Рагнарёк, или Попытка присвоить мир

– Кто вы?

– Афина. Я играю Василису в сериале.

Я воззрился. Во-первых – Афина. Я знал, что у нас есть актриса по имени Афина, но когда вот так вслух… Ну да бог с ним. Во-вторых, она играла главную женскую роль. Обычно актеры так и говорят – главная роль. Им важно, что она главная. Афина так не сказала, и это мне тоже очень понравилось. Объяснюсь. Сегодня был ее первый съемочный день, она замерзла, вот я ее и не узнал. Замерзший человек и человек в портфолио все-таки два разных человека.

Я ответил:

– А я Олег. Я придумал Василису.

А потом добавил:

– Как, собственно, и весь сценарий.

Добавил и тут же об этом пожалел. Афина не подчеркнула, что она актриса главной роли, а я зачем-то подчеркнул, мол, сценарист. Подчеркнул и поморщился. А она улыбнулась с такой иронией, с таким пониманием, что… я не знаю. За такое я и люблю жизнь. Идешь такой по Чечне, ищешь сигаретку и – хоп – натыкаешься на большого человека, с которым вы одинаково… нет, не думаете, чувствуете?

– Олег, у вас такое лицо… О чем вы задумались?

Это Афина вывела меня из ступора своей детской непосредственностью. Я отреагировал, как подросток.

– Мне кажется, вы большая.

– Экзистенциально?

– Конечно.

– Ну, я люблю «Илиаду»…

Мы переглянулись и вместе рассмеялись. Очень естественно у нас это получилось. Хотя не с каждым человеком получается естественно рассмеяться. Мы рассмеялись, и я поправил ее плед. Аккуратно, не касаясь тела, но все же медленно и как-то нежно. В ту же секунду мне показалось, что Афина может подумать, будто я к ней подкатываю. Я этого не хотел. То есть я не хотел, чтоб она подумала, будто я подкатываю к ней как к девушке, а не как к человеку. Будто мне нужен от нее только секс. Я не хотел ее оскорбить ни объективацией, ни примитивностью. Поэтому я откланялся и ушел.

На следующий день в Чечне светило солнце. Мы случайно встретились с Афиной на фудтраке, а дальше пошли вместе, ничего не имея в виду, без особых на то причин. Вы замечали, что идти вместе хорошо именно тогда, когда нет особых причин? Мы провели вдвоем несколько часов: исследовали все башни и башенки поселка Хой, любовались видами и много фотографировались. Точнее, я фотографировал Афину по ее просьбе. Она строила объективу рожицы и принимала забавные позы. Мы обсудили длину ее ног, а еще важность длины ног для всех современных женщин. Вскоре разговор превратился в попытку дать определение современной женщине, а потом и современности. В конце концов мы попытались дать определение жизни. Я предложил воспользоваться апофатическим подходом. Понесло меня, чего уж тут. Афина посмотрела на меня с юмористическим интересом и спросила:

– А чем тебе не угодил катафатический? Уж не тем ли, что он не апофатический?

Я рассмеялся. Объяснюсь, вдруг кто не в курсе. Катафатический метод – это если б мы перечислили то, чем жизнь является, ее приметы, признаки. Апофатический – это перечислить то, чем жизнь не является, чтобы с помощью исключений прийти к тому, чем жизнь является. Было весело. Да и почему-то произносить эти мудреные слова, жевать их и пережевывать в присутствии друг друга было приятно.

Высота некоторых башен и шаткие лестницы побуждали меня подавать Афине руку, а иногда и обхватывать ладонями за талию, как бы подсаживая. Первое прикосновение к ней, пусть и в рамках этикета, далось мне непросто. Не то чтобы прикосновение обязывает, скорее, оно сразу обоим о чем-то говорит. О чем-то таком, чего не скажешь словами, не передашь взглядом. А еще в этой тактильности есть риск быть неверно истолкованным. Но больше всего я боялся взять Афину за руку и понять, что мне нравится держать ее за руку. Потому что если тебе нравится держать кого-то за руку… Во-первых, я женат. Во-вторых, Афина младше меня на пятнадцать лет. Она могла бы быть моей дочерью. Может, в этом все дело? Одиннадцать лет назад я потерял сына и с трудом это пережил. А тут Афина, замерзшая и голодная, в романтическом месте, и я, такой большой и сильный, сценарист, креативный продюсер. Или это кризис среднего возраста? Или это все вместе? Невероятно ведь пошло, невероятно. У меня и зубов-то почти нет. С чего я вообще решил, что могу быть ей хоть сколько-то интересен как мужчина? А если интересен? Если, например…

– Олег, у тебя опять такое лицо… О чем ты думаешь?

Действительно, о чем?

Афина сидела в бойнице башни, обхватив колени руками, и улыбалась. Ветер ласково трепал ее длинные русые волосы, а солнце подсвечивало со спины.

– Ты как ангел. Из-за солнца… оно… Ты только не подумай…

– Я и не думаю.

– Если хочешь… Мы могли бы вечером поужинать. Вдвоем.

– Я хочу.

У вас так бывало – все внутри кричит, что вы совершаете глупость, небо кричит, солнце, стены, земля, а вы все равно ее совершаете? Не хотите даже, не желаете, понимаете все прекрасно, но… Я будто в падающем самолете оказался. Знаю, что он падает, знаю, что это неправильно. Но он падает, и это неправильно. Но он падает…

Мы договорились встретиться в ресторане при отеле в девять вечера. В семь вечера мне позвонила жена. Я ее люблю. Она меня из такой тьмы вытаскивала… Я ее люблю. Жена спросила, как у меня дела, как прошел день, что нового, не заболел ли я, сказала, что она по мне сильно скучает. А я стоял и смотрел на две рубашки, разложенные на кровати, и выбирал наилучшую. В конце концов, жене не обязательно знать про Афину, тем более что и знать тут нечего. Просто ужин, просто беседа. Между актрисами и сценаристами такое сплошь и рядом. Невинность. Выдумывать просто не надо. Не надо, и все. Это не грех, не прелюбодеяние. Обычный ужин.

Перед ужином я решил на всякий случай помыться. Не чтобы что-то, а как бы вообще. В ванне, а мне достался номер с ванной, а не с душевой кабиной, которые я не люблю… Только не подумайте ничего. В ванне я нечаянно представил Афину, а потом специально жену. А потом я подумал, что если я, например, снова представлю Афину… Понимаете, я уже две недели не был с женщиной, а для меня это долго. Я вообще тринадцать лет ни с кем не был, кроме жены. Но не потому, что я верный и хороший, а потому, что я три года в библейской школе проучился и раньше очень сильно Христу верил и Новому Завету. Поэтому, даже когда я хотел с другой женщиной переспать предательским образом втайне от жены, у меня член не вставал от чувства вины. Так ни разу и не встал. Два раза не встал то есть. А на жену постоянно встает. Это тоже все как-то само, без участия головы. Видимо, я таким уродился. Так вот. Я представил Афину и вдруг подумал, что если я ее и дальше буду представлять, то скоро как бы разрешусь от бремени и, может быть, охладею к ней, познав ее… ну, в известном смысле. То есть… Малой кровью. Здесь и сейчас, отчасти понарошку, но отчасти и по-настоящему. Приличный человек позвонил бы ей, сказался больным и отменил бы ужин, а я поступил так, как поступил. Обычно руки не успевают за головой, а тут голова не успевала за рукою. Мне было очень стыдно и очень хорошо. Я ни о чем не жалел. А если и жалел, то ради самого этого чувства, которым странно насладился. Так, наверное, преступник наслаждается тем, что его не поймали, что он всех обхитрил, хоть и поступил плохо.

После ванны я оделся, надушнялся и спустился в ресторан. Афины нет. Я сел за столик и стал изучать меню. Тут звонит Афина и говорит, что слегла с температурой. Я сразу подумал, что она не хочет меня видеть, и даже пережил падение не самого тяжелого камня с души. С этим я поторопился.

– Ты мог бы купить «Терафлю» и принести мне. Я в семнадцатом номере. И градусник еще.

– У тебя точно температура? Как ты без градусника…

– Олег, я вся горю.

– Бегу.

Я, конечно, не побежал, но зашагал довольно быстро, купил все необходимое и пришел к Афине в номер. Она открыла мне, завернувшись в одеяло. Я увидел босые ступни. Ногти были накрашены алым. Сочным алым. Кровавым. Этот цвет контрастировал с ее мраморной кожей. Ее ноги произвели на меня оглушительное впечатление. Афина легла в постель. Я сел возле нее на краешек кровати.

– Потрогай мне лоб, я вся горю.

Я положил ладонь ей на лоб.

– Кто же рукой трогает? Трогай губами.

Я склонился над ней и прижался губами к ее холодному лбу, потом к губам, щеке, векам, носу, шее, груди, животу, ногам… Конечно, ничего этого в помине не было. Я это все себе напредставлял, пока ходил в аптеку. А написал я это, чтобы вы лучше поняли мое состояние и то, что хитрость в ванной мне не помогла. И еще, что я всегда и все представляю с мелкими правдоподобными подробностями, вроде цвета лака для ногтей, отчего, с одной стороны, сам в свою брехню верю, а с другой – постоянно разочаровываюсь, потому что реальность редко дотягивает до моих выдумок.

Я поднялся к Афине, обуреваемый желаниями. Я ждал всего, чего угодно, но не того, что она чуть приоткроет дверь, заберет пакетик с лекарствами, тихо скажет: «Спасибо» – и тут же закроет дверь. Помню, я стоял, смотрел на дверь, смотрел на дверь, смотрел на дверь, смотрел на дверь, смотрел на дверь, а потом зачем-то достал член и нассал на нее. В смысле, нассал на дверь. Я ссал, а моча никак не хотела заканчиваться. Тут дверь открылась, я увидел Афину и упал в обморок ей под ноги. Вот опять я наврал. Нет, я смотрел на дверь, но вовсе на нее не писал, я бы такого никогда не сделал. Мне даже слово «нассал» писать неприятно, но я все равно, конечно, загрустил. А когда вернулся к себе и лег спать, то перед сном стал нечаянно представлять, как сложилась бы наша с Афиной жизнь, если б наша с Афиной жизнь сложилась. В этих приятных и тревожных фантазиях я уснул.

Сноски