Развод в 44. Сквозь обман

Глава 16

— Я знаю, что ты пытаешься сделать, Герман.

Захожу в квартиру первой, со злостью бросаю связку ключей на тумбу — металлический звон пронзает тишину, эхом отдаваясь в пустых комнатах. Ключи отскакивают, царапают полированное дерево и, не удержавшись, с глухим звяканьем падают на кафель. Один из них, самый маленький, подскакивает и закатывается под комод.

Я выпрямляюсь, тяжело дыша, и чувствую, как напряжение пульсирует в висках.

— Да, и что же? — он облокачивается о дверной косяк, скрещивает руки на груди и смотрит пристально.

Ощущение, будто он пытается загнать меня в клетку, как зверька. Только я вот вижу прекрасно все его ходы — я знаю его слишком хорошо, чтобы не понимать происходящее.

— Пытаешься сделать меня виноватой, Герман. И у тебя ничего не выйдет.

— Илона, это всего лишь твои выдумки. Я признаю свою вину, но не вижу смысла разводиться. У нас хорошая семья, мы живем в достатке. А с остальным… разберёмся. Да ведь?

— Нет! — я вновь кричу. Потому что бесит! Бесит, что он делает из меня дуру. — Как я смогу закрыть глаза на то, что ты спал с другой? Герман, очнись! Как я должна это сделать? Мне больно, ты понимаешь? Ты сердце мне вырвал и растоптал.

— Я просто спал с ней, Илона, — он ударяется ребром ладони о дверь. — Но любви там нет. Я тебя всегда любил. Для мужчины измена — это другое... Вот если бы я проникся чувствами к той девушке — тогда да. А мне просто хотелось разрядки.

— А меня мало было, да? Или что, скажи мне, Герман? Что? Тело уже не такое красивое или, может, я стара для тебя? Хотя я вроде слежу за собой — морщин особо и нет, от меня приятно пахнет, волосы чистые, маникюр свежий. Что не так? Почему нельзя было со мной разряжаться? Ты никогда не жаловался на наш секс. Или притворялся?

Мне так мерзко всё это обсуждать, что меня колотит от отвращения. Но что было не так?!

— Нет, ты всё ещё желанна. Но есть вещи, которые я не хотел бы пробовать с тобой. Понимаешь?

— Нет, Герман, не понимаю. Что, например?

— Например, грубый секс, Илона. Очень жёсткий. Я же не стану тебя придушивать…

— Ты болен, да?!

— Ну вот видишь, — он всплескивает руками. — Вы, женщины, не понимаете, что мужчине важен разный секс. У всех есть фантазии. И да, сексуальные отклонения допустимы, если они не переходят грань. Я люблю грубо, и ты это знаешь. Мы пробовали с тобой — и что по итогу? Тебе не понравилось.

— И всё же я виновата…

Усмехаюсь горько. Всё это тошно.

Да, я знала, что Герман — ещё тот половой гигант. Что у него высокая половая конституция. Что для него секс — это важно. Поэтому я всегда старалась максимально сделать ему приятно, как и он мне. Но, оказывается, этого было недостаточно.

— Блядь, Илона! Ты вычленяешь из моих слов не то, что я хотел донести. Я виноват, слышала? Виноват. А теперь предлагаю всё забыть. Там стоит точка, возврата не будет. А вопрос с нашей сексуальной жизнью… мы решим.

Я запрокидываю голову назад и начинаю смеяться.

Иду на кухню, на ходу стягивая волосы в небрежный хвост — резинка то и дело выскальзывает из пальцев. Пальцы дрожат. Всё внутри кипит. Хочется раскрошить всё, что под рукой: швырнуть тарелки об пол, чтобы фарфор разлетелся по углам. Любимая чашка с синим ободком — в первую очередь. Пусть каждый осколок отлетит с глухим щелчком, пусть рассыпятся, как я внутри. И потом всё это — прямо к его ногам. Пусть наступит. Пусть хоть немного почувствует, как это — больно.

Хочу, чтобы ему было больно. Так же, как мне. Или ещё больнее!

Секса ему жёсткого захотелось, грубости ему мало.

Хотя, почему я удивляюсь — я же знала, за кого выхожу. Не за нежного мужчину. Не за романтика. Не за того, кто целует пальчики на ногах.

И всё же в нашей жизни были моменты нежности… Просто, видимо, это было нужно мне. А он тайно мечтал поставить меня раком.

Достаю из холодильника форель — холодная, скользкая, пахнет сырой водой и льдом. Мне нужно отвлечься, хоть чем-то занять руки. Бросаю рыбину в раковину, вода с глухим всплеском разбрызгивается по столешнице. Беру нож и с остервенением начинаю соскабливать чешую. Она летит в разные стороны, прилипает к пальцам, к рукавам, к плитке на фартуке. Руки быстро краснеют от холодной воды и грубых движений, но я даже не замечаю.

Герман успевает переодеться в домашнюю одежду, молча заходит на кухню и наливает стакан воды. Я чувствую спиной, как он наблюдает за мной.

Кладу рыбу на разделочную доску. Представляю, что это не форель, а он. И без раздумий — один резкий, точный удар. Голова отделяется, скатывается к краю доски.

Ни сожаления, ни колебания.

На моих плечах сжимаются сильные руки, от боли его прикосновений я сильнее стискиваю рукоятку ножа.

— Илона, мне жаль. Правда жаль.

Он утыкается носом мне в шею, вдыхает запах. А я так и стою, не шелохнувшись.

Внутри ураган из таких эмоций, что я даже не понимаю, как ими управлять.

Женская обида настолько страшна, что я сейчас без зазрения совести развернулась бы и воткнула ему нож прямо в сердце.

Закусываю до боли губы. Между лопатками от напряжения всё горит, спину тянет, как натянутую струну.

— Я знаю, что нам поможет пережить всё это…

Ничего нам уже не поможет, Герман. Ты всё испоганил.

— Что же? — и всё же я хриплю, задавая вопрос.

Просто интересно, на что его фантазия ещё способна. Что он там такого придумал.

— Давай родим малыша.

От шока я резко разворачиваюсь, и кончик ножа всё же задевает его торс, оставляя глубокий порез.

Герман резко отшатывается, прижимает руку к боку. Пальцы сразу окрашиваются в красное.

Он морщится, но молчит.

Я смотрю на нож, потом на него, и только тогда отпускаю рукоятку. Она падает на пол с глухим стуком. Руки резко становятся тяжёлыми, будто свинцом налились.

Глава 17

Смотрю на него ошалевшими глазами и в моменте не понимаю, что делать. Герман отшатывается и хватается рукой за бок. Его белая футболка мгновенно окрашивается в ярко-алый цвет. А меня начинает трясти. Руки дрожат. Держа их перед собой, я смотрю на них не в силах поверить, что я это сделала.

— Герман, — шепчу, вскидывая глаза на него.

Он морщится от боли, а я в прямом смысле, хватаюсь за голову. Шок настолько выносит меня за пределы реальности, что я не соображаю, что делать.

— Илона, принеси аптечку, — хрипит Баринов, поднимая футболку.

— Я не хотела… — шепчу я бессвязно.

Даже если я и была зла, намеренно причинить ему увечья… Я не сумасшедшая. Хоть и мою стабильность он не хило подорвал. Я бы никогда не смогла так поступить.

Позвоночник словно металлический штырь, а я, как пришибленная смотрю на эту кровь, что капает на пол.

— Надо в больницу, — наконец, мозг генерирует правильную мысль и понемногу включается несмотря на бушующий тремор во всём теле.

— Я сказал. Принеси аптечку. — чеканит он в приказном тоне, и, сглотнув, я всё же на ватных ногах выхожу из кухни.

По мере того, как приближаюсь к спальне ускоряюсь, а перед глазами всё ещё этот чёртов нож, который я не опустила, резко обернувшись.

Но здесь, пока я рыщу в небольшой тумбе, до сознания доходит. Я вспоминаю слова, что последовали от него за секунду до этого нелепого происшествия.

«Давай родим малыша»

Так он видит будущее, так он хочет восстановить нашу семью…даже не думая, что безвозвратно её уничтожил. Так просто?!

Лечь с ним в одну постель, заняться любовью, чтобы сделать ребёнка…проще простого, особенно когда тебя воротит от этого человека.

Дышу короткими вдохами, чтобы не давать панике и новой порции злости разыграться. Взяв чемоданчик, иду в сторону кухни.

Когда возвращаюсь, вижу, что Герман прижимает кухонное полотенце к порезу и, судорожно открываю аптечку.

— Дай, я осмотрю, — наконец, во мне просыпается холодный разум вместе с человеком, когда-то учившимся на медицинском.

— Ерунда, царапина. — озвучивает он, а я прикрываю глаза.

— Повторять я не стану, Баринов. Или обрабатывай сам. — спокойно отвечаю, демонстративно закрывая свою аптечку.

— Ладно… — спустя паузу мужчина всё же соглашается и отнимает руку с окровавленным полотенцем от раны.

Мою руки и затем присаживаюсь перед ним на корточки, чтобы рассмотреть, насколько глубоко остриё ножа его задело.

— Порез довольно глубокий, но навскидку ничего жизненно важного не задето, — глухо констатирую, собираясь промыть ему рану: — Сейчас будет щипать.

Честно, спустя десять минут после случившегося, я даже не знаю, чувствую ли я вину или нет.

Может быть, эта случайность совершенно не случайна. И та боль, которую он испытывает сейчас крохотный ответ на то, что чувствую я, пряча это за маской своей истерии.

Эдакая обратная связь от обманутой жены.

Собственная мысль заставляет усмехнуться, а затем я и вовсе смеюсь, видимо, таким образом, прогоняя весь этот стресс.

— Что ты нашла в этом забавного? — вскинув бровь, задаёт вопрос Герман, а я мотаю головой и ничего не отвечаю.

Вместо этого от души лью ему перекись водорода на рану и слышу, как он шёпотом матерится и закусывает кулак.

В той другой нашей жизни я бы подула, облегчив его муку, но не сегодня. Ещё больше вливаю раствора, намеренно нажимая по краям раны, чтобы хорошенько промыть.

— Илон! — цедит Герман, сверкая своим взглядом.

Поднимаю на него невинные глаза и вопросительно приподнимаю бровь.

— Может, хватит? Я понял. — озвучивает он, чуть морщась.

Неопределённо хмыкая, напоследок снова давлю на пузырёк. Но так как первая доза раствора уже прошла, сейчас боль уже не ощущается. А жаль.

— Я не специально это сделала, Герман, — коротко говорю.

Я могу быть отчаянной, он знает. Но не до такой степени. К тому же как бы я и что ни говорила, моя ненависть - это лишь результат того, что чувства не могут просто взять и исчезнуть в одно мгновение.

Никто не сможет прошептать заклинание и избавить меня от боли, любви, ненависти и отвращения. Это в любом случае есть, и да, сейчас всё то, светлое и искренне нежное, что я чувствовала к этому человеку, модифицировалось именно в эти чувства. Мерзкие и отвратительные, которые ты не хочешь чувствовать, но, чёрт возьми, испытываешь.

— Я знаю. — озвучивает он, когда я, промокнув рану салфеткой, пытаюсь заклеить бинт вокруг пореза.

К врачу ему в любом случае нужно. Только он определит необходимость того, нужно ли зашивать, а заодно и сделают укол против заражения.

— Запишись к врачу, — сделав заплатку из бинтов и пластыря, поднимаюсь с корточек.

Отхожу к столу, зная, что ему нужен отдых. Но я не оставлю его здесь, вызвав врача на дом, якобы мы продолжаем жить эту замечательную жизнь.

— Ты не ответила, — перебивает он меня, обходя и становясь передо мной.

Захлопываю крышку аптечки и поднимаю на него свой взгляд.

— Ответь, ты вообще в своём уме? — наконец, вполне серьёзно спрашиваю: — Как ты даже подумать можешь, что я лягу с тобой в одну постель? Что после предательства я буду хотеть от тебя детей?! Как тебе вообще это в голову взбрело?! Герман, окстись, пожалуйста! — в голосе даже слышится просьба, а звенящему напряжению я просто не даю перерасти в новую порцию скандала и криков.

— Ты любишь меня, Илона, — с тотальным превосходством усмехается он: — И я знаю тебя…твоё тело. — вскидывает бровь: — Считаешь, что я не сделаю так, чтобы ты потекла?! Не смогу заставить тебя стонать и извиваться подо мной?! — он морщится, придерживая бок, а я закрываю рукой глаза, считая, что это клиника.

Ничего не отвечая на эту ересь и схватив аптечку, двигаюсь обратно в спальню. Хлопаю себя по карману, проверяя наличие телефона и удостоверившись, что он со мной, незаметно выдыхаю.

Глава 18

Сейчас я не думаю, что идея пырнуть его ножом такая уж и плохая. По крайней мере, это сработало — он заткнулся. Но, конечно же, ненадолго. Он снова говорит.

Этот голос, когда-то родной, теперь звучит как скрежет по стеклу. И его слова срабатывают на меня не так, как он рассчитывает. Мне не хочется понять — хочется добить. Как он добивает мою нервную систему прямо сейчас. Все мои оставшиеся нервные клетки пляшут чечётку, бешено отбивая ритм паники, гнева и бессилия.

Я подлетаю к столу. На нём — моя любимая ваза. Когда-то в ней стояли цветы. От него. В те времена, когда я верила, что он способен на чувства. Сейчас ваза пуста. Как и я. Она как зеркало моего состояния — красивая снаружи, но абсолютно ненужная внутри.

Я действую, как в тумане. Всё происходит в состоянии аффекта — холодного, ледяного.

— Илон, я был не прав, — говорит он, стараясь звучать мягко, чтобы успокоить меня. — Надо было обговорить с тобой наш секс. Честно сказать, чего мне не хватает.

Серьёзно? Секс? Это всё, о чём ты думаешь, пока я стою на грани?

Я не отвечаю. Ладонь обхватывает вазу — тяжёлая, фарфоровая. Примеряю её на вес. Если метко попасть в голову — он должен упасть. Может, даже сотрясение. Или хуже. Опасно. Можно убить.

И это единственное, что меня останавливает. Сесть за убийство мужа такая себе перспектива.

Может, в колени? Поломать кости. Пусть почувствует, каково это — быть сломанным. Кости ведь не так жалко, как голову. Голова — это центр. Центр боли. Центр лжи.

— Мы можем всё изменить, Илош. Интимную жизнь. И малыш получится сам собой.

"Малыш".

Как мило. Он всё ещё верит, что говорит правильные слова.

Нет. Всё же лучше в голову. Чтобы больше никогда не заговорил.

Я разворачиваюсь резко, с силой. В глазах туман ярости. Сердце грохочет, как барабан перед казнью.

Я кричу. Громко, с надрывом, рычанием. И бросаю вазу.

Она летит — как мстительное проклятие. Но Герман успевает отскочить. Со звоном она бьётся о дверной косяк и падает к его ногам, разбиваясь на осколки. Белые, острые, как мои чувства.

Но она падает не только к его ногам.

Я поднимаю глаза. В дверях стоит Ян. Наш сын. В верхней одежде, с ключами в руке. И с выражением абсолютного ужаса на лице.

— Когда отец говорил про ваш романтик… — он замолкает, сглатывает. — Я не думал, что всё настолько серьёзно.

— Сынок… — Герман делает шаг вперёд, голос почти умоляющий. — У мамы нервный срыв. Мы разберёмся. У тебя что-то случилось? Почему ты приехал?

— Хорошо, что приехал, отец. Вы тут устроили… чёрт знает что. А если бы поубивали друг друга?..

Он смотрит на осколки, потом на меня.

— Мама бы не стала бросать в меня вазу. Она знала, что я увернусь.

Нет. Я надеялась, что попаду.

— Я же говорил, что на днях заеду, не помнишь?

Он смотрит на меня. Глубоко. Тревожно.

— Мам… Ты в порядке?

Герман бросает на меня взгляд, в котором — предупреждение. Молчи. Не впутывай сына.

Но я не молчу.

Я не обязана больше молчать.

— Отец хочет кое-что тебе сказать.

— Да? — Ян вскидывает брови. — Что такое?

Герман стискивает кулаки. Он в бешенстве. Но не потому, что я что-то разрушила. А потому, что контроль ускользает.

— Мы с мамой решили… завести ещё одного ребёнка.

Он говорит это, будто бросает бомбу, за которой должна следовать тишина и слёзы умиления.

Я молчу. Рот приоткрыт. Глаза — в шоке. Как он смеет?

— Ого, — Ян усмехается. — Неожиданно.

— Мы просто… переживали, как ты отреагируешь. Всё-таки ты у нас один.

— Да я только рад за вас, честно. Мам? А ты чего молчишь?

И правда. Чего я молчу. Давай, Илон, соберись. Дышу глубоко, стараясь делать ровные вдохи и выдохи, но по ощущениям — полная хрень.

— У мамы гормоны, — кидает Герман. — Она потому и сорвалась. Всё будет хорошо.

Ян снова смотрит на меня.

— Мам?

Всё. Я наконец нахожу точку опоры, немного успокаиваюсь внутренне, хотя меня всю трясёт.

— У твоего отца любовница.

Герман со свистом выдувает воздух. А что ты думал, я буду сейчас молчать и плясать под твою дудку? Нужен ребёночек. Иди к своей Сонечке. Идиот.

Глава 19

Ян на одну секунду буквально теряется от неожиданного заявления. А я выдерживаю на себе взгляд Германа.

Напряжение в воздухе трещит, словно рвущиеся швы на одежде. Как в замедленной съёмке наблюдаю, что Ян медленно сводит брови к переносице и также медленно поворачивается в сторону отца.

Наш сын с характером. А точнее, он сочетает в себе качества нас обоих. И эта смесь получилась, мягко говоря, ядерной.

Герман, играя желваками по лицу, переводит глаза на сына.

— Мы сами разберёмся, Ян, — предостерегающе озвучивает мой лишившийся рассудка пока еще муж.

На что Ян с мнимым удивлением вскидывает брови.

— С чем тут разбираться? — сын делает шаг к отцу, вставая напротив: — Скажи.

— Так, — Баринов тычет в лицо Яна пальцем: — Пыл поумерь и стойку убери. — указывает сыну рукой на то, что тот стоит, расставив ноги: — Тебя это не касается.

Ян смотрит на отца исподлобья, а я начинаю волноваться, как бы они не выбесили друг друга. Однако, кажется, именно это и есть цель Германа. Чтобы вывести из себя всех. Потому что если сейчас он будет указывать единственному сыну на деньги, как и мне, то это точно станет началом потасовки.

Может быть, не нужно было писать Яну СМС, чтобы он срочно приехал. Но я осознаю, что сейчас одной мне с этим незнакомым человеком, в которого превратился Герман, не справиться.

— Это ты так решил?! — чеканит в ответ сын: — Что ты от неё сейчас хочешь?

— Ян, — как бы снисходительно начинает Баринов: — Это была ошибка, и я пытаюсь донести до твоей матери, но… — оборачивается на меня: — Она не понимает.

Усмехаюсь, скрещивая руки на груди. Я просто хочу, чтобы он исчез. По щелчку пальцев: раз, и нет этого подлеца.

— Ошибка... Всего-то, — вижу, как отводит взгляд в сторону сын и усмехается.

А в следующую секунду наблюдаю, как с молниеносной скоростью кулак Яна прилетает в лицо Баринова.

От неожиданности вскрикиваю, а Герман отшатывается, и его голова от силы удара поворачивается в сторону.

— Ты охренел?! — ревёт Баринов на всю кухню: — Вспомни, чёрт тебя дери, где ты сейчас и кто ты! Благодаря кому! — орёт оттого, что его авторитет не то, что даже пошатнулся.

Он в натуральной заднице.

— Не смей кичиться деньгами перед ребёнком, — вступаю я, пытаясь сохранять своё спокойствие.

— Ма, не надо. Иди в комнату, я сейчас приду…

— Отлично! — цедит Баринов: — Считаешь нормальным, что этот ребёнок ударил меня?!

Я даже не пойму, на жалость он давит или это очередной взрыв абсурда от этого человека, как и с малышом.

— Тебя послушать, Баринов, так ты ангел… — с удивлением я проговариваю, глядя в его, налитые бешенством глаза: — Случайно встретил шлюху, случайно переспал…но только потому, что жены недостаточно было. Не разделяет она, дурная, твоих интересов. Других причин, конечно же, нет. А наш сын, значит, неблагодарный, потому что хочет защитить свою мать… И только ты, Герман, золотой мужчина, самому то не смешно? — смотрю на него, качая головой.

Внутри ощущаю противоречивое спокойствие. Может быть, потому, что сын здесь, а может быть, я просто устала. Устала от этого дня, от этого человека и его идиотских доводов.

— Тебе, отец, лучше убраться отсюда, пока я не добавил, — решительно добавляет Ян: — Сейчас вы не решите ничего. И сомневаюсь, что общее решение теперь вообще будет.

— Ещё и угрожает, — усмехается со злостью Герман: — А то, что твоя мать меня пырнула, не хочешь узнать?! Всадила в меня нож!

Он указывает на окровавленное пятно, которое сын явно увидел, но, видимо, посчитал, что мы здесь сошли с ума и действительно дерёмся.

— Я случайно! — практически перебиваю Баринова: — Если бы ты думал, что несёшь, этого бы не случилось…

Ян явно пребывает в шоке, и я вижу, как переводит вопросительный взгляд на меня.

— Если бы мама хотела этого, то вонзила бы тебе нож или в сердце или в пах, — в ответ выдаёт Ян: — Так что эта случайность…

— Сыграет весомую роль в суде! — огрызается Герман с шипением.

Видимо, рана даёт о себе знать в особенности, учитывая, что мужчина явно в тихом бешенстве. Не было бы этого пореза, убеждена, мы бы видели совершенно иную картину.