предчувствием беды я вытаскиваю телефон. Незнакомый номер. Словно отвечая на мою мысль, Игорь тихо шепчет:

— Опека…

Я сглатываю и провожу пальцем по экрану.

— Алло? — голос звучит сипло и неуверенно.

— Гражданка Милованова Анна Сергеевна? — на том конце провода женский голос, официальный и безличный.

— Да, я.

— С вами говорит специалист органа опеки и попечительства по вашему району, Иванова. Мы связываемся с вами по вопросу ребёнка, обнаруженного вами накануне.

Я закрываю глаза. Игорь замирает, не дыша, всем телом вслушиваясь в тишину, из которой доносится лишь слабый треск телефона.

— Ребёнок проходит первичный медицинский осмотр, состояние удовлетворительное. В соответствии с регламентом, мы готовим документы для его перевода в специализированное учреждение для дальнейшего содержания.

Игорь сжимает кулаки, его губы белеют.

— Но, — продолжает женщина, и в её голосе появляются нотки деловой спешки, — учитывая заявление гражданина Ярцева И.А. об установлении отцовства и ваши показания, у нас есть юридическая возможность передать ребёнка на временное попечительство до решения суда. По месту его обнаружения. То есть вам.

У меня перехватывает дыхание.

— Для этого вам необходимо в течение двух часов прибыть в детскую городскую больницу №3, предъявить паспорт и написать соответствующее заявление. В противном случае, ребёнок будет переведён в дом малютки. Вы меня поняли?

Два часа. Заявление. Временное попечительство. Слова гудят в голове, не складываясь в смысл. Я смотрю на Игоря. Он смотрит на меня, и в его глазах уже не просьба, а отчаянная, всепоглощающая мольба. Он всё слышит.

— Гражданка Милованова? Вы на связи?

— Да… я… я поняла, — выдавливаю я.

— Ждём вас до трёх часов дня. В случае неявки считайте, что вопрос решён в ином ключе. Всего доброго.

Щелчок. В ушах звенит тишина. Я медленно опускаю руку с телефоном, не в силах оторвать взгляд от Игоря. Он уже не умоляет. Он просто ждёт. Приговора. Оправдания или смертного приговора его надеждам.

В коридоре слышатся чьи-тошаги и детский смех — видимо кто-то прогуливает урок.

— Ну что, Анна Сергеевна? — тихо спрашивает он, и в его голосе нет ни капли надменности или уверенности. Только пустота. — Каков ваш вердикт? Отправить мою дочь в систему? Или… дать ей шанс?

Я делаю глубокий вдох, глотая воздух, который кажется густым и тяжёлым, как сироп. В голове проносятся лица: равнодушное лицо участкового, уставшее лицо женщины из опеки, доверчивые глаза девочки… и глаза этого человека передо мной, в которых угасает последняя искра.

Я ненавижу его. Ненавижу Марину. Ненавижу ситуацию, в которую они меня втянули.

Но ребёнок ни при чём.

— Я… я должна предупредить директора, что уезжаю, — с трудом выговариваю я, и мои ноги сами несут меня прочь от него, к учительской.

Я не смотрю на его реакцию. Боюсь увидеть там облегчение или, что хуже, надежду.

Потому что я ещё сама не знаю, что делаю. Я просто иду, повинуясь какому-то древнему инстинкту, который сильнее гордости, сильнее обиды и сильнее страха снова быть обманутой.

Решение принимается за меня. Времени на раздумья не остаётся. Остаётся только действовать.

Глава 12

В машине гнетущая тишина. На самом деле я до последнего надеялась, что, получив своё, он исчезнет. Будет ждать моего звонка, когда я закончу с бюрократией.

Но, было бы глупо надеяться. Первое — речь о его дочери. Второе — речь о его грудной дочери. Иных причин быть не может, почему мы вдруг оказались в одной машине после того, как он уложил мою жизнь на лопатки.

В его сторону не смотрю. Веди себя так, будто ты в такси, говорит мой внутренний голос. И я упорно смотрю в окно, хоть и шея уже затекла.

Между нами огромная дыра, ощущение даже, что её видно. Она словно поглощает нас, и тут же отпускает. Как живая тень.

Взгляд падает на время, я обещала в школе, что вернусь, но мы уже едем около часа. Нервозность даёт о себе знать, и я сама не замечаю, как тереблю ручку своей сумки.

— Ань, ты пойми, я не специально, — вдруг разносится в салоне, а я застываю, безмолвно задавая вопрос.

Не специально что? Спал с моей родственницей? Или то, что пришёл просить за ребёнка?

Но ему я не озвучиваю, считаю, что ни к чему этот пустой трёп, как говорят мои старшеклассники. Для чего касаться того, что и без твоих движений постоянно напоминает о себе. Раньше фантомно, теперь же наяву, сидит рядом и говорит с тобой.

— Ты — моя единственная…

— Не надо.

Резко перебиваю, оборачиваясь на него. Тон и вид как будто я ругаюсь на учеников с последней парты, однако…

— Не нужно говорить со мной, идёт? Я сейчас делаю это ради девочки. Всё остальное — излишне.

Игорь не смотрит в ответ, тогда как я прожигаю его взглядом. Его лицо чётко параллельно лобовому стеклу, а руки напряжённо держат руль.

— Я тебя понял, — наконец он даёт реакцию: — Но как ты себе это представляешь?! — мимолётный взгляд со вздёрнутой бровью: — Если они примут документы, оставят ребёнка у тебя… Действительно считаешь, я на этом скажу тебе спасибо и свалю восвояси?

Отворачиваюсь сама, потому что тогда, когда меня вынудили принять решение, я не думала о тех последствиях, которые затронут лично меня. Тогда волновала судьба неповинного ребёнка, а о себе, в который раз, я забыла.

Также, наверное, было и в нашем браке. В какой-то момент о себе я забыла. И вопрос не в том, что я не следила за собой, или отказалась от собственных желаний. Я отказалась от того, чтобы искренне быть важной для себя. Важен лишь был человек рядом. Я всегда думала о том, как бы было Игорю хорошо…

Дурочка ли? Безусловно.

— И что ты предлагаешь, Ярцев? Поиграть в семью, раз блудной матери, как я понимаю, не шибко девочка нужна?!

Усмешка и язва так и сочится из моих слов, а Игорь лишь сильнее сжимает челюсти и разминает шею. Будто это спасёт его от нелицеприятной правды. Какой бы она ни была.

— Мой адвокат уже изучает возможные способы…

— Я спросила не про адвоката.

— Ань, — он резко тормозит и вполоборота поворачивается ко мне.

Взгляд полон раздражения, усталости и горечи. Выдерживаю его с решимостью добиться ответов. Ощущение, что вокруг слышен треск искр, будто сейчас секунда и всё здесь вспыхнет. Из нас обоих в эту секунду выходит полный спектр ненависти, демонстрируемый глазами, позами и мыслями.

— Я не знаю, — цедит он: — Я пока ни черта не знаю. — по мере его слов громкость голоса увеличивается: — Думаешь, я был готов к такому?! Готов к тому, что она…блядь!

Он резко отворачивается, ударяя со всей силы по рулю, а потом откидывается на спинку.

Вздрагиваю от его неожиданной вспышки, но не позволяю себе испытывать ничего, кроме уже привычных эмоций.

Мне не жаль его. Ответ судьбы или удар от жизни… Как ни скажи — итог один. Бумеранг за то, что он предал и меня, и себя, и свои слова.

— Поехали, — в конце концов, коротко озвучиваю я ему, вновь отворачиваясь к окну: — Если опоздаем, ты не увидишь свою дочь ещё очень долгое время.

Глава 13

Стерильный, сладковато-горький запах больницы въелся в одежду, в кожу, в самые извилины мозга. Кажется, я буду чувствовать его еще неделю. Но это ничто по сравнению с тяжелым, теплым, уснувшим комочком на моих руках.

Ее щека прижата к моей груди, маленькие ресницы, влажные от недавних слез, дрожат во сне. Она засыпала на последних каплях смеси, которую нам выдали вместе с кипой памяток и строгими напутствиями. Я держу ее так, будто она из хрусталя и тончайшего стекла, боясь сделать лишнее движение, вдохнуть слишком громко.

Игорь идет рядом, молча неся сумку с памперсами, смесью и парой распашонок, нашим скудным, но таким ценным приданым. Его плечо иногда почти касается моего, и каждый раз по спине пробегает ток — смесь паники и чего-то старого, глубокого, того, что я закопала давно и сейчас отчаянно пытаюсь закопать снова.

Мы идем по длинному, бесконечному коридору к выходу. К свободе. К моей квартире, которая теперь на неопределенное время станет домом для меня, для него и для этого ребенка. Все уроки на сегодня отменены, завуч ругается, а мне и нечего ответить…

Мысль настолько чудовищная, что мозг отказывается ее обрабатывать. Я просто иду. Шаг за шагом. Дышу. Чувствую вес малышки на руках.

Бумага о временном опекунстве жжет карман моей куртки. Хлипкий, ненадежный щит против системы. Всего лишь отсрочка.

Мы почти у выхода. Уже видна стеклянная дверь, за которой серый, но такой желанный уличный воздух, свобода от этих глаз, от этих вопросов, от этого давящего чувства чего-то неопределенного.

Игорь вдруг останавливается, заставляя и меня замереть.

— Стой, — его голос тихий, хриплый. — Шнурок развязался. Не хватало еще понестись кубарем с ребенком на руках.

Он приседает, чтобы завязать шнурок на ботинке. Я стою над ним, наблюдая, как его сильные, привыкшие к другой работе пальцы ловко завязывают узел. Такая простая, бытовая сцена. А от нее сжимается горло. Сколько таких сцен было в нашей прошлой жизни? Миллион. Он чинил розетку, я стояла рядом и держала фонарик. Он нес тяжелые сумки, а я открывала дверь. Мы были командой. Мне казалось, что нерушимой.

Как же я ошибалась.

Игорь поднимается, его взгляд скользит по мне, по спящей Амелии. В его глазах невысказанная буря. Благодарность, которую он не решается озвучить, стыд, усталость, ответственность, гора которой рухнула ему на плечи.

— Держу пари, ты сейчас представляешь, как запираешься в ванной и кричишь в полотенце, — говорит он вдруг, и в углу его рта дробится что-то похожее на улыбку. Несмелая и уставшая.

— В полотенце — это слишком банально, — парирую я, и мой собственный голос звучит неожиданно спокойно. — Я уже присмотрела себе кричащий шкаф. Просторно, эхо хорошее.

Он издает короткий, сдавленный звук, не то вздох, не то смешок, и проводит рукой по лицу.

— Спасибо, Аня. Я… Я знаю, что эти слова ничего не значат. Но я их говорю.

— Не стоит, — отрезаю я, резче, чем планировала, и снова обращаю взгляд на дверь. — Давай уже уйдем отсюда. Я ненавижу эту больницу.

Он кивает, и мы делаем последние шаги к выходу. Его рука тянется к ручке тяжелой стеклянной двери.

И в этот момент мир взрывается.

Дверь распахивается изнутри с такой силой, что Игорь едва успевает отпрыгнуть, прикрывая меня и ребенка собой. В проеме возникает мужчина.

Ему лет сорок, не больше. Одет хорошо, но небрежно — дорогая куртка нараспашку, дорогие же джинсы, словно он в спешке натянул на себя первое, что нашлось в гардеробе. Его лицо бледное, осунувшееся, глаза лихорадочно блестят. В одной руке он сжимает скомканную бумагу, другой он уже жестом отстраняет дежурную администратора, которая пытается его остановить.

— Где они?! — его голос гремит под сводами коридора, звенящий от адреналина и ярости. — Где опека? Я требую немедленно!

Он озирается, и его взгляд падает на нас. Вернее, на меня. На ребенка у меня на руках. Его глаза сужаются.

Что-то ледяное и тяжелое падает мне в желудок. Я инстинктивно прижимаю Амелию ближе, чувствуя, как по спине бегут мурашки. Она кряхтит во сне, недовольная давлением.

Игорь выходит вперед, его плечи напрягаются, поза становится защитной, готовой к конфликту.

— Вам что-то нужно? — голос низкий, предупредительный.

Незнакомец не удостаивает его взглядом. Он видит цель. Он проносится мимо, к двери, которую мы только что покинули. Он не стучит, а бесцеремонно врывается внутрь.

Мы застываем как вкопанные. Из-за двери доносится его громкий, срывающийся голос.

— Я получил результат! Смотрите! Читайте, если не верите!

Тихий, пытающийся урезонить его голос женщины-специалиста, которая только что выдала нам наши документы.

— Успокойтесь, гражданин, объясните…

— Объясню! — он почти кричит. — Я биологический отец этой девочки! Я требую немедленно прекратить этот цирк и отдать мне мою дочь!

Слово «биологический» режет воздух. Оно такое громкое, такое окончательное.

Я медленно, очень медленно поворачиваю голову к Игорю.

И замираю.

Его лицо… Боже, его лицо. Оно абсолютно пустое. Белое, как больничная стена. Все мускулы расслаблены, будто удар был настолько сильным, что выбил из него все — и душу, и разум, и способность чувствовать. Он не дышит. Он просто смотрит в ту дверь, широко раскрытыми глазами, в которых нет ничего, кроме полного, абсолютного недоумения.

Он выглядит потерянным. Совершенно потерянным. Таким я его никогда не видела. Ни в ссорах, ни в моменты краха его бизнеса, ни в день, когда я уходила. Это не боль. Это — уничтожение. Стирание фундамента, на котором он только что стоял.

Амелия тихо вздыхает у меня на груди, погруженная в беззаботный сон. Она не знает, что ее мир, который только начал обретать хоть какие-то очертания, снова рушится. Что вокруг нее ломаются жизни, рушатся стены, и двое взрослых людей, которые должны ее защищать, застыли в коридоре больницы, парализованные одним-единственным словом.

Глава 14. Игорь

Ощущение, что я нахожусь в каком-то параллельном мире. Там, где единственная сегодняшняя цель — добить и без того шаткое состояние.

В этом мире

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.